Жанр: Электронное издание
Melirin4
...видел ее позавчера в последний раз, бегала по лестнице в свой
номер вверх-вниз как ни в чем не бывало.
- Ну хоть какие-то новости, - сказал глухо Тартищев и, сняв с головы
фуражку, протер голову носовым платком. Потом посмотрел на возникшие в небе
кучевые облака. - Опять солнце палит, к вечеру точно дождь будет.
- Чем прикажете заняться? - спросил Вавилов.
Тартищев оглянулся на Лямпе и Ольховского.
Жандарм, судя по выражению лица, что-то выговаривал Ольховскому, и,
кажется, не совсем вежливо. Тот стоял понурив голову, бросая в ответ
короткие фразы.
Видно, пытался оправдаться.
- Милые бранятся, только тешатся, - усмехнулся Тартищев, но на своих
агентов посмотрел серьезно. - Ты, Иван, займись Мамонтовым, а Поляков и
Корнеев... - Он вдруг замолчал и побледнел, устремив взгляд за их спины.
Агенты, как по команде, обернулись. Не разбирая дороги, вниз по склону
летела растрепанная, без шляпки, вся в копоти и саже Лиза Тартищева, а за
ней, подобрав пышные юбки, едва поспевала Анастасия Васильевна Синицына в
зеленой бархатной амазонке и с хлыстом в руках.
Тартищев сердито чертыхнулся и произнес севшим от волнения голосом:
- Господи, Лизка! Отыскалась пропажа!..
И в этот момент Алексей ухватил боковым зрением полный ужаса взгляд
Ольховского, устремленный на Лизу. Начальник охранного отделения отступил
за спину Лямпе и растерянно завертел головой по сторонам, словно искал
более надежное укрытие...
Глава 27
Лиза тараном прошла сквозь оцепление жандармов и, подхватив под локти
Ольховского, оттеснила его к пролетке, возле которой двое санитаров
укладывали тело Калоша на носилки. Девушка бросила взгляд на труп,
судорожно всхлипнула и, неожиданно размахнувшись, влепила пощечину
начальнику охранного отделения.
Ольховский отпрянул от нее и, зацепившись ногой за носилки, непременно
свалился бы на труп, если бы один из санитаров не удержал его, ухватив за
плечо и оторвав при этом погон.
- Лиза! - рявкнул Тартищев и устремился было к дочери, но Анастасия
Васильевна удержала его за руку и приказала:
- Стойте, Федор Михайлович! Лиза знает, что делает!
Ольховский тем временем оттолкнул Лизу от себя, и теперь они стояли
друг против друга, как два петуха, только что отведавшие шпор противника:
Лиза - сжав кулаки, а Бронислав Карлович - отдуваясь и норовя пристроить
погон на прежнее место.
- Вы мерзавец! - звонко выкрикнула Лиза и сделала шаг в сторону
Ольховского. - Вы гадкий и противный! Вы... - Она опять всхлипнула и
продолжала с еще большим гневом:
- Это вы заперли меня в этой мерзкой сторожке! Я чуть не сгорела по
вашей милости! - Она вытерла глаза кулаком, отчего на лице появилась жирная
черная полоса, и заплакала навзрыд. Потом опустилась на колени перед
мертвым Калошем и, подняв голову на Ольховского, опять выкрикнула:
- Это вы его убили, Бронислав Карлович!
- Что ты мелешь, дура? - Ольховский пришел в себя и, окинув девушку
брезгливым взглядом, процедил, почти не разжимая губ:
- Поезжай домой, выпей брому, истеричка! - И взглянул поверх ее головы
на Тартищева. - Что вы, надворный советник, застыли пнем! Забирайте свою
дочь и везите домой, пока я не принял действенные меры!
Лиза вновь вскочила на ноги и обратила свой взор на ошеломленного
Лямпе.
- Александр Георгиевич, немедленно арестуйте его, - она ткнула пальцем
в сторону Ольховского, - это он похитил меня, когда я приехала вчера в
цирк.
