Жанр: Электронное издание
fantom
...ы же устроены по-другому, они изначально мудрее нас и
прекрасно знают на уровне подкорки, что
анатомически мужики все одинаковые, поэтому у них если подобное любопытство и
есть (в чем я сомневаюсь), то слабо
выражено и редко встречается, а поскольку они не нуждаются в частой смене
партнеров, то и свобода им особо ни к чему.
Физическая сторона любви для женщин стоит далеко не на первом месте, для них
важнее эмоции, а потому подавай им
обожания и воздыхания, чем больше и разнообразнее, тем лучше. Разнообразие же
достигается за счет множества объектов
- носителей чувства, вот и собираются целые коллекции безнадежно влюбленных.
Я - не коллекционер, безнадежная любовь меня раздражает и нервирует,
поэтому я и сам, как уже говорилось,
первым не влюбляюсь, а выбираю из уже готового материала, а если по каким-то
причинам не могу ответить на чувство, то
стараюсь побыстрее отдалиться от такой женщины. Случай с Вероникой подпадал
именно под эту последнюю категорию.
Однако нехорошо получается, она ведь будет ждать меня на вокзале. Надо бы
позвонить ей, но придется объясняться... Не
хочется.
Я набрал номер Муси.
- Где ты? - голос у нее был тревожный.
- Не волнуйся, в Кельне. Что ты меня контролируешь, как маленького? Я
же обещал тебе, что не поеду в
Тройсдорф. Ты не могла бы позвонить Веронике?
- Зачем?
- Скажи, что планы изменились, я никуда не поехал, сейчас я в студии на
записи, поэтому не могу сам позвонить, а
вечером у нас с тобой прием у французского издателя. Пусть она не встречает меня
на вокзале.
- Хорошо, я позвоню. Кстати, о приеме у французов. Может, ты приедешь
пораньше и пойдешь со мной? Хочешь,
я тебя встречу?
- Нет, не пойду. Надо довести дело до конца, и я поеду семичасовым
поездом, как год назад.
- Но ты же можешь прийти попозже, - не отставала она, - прием в
гостинице рядом с ярмаркой, это десять минут
пешком от вокзала. Приходи, Андрей, Гаррон обидится, ты ведь в прошлом году
проигнорировал его приглашение.
- Какой я невежливый, - усмехнулся я. - Ну ты там извинись за меня,
скажи, мол, творческая личность,
неуправляемая, в угаре работы над новой книгой, сидит в гостинице и строчит. Я,
кстати, и в самом деле буду в гостинице,
поработаю, пока мысль есть.
- Ладно, - она мученически вздохнула. - Но если вдруг передумаешь,
позвони.
Ну вот, за размышлениями и разговорами я подошел к фонтану Гномов. Тоже
вполне симпатичная легенда его
окружает, про любопытную молодую женщину, которая, несмотря на запрет, решилатаки
подсмотреть, как гномы в канун
праздника ткут полотно. Последствия оказались необратимыми, о чем и повествуют
украшающие фонтан барельефы.
Грустная история, но поучительная.
Я взглянул на часы и поспешил в ближайший ресторан, чтобы успеть
поесть, пока он не закрылся.
Когда-то кто-то говорил мне, что адреналин имеет запах. Но я не верил.
Не верил до сего момента, пока не вошел в
этот огромный подземный цирк. Я не знал названия тому, что меня окутало, может
быть, это не был запах адреналина,
может быть, это вообще был не запах, а аура, биополе, но это нечто мгновенно
проникло в мои поры, в легкие, в мозг. Если
во все предыдущие дни я заходил в первые попавшиеся заведения, куда толкало меня
либо любопытство, либо усталость и
желание присесть и выпить чего-нибудь, то сюда меня привел Акси.
Я встретил мальчугана на улице поздно вечером и приветливо улыбнулся
ему.
- Как дела?
- Нормально, - небрежно ответил он.
- А нога как? Не болит?
- А, ерунда, побаливает, но я привык. У меня всю жизнь что-нибудь
сломано, перебито, порезано или растянуто,
это мое нормальное состояние.
- Куда путь держишь? Домой?
- Вот еще! - фыркнул Акси. - Скажете тоже: домой. Сейчас самая жизнь
начинается.
- И где же это она начинается? - полюбопытствовал я. - В барах и пабах,
где взрослые люди курят и пьют крепкие
напитки?
Он не уловил педагогического сарказма в моем голосе и ответил
совершенно искренне:
- Вот еще! По барам и пабам пусть Лаки с Буллитом таскаются, это не мой
репертуарчик.
- А какой же твой?
- Да есть тут местечко... - уклончиво откликнулся паренек.
Меня разобрало любопытство.
- Не покажешь? - осторожно спросил я.
- Можно, - Акси пожал плечами. - Только вам это навряд ли будет
интересно.
- Это почему же? Тебе, выходит, интересно, а мне нет?
- Да ладно, как хотите. Мне-то что? Пошли. - Он двинулся вперед, слегка
прихрамывая, я послушно последовал за
ним. Миновав два квартала, мы вошли в неприметную дверь, за которой почти сразу
же следовала длинная, в несколько
пролетов, лестница вниз. Мы все шли и шли, а лестница все не кончалась. Если это
и подвал, то какой-то уж очень
многоэтажный.
Но это оказался не подвал, а огромный подземный цирк с расположенными
амфитеатром местами и традиционно
круглой ареной. Народу было много, но не битком, примерно треть мест свободна.
Акси почти сразу оторвался от меня,
пробираясь между рядами к одному ему видимой цели, я же присел на ближайшее
свободное кресло и начал
приглядываться к происходящему.
Первое, что я увидел, это акробаты, выполняющие трюки под куполом.
Трюки не показались мне особенно
сложными или оригинальными, но да что взять с деревушки, куда хорошие труппы на
гастроли не приезжают. Наверняка
все артисты - местные, доморощенные. Потом, приглядевшись внимательнее, я
заметил, что работают они без страховки.
Ни лонжи, ни страховочной сетки. Ничего себе! Акробаты закончили выступать и
скрылись за кулисами, я приготовился
было оценить следующий жанр - клоунаду, дрессуру, вольтижировку, жонглирование,
но на арене снова появились
акробаты, только уже другие. На трапециях их подняли наверх, и все повторилось:
простенькие трюки, но выполненные без
страховки. Следующим номером опять были воздушные акробаты. И опять, и опять...
До меня стал доходить смысл
происходящего: сюда приходят смотреть вовсе не на сложные, но при этом красивые
и изящные трюки, номера могут быть
простыми, даже примитивными, суть-то не в этом. Припомнился "Блистающий мир"
Грина: люди приходили в цирк изо
дня в день смотреть на один и тот же номер в тайной надежде, что уж сегодня-то
артист наконец разобьется. Они не желали
зла артисту. Они просто хотели увидеть смерть. Причем не свою. Неужели и здесь
то же самое?
Я отвлекся от происходящего под куполом и стал наблюдать за зрителями.
Жадные глаза, намертво сцепленные
кисти рук, напряженные спины. И этот не то запах, не то аура. Да, все точно.
Здесь работают только акробаты и только без
страховки, а люди приходят сюда только за