Обманом посадил в свой экипаж и увез в лес. Негодяй! - топнула она в
ярости ногой. - Рот мне какой-то тряпкой заткнул, руки связал!..
- Постойте, постойте, Елизавета Федоровна, - недовольно скривился
Лямпе, - охолоните чуток, увезли вас из цирка ради общего блага, иначе вы
таких бы дел натворили...
Неожиданная реплика жандарма заставила Алексея перевести дыхание. И он
сообразил, что застыл с открытым ртом с той секунды, как увидел Лизу на
откосе. Он бросил быстрый взгляд на стоящего рядом Вавилова, узрел ли Иван,
с каким дурацким видом он наблюдает за творящимся на берегу безобразием. Но
тот уставился на Лизу с гораздо большим изумлением и тоже с открытым ртом.
Алексей успокоился и оглянулся на Тартищева. Синицына продолжала удерживать
его за локоть.
- Отпустите меня, - сказал он сердито и, выдернув руку из ее ладоней,
направился к Лямпе. Остановившись напротив жандарма, Тартищев сцепил пальцы
за спиной и подчеркнуто спокойно произнес:
- Извольте объяснить, господин штаб-офицер, ради какого общего блага
произошло похищение моей дочери?
Маленькие глазки Лямпе трусливо забегали. Усы встопорщились, а лицо
пошло багровыми пятнами. Он словно сжался в комок и, оглянувшись на
Ольховского, торопливо, сквозь зубы попросил:
- Ради бога, Федор Михайлович! Я вас умоляю, увозите Лизу! Я вам все
объясню в управлении. - Он пробежался мгновенным взглядом по склону, где
количество зевак основательно увеличилось, и добавил:
- Вы ведь не хотите, чтобы нам перемывали кости?
Зачем вам скандал? - И повторил:
- Умоляю вас, срочно увозите Лизу. Нам пришлось пойти на такие меры,
чтобы не сорвать операцию...
Он произнес еще несколько фраз уже шепотом, отчего Тартищев побагровел
и подошел к Лизе, опустившейся на колени перед носилками. Продолжая
всхлипывать, девушка то и дело проводила ладонью по щекам, размазывая слезы
вперемешку с копотью.
Склонившись к дочери, Федор Михайлович мягко обнял ее за плечи, помог
подняться и молча повел по набережной, потом вверх по склону, к
видневшемуся чуть дальше арки экипажу с привязанной к нему серой в яблоках
лошадью.
Синицына, подобрав юбки, последовала за ними.
И Алексей понял, что экипаж принадлежит вдове, так же как и лошадь под
дамским седлом, на которой она, видимо, совершает прогулки верхом.
Тартищев пропустил женщин вперед, но перед тем, как исчезнуть в дверях
кареты, обернулся и приказал:
- Алексей - со мной! Иван - живо в тюрьму!
Корнеев остается здесь! Доложить обо всем в восемнадцать ноль-ноль!
Лиза, прижавшись к отцовскому плечу, притихла, лишь изредка всхлипывая
или молча, кивком, подтверждая слова Синицыной, которая взялась
рассказывать, что же на самом деле произошло с девушкой за сутки с момента
ее исчезновения из дома.
Анастасия Васильевна сидела рядом с Алексеем, и он разглядел, что руки
у нее исцарапаны не меньше, чем у Лизы, а нарядная амазонка прожжена в
нескольких местах. Белые кружева, обрамляющие шею женщины, почернели от
сажи и копоти. Запах дыма от женской одежды в карете ощущался гораздо
сильнее, чем снаружи, и поэтому рассказывать вдова стала не с начала, а с
конца...
- С утра я выехала на рудник проведать тетушку, - пояснила она, глядя
на Тартищева. И, как заметил Алексей, на протяжении всего рассказа она не
сводила глаз с Федора Михайловича, а тот словно нарочно отводил взгляд в
сторону, хотя слушал внимательно, не пропуская ни единого слова. Алексей
это понял по тем редким, но существенным замечаниям и вопросам, которые
делал его начальник в разговоре с Анастасией Васильевной.
- Со мной были четыре лакея и Малаша, - продолжала женщина, - они
ехали на телегах за каретой.
Я везла в подарок церковноприходской школе книги, кое-какую мебель и
учебные пособия, а также фортепьяно. Оно хоть и старенькое, но все -
радость детворе! - Женщина едва слышно вздохнула. - С десяток верст по
прохладе я всегда еду верхом, а потом перехожу в карету, но в этот раз
решила обогнать обоз и несколько срезать путь по старой дороге до Елового
Лога. Там когда-то была смолокурня моего отца, и мне захотелось проехать
мимо, посмотреть, осталось ли что-нибудь из построек.
- Когда вы бывали там в последний раз? - быстро спросил Тартищев.
- Уже и не помню, лет восемь, а то и десять назад, - ответила
Анастасия Васильевна. - Я постоянно езжу этой дорогой на рудник и про
смолокурню даже не вспоминала, а тут словно подтолкнуло что-то свернуть в
Еловый Лог. - Она опять вздохнула. - Запах гари я услышала за версту, но
решила, что это горят костры, на которых варят смолу. Подумала, что там
люди, и еще неизвестно какие... - Она стиснула ладони и виновато посмотрела
на Тартищева. - Словом, как-то неуютно мне стало и захотелось вернуться
назад. Но тут над лесом поднялся столб дыма, и я услышала слабый, но такой
отчаянный крик. Мне показалось, что закричал или заплакал ребенок. И я уже
ни о чем больше не думала, развернула лошадь и поскакала на крик. К
счастью, я подоспела вовремя. Лизе удалось выбраться на карниз крыши из
чердака сторожки, куда ее упрятал Ольховский на пару с венгром, но руки у
нее были связаны, и ей никак не удавалось сбить пламя со своего платья... -
Синицына кивнула на приличную дыру с обгоревшими краями, зиявшую на подоле
Лизиного платья. - Вдвоем мы справились с огнем, я развязала веревки на ее
запястьях и с несказанным удивлением узнала, что Лиза - ваша дочь, Федор
Михайлович!
Она немного странно посмотрела на Тартищева, и тот вновь быстро отвел
взгляд в сторону.
- Премного вам благодарен, Анастасия Васильевна, - произнес он слегка
охрипшим голосом, по-прежнему стараясь не смотреть на женщину, и еще теснее
прижал дочь к себе, - кроме Лизы, у меня никого не осталось...
- Она у вас молодец! - Синицына смущенно улыбнулась. - Я бы непременно
растерялась. - Она помолчала мгновение. - Ума не приложу, зачем Ольховскому
было похищать ее? Лиза говорит, что они с венгром вели себя как старые
приятели, и венгр, похоже, иногда говорил с ним в приказном тоне. По
крайней мере, связать Лизу и заткнуть ей рот тряпкой - идея не Ольховского,
а Калоша.
- Как ему удалось заманить тебя в коляску? - Тартищев строго посмотрел
на дочь.
- Брониславу Карловичу? - переспросила Лиза.
Выпрямившись на сиденье, она поправила волосы и, одарив отца угрюмым
взглядом, пробурчала:
- Он сказал, что должен немедленно отвезти меня в лазарет.
Вас, мол, тяжело ранили... - Она вновь судорожно всхлипнула и
уткнулась лицом в отцовское плечо. - Я к этой коляске бежала, не чуя ног
под собой. А там Стефан с какой-то тряпкой. Он тут же прижал ее к моему
лицу. Запах ужасный! Я потеряла сознание. Очнулась уже в сарае, на чердаке,
а может, это заимка какая разрушенная, точно не знаю. Бронислав Карлович и
Стефан о чем-то совещались внизу. Больше, конечно, спорили и, кажется,
упоминали про ювелирный магазин... Я стала кричать, тогда они меня связали
и заткнули рот тряпкой. Я чуть не задохнулась... Правда, Стефан меня
уговаривал вести себя благоразумно, дескать, они не станут держать меня
здесь слишком долго и скоро отправят домой. А Бронислав Карлович все время
ругался и называл меня дурой и чертовым семенем. И еще я слышала от него,
что Тартищев должен непременно клюнуть на удочку...
- Тебе все понятно? - посмотрел Тартищев на Алексея.
- Абсолютно, - кивнул головой Алексей, - они хотели на время отвлечь
ваше внимание от цирка, чтобы вы занялись поисками дочери, а они могли
спокойно ограбить магазин Басмадиодиса и скрыться. Но откуда им было знать,
что Никита решит прикрыть Лизу и не сообщит вам о ее побеге.
- А я и не собиралась никуда убегать, - вздохнула Лиза и виновато
посмотрела на отца. - Просто хотела узнать, как быстро вы меня хватитесь, и
потому написала записку.
- И переполоху наделала выше крыши, - не менее тяжко вздохнул Тартищев
и вновь обратился к Алексею:
- Что ты думаешь по поводу Ольховского?
- Не думаю, что он их сообщник. Наверняка охранка работала параллельно
с нами, а Калош был их агентом.
- Все к тому идет, но зачем тогда ему убивать венгра? - Федор
Михайлович повернулся к Лизе. - С чего ты взяла, что именно Ольховский убил
Калоша?
Девушка пожала плечами.
- Вечером в самый дождь они уехали вместе, а под утро прискакал на
лошади один Стефан. Я узнала его по голосу. Он зашел в сарай и принялся
что-то передвигать, потом что-то уронил и выругался. Я начала стучать по
потолку, чтобы он обратил на меня внимание. Но он только крикнул, кажется:
"Потерпи, Лиза!" или "Подожди!". После этого вышел на улицу. И тут снова
кто-то подъехал. Я подошла к окошку чердака, но на улице было еще пасмурно,
да и туман мешал.
Я только и разглядела, что это мужчина. Он принялся хватать Стефана за
грудки, что-то говорить, похоже, ругался, но очень невнятно, потом ударил
его чем-то по голове, и тот упал. Он подхватил его под мышки и куда-то
потащил. Затем вернулся, поднял что-то с земли и ушел. Я боялась, что он
вспомнит про меня, и затаилась... Присела на корточки под окном. Потом
чувствую, дымом откуда-то наносит. Я выглянула наружу, смотрю, тот же самый
дядька быстро уходит в сторону леса, а внизу под стеной костер
полыхает... - Она поднесла руки к лицу. - Я чуть с ума не сошла от страха.
Кое-как тряпку выплюнула и стала кричать.
Дверь, что с чердака ведет, на замок изнутри была закрыта, я не смогла
ее открыть. А дыму уже под самые стропила. Я раму ногой выбила. Смотрю, а
из лесу женщина на коне скачет... На землю спрыгнула и лесину с сучками к
карнизу тянет. Я в дыру кое-как протиснулась и по этой лесине вниз
спустилась... Потом меня Малаша молоком отпаивала, потому что я много дыма
наглоталась!
- И что ж, этот человек действительно был похож на Ольховского? -
спросил Алексей.
- Не знаю, - виновато улыбнулась Лиза, - я его больше со спины
видела. - Хотя нет, - встрепенулась вдруг она, - он выше Ольховского и в
плечах шире. И еще , ходит как-то странно, - добавила она тихо. -
Переваливается, точно утка. То ли нога у него одна короче, то ли хромает...
Нет, - произнесла она более уверенно, - на Ольховского он не похож. - Она
посмотрела на отца. - Вы уже догадываетесь, кто это был на самом деле?
- Да уж, - ответил тот неопределенно и приказал:
- Алексей, я еду в управление, а ты отвези Лизу домой, а потом
возьмешь извозчика и проедешь до смолокурни. Надеюсь, Анастасия Васильевна
сумеет объяснить тебе дорогу.
- Попробую, - улыбнулась женщина и с некоторым вызовом посмотрела на
Тартищева. - Вероятно, вы считаете меня этакой гусыней, глупой и
полуграмотной, Федор Михайлович? Вы ошибаетесь, я получила хотя и домашнее,
но очень даже приличное образование.
Тартищев смешался.
- Ну что вы, Анастасия Васильевна, я вовсе не считаю вас гусыней
и... - Он замялся, подыскивая слова, и неловко улыбнулся:
- Я вообще-то хотел попросить вас проводить Алексея до смолокурни, но
вижу...
- Ничего вы не видите, Федор Михайлович, - твердо произнесла
женщина, - я обязательно провожу Алексея Дмитриевича, но у меня есть одна
просьба. - Она бросила беглый взгляд на Лизу. - Если ваша дочь согласится,
я могу взять ее с собой на рудник.
И ей, и мне веселее будет, да и вам меньше беспокойства... Места там
замечательные! Верхом будем кататься, на покосы съездим... На горячие
ключи...
Лиза мгновенно выпрямилась и умоляюще посмотрела на отца:
- Папенька...
- Ладно, чего уж, - неожиданно быстро согласился Тартищев и вдруг
весело улыбнулся. - Вы, гляжу, уже заранее сговорились? Ладно уж, отпущу, -
повторил Тартищев и погрозил Лизе пальцем, - но смотри у меня...
Девушка обняла его за шею, чмокнула в щеку, и деловито произнесла:
- Мне надо помыться, переодеться, а вещи собрать - раз плюнуть! - И
тут же не преминула съязвить:
- Радуйтесь, Алексей Дмитриевич, перестану вам наконец докучать и от
разговоров с папенькой отвлекать!
Алексей хмыкнул, но ничего не ответил, подумав, что этого ему, видно,
и будет недоставать. Перепалки с Лизой, как ни странно, не угнетали его, а
были вроде ледяного душа: бодрили и закаляли...
Федор Михайлович Тартищев, склонив крупную голову, изо всех сил
пытался сдержать себя, чтобы не взорваться, прежде чем Лямпе закончит свою
обвинительную речь. Штаб-офицер бегал взад-вперед по кабинету, протоптав
уже заметную для глаз дорожку на поверхности роскошного персидского ковра.
Шпоры его глухо побрякивали, а перетягивающая грудь и живот портупея
натужно скрипела, когда жандарм делал мгновенный поворот налево, чтобы в
очередной раз выбросить в лицо Тартищеву залп уничижительных тирад.
- Вы, надворный советник, до безобразия самонадеянны и потрясающе
безответственны! - Лямпе, казалось, готов был сжевать собственные усы от
ярости. - Объясните, на каком основании вы влезли в политическое дело? Вам
бы все кулачищами махать да сапожищами топтать! Такое дело загубили! - Он
схватился за голову. - Мы их связи, явки, доверенных людей уже полгода
отрабатываем! Такие деньги вбухали! Таких агентов положили! И все
насмарку! - Он остановился напротив Тартищева. Нервно вздернув подбородок,
окинул негодующим взглядом безмятежно на него взирающего начальника
уголовной полиции. - Вы отдаете себе отчет, что натворили? Нам осталось
совсем немного, чтобы выйти на тех людей, которые помогли бежать Завадской
и Мамонтову с каторги!
Мы почти накрыли это паучье гнездо, и тут вы со своей
самодеятельностью и тупоголовыми агентами. Вы только и способны, что
хлопнуть, схватить и в холодную упрятать, а в перспективу не смотрите!
Интересы императора и устои государства вас не волнуют ни в коей мере!
- Калоша я вам во веки веков не прощу, - отозвался из своего угла
Ольховский, все это время тщетно пытавшийся приладить оторванный санитаром
погон. - Один из лучших "маршрутников"... Крым и Рым прошел... - Он тяжело
вздохнул и вновь взялся за погон.
- Я представляю, что вам еще предстоит пережить, Бронислав Карлович, -
почти сочувственно произнес Лямпе. - Потерять такого агента! В столице вам
подобного казуса не простят. - Жандарм слегка понизил голос:
- Это вам не маруха разгуляевская, что на "кузнечную мамку" стучит,
Тартищев! Это ж такой артист, это ж такой виртуоз сыскной работы был! Его в
Скотланд-Ярд приглашали тамошних сыщиков учить, его в Сюрте <Сыскная
полиция во Франции.> знали... А тут... - Лямпе махнул в отчаянии рукой и с
явным отвращением посмотрел на Федора Михайловича. - Что вы молчите?
Сказать нечего? Посмотрю, как вы сегодня вечером перед губернатором
молчать будете!
Тартищев смерил Лямпе тяжелым взглядом.
- Отмалчиваться я не собираюсь, так же как и Ваньку валять! Мне нечего
скрывать и не за что оправдываться, Александр Георгиевич! У вас свои
заботы, у меня - свои! И я не намерен давать спуску убийцам и грабителям, в
том числе и шайке Завадской. Меня не интересует, какие они цели
преследовали! Важно, что они убивали и грабили! Они - уголовные
преступники, и поступили мы с ними соответствующим образом! - Он посмотрел
на Ольховского. - Вы, Бронислав Карлович, доиграетесь когда-нибудь в свои
секреты, если уже не доигрались...
- С вами невозможно серьезно разговаривать, Федор Михайлович, - с
неприязнью посмотрел на него Ольховский. - Вот вы схватили парочку
уголовников и рады до смерти! А мы работаем против людей, целью которых
стало разрушить Российское государство, уничтожить самое святое, что есть у
русского человека, - веру в государя императора, в незыблемость его
власти... Это гораздо страшнее, чем убийство нескольких старух и мелкого
воришки. Это гораздо важнее и более значимо...
- А для меня как раз более значима жизнь этих старух и даже мелкого
воришки, - перебил его Тартищев, поднимаясь со стула. Синие глаза его
потемнели и налились гневом - Даже во имя великих целей никому не позволено
отнимать жизнь у другого человека.
Она нам свыше дана, и не нам этой жизнью распоряжаться, Бронислав
Карлович, даже во имя государя и Отечества нашего. Бог дал, бог взял -
первейший, хотя и негласный закон уголовного судопроизводства, а те, кто
действует вопреки, те - уголовные преступники, и воевать с ними я буду по
законам, учрежденным властью всевышнего и его помазанника - государя
императора.
- Но интересы государства... - вклинился было Лямпе.
- Государство не должно существовать только ради государства или того,
кто им управляет, - продолжал гнуть свое Тартищев. - Когда интересы
государства становятся выше интересов всех в нем проживающих, тогда
приходят варвары и его разрушают...
И начинают возводить с нуля уже собственное государство,
соответственно своим идеалам... Но нельзя выстроить новый и прочный дом на
разрушенном фундаменте. Читайте древнюю историю, Александр Георгиевич, и,
уверяю вас, самое ужасное, если прошлые ошибки перерастут в настоящие!
- Вы страшный человек, Федор Михайлович, - удивленно произнес Лямпе, -
рассуждаете, как истинный заговорщик, крамольными словами так и сыплете...
Неужто и перед губернатором не побоитесь подобное вольнодумство выказать?
- Странная у вас позиция, - поддержал Лямпе Ольховский, - что вам
далась эта Завадская... А разве вы не знаете, дорогой Федор Михайлович, что
с сорняками легче справиться, пока они не пошли в рост?
Да и поле нельзя распахать, если не выкорчуешь все пни, которые мешают
плугу...
- Хорошо, если это пни, а не живой лес, - развел руками Тартищев. -
Хотя что вы подразумеваете под пнями? Если нас с вами, Бронислав Карлович,
то я так просто не сдамся! Руки у них коротки, чтобы Тартищева выкорчевать!
- По-моему, наша дискуссия совершенно бессмысленна, - сдался первым
Лямпе, - давайте решать, как выйти из положения, а не делить полномочия и
заслуги.
- Кто ж против? - усмехнулся Тартищев. - Только чудится мне, не
заслуги нам придется делить, а шишки, что губернатор беспременно нам
наставит...
Алексей медленно шел по аллее сада, открытого недавно Пожарным
обществом Североеланска. По вечерам здесь собиралось много нарядных
горожан, играл духовой оркестр пожарных, в Зеленом театре давали новую
оперетту. И музыка, голоса певцов и певиц, взрывы хохота и аплодисментов до
полуночи будоражили близлежащие улицы. Но сейчас время вечернего променада
еще не наступило, поэтому на аллеях и в тенистых беседках было пусто, лишь
несколько молодых людей и барышень с книгами в руках сидели на лавках и за
столами летней читальни, да с городошной площадки доносились лихие выкрики
городошников и стук деревянных бит.
Оглянувшись по сторонам, Алексей выбрал скрытую в кустах скамейку,
исписанную чьими-то печальными воспоминаниями. "О, как я тебя любил,
Мария!" - было выведено особенно тщательно во всю длину и ширину скамьи,
поэтому пришлось опуститься прямо на эти полные скорби слова, истертые
штанами и платьями многочисленных завсегдатаев сада.
Он ждал Ивана. Здесь они договорились встретиться, прежде чем идти на
доклад к Тартищеву. Продавец сельтерской провез несколько раз мимо свою
коляску, бросая призывные взгляды, но Алексей отвернулся, чтобы избежать
соблазна. Ему хотелось пить, но непременно квасу, который с большим успехом
утолял жажду. Но квас продавали через несколько аллей, и было лень покидать
тенистый уголок и опять бить ноги, которым и так прилично досталось за этот
чрезмерно хлопотный день!
...После обеда он побывал на смолокурне. Анастасия Васильевна сдержала
свое слово и проводила его до Елового Лога. Алексей добросовестно осмотрел
место пожара - кучу продолжающих дымиться головешек - все, что осталось от
сторожки, в которой томилась в заточении Лиза. Глядя на них, он старался не
думать, что бы случилось с девушкой, не окажись поблизости Анастасии
Васильевны. Но небо после дождя было таким чистым, а воздух свежим, птицы
столь лихо голосили в кустах, что Алексею расхотелось думать о плохом. Лес
манил, притягивал, хотелось все бросить и уйти в темные кущи, где звонко
тенькает одинокая птица, в зарослях льнянки басовито гудят шмели, журчат
ручьи в потаенных буераках, а зеленая трава стала еще зеленее после
обильного ливня, и в тени деревьев вовсю цветут жарки и марьины коренья,
хотя поляны уже заполонили лесная герань и куриная слепота...
В течение двух часов он исправно обследовал поляну, на которой
находилась когда-то смолокурня и сгоревшая избушка, и заросшую хвощом
дорогу. На ней ясно виднелись следы колес и копыт лошадей. Одни из них были
едва заметны, другие сильно размыты дождем, но Алексею удалось определить,
что после дождя к избушке подъезжали трижды: причем наиболее хорошо
сохранившиеся следы копыт принадлежали лошади Анастасии Васильевны. Следы
ее башмачков тоже нельзя было спутать ни с чьими другими, тем более что
остальные принадлежали мужчинам. И, судя по характеру и размерам следов,
мужчин было двое. Один из них был в сапогах с изящной колодкой. И следы от
подошв он оставил узкие, заостренные спереди, а от каблуков - глубокие и
четкие. Второй был обут в разбитые бахилы со стершимися каблуками Следы их
были гораздо шире и подтверждали Лизины показания, что их владелец слегка
прихрамывал, отчего правая подошва просматривалась менее четко. Причем ее
хозяин при ходьбе делал упор явно на каблук, а не на носок, как это обычно
принято у хромых людей На траве следы изящных сапог и бахил были одинаково
плохо различимы, но очень хорошо читались на глиняных проплешинах вблизи
пепелища и на
...Закладка в соц.сетях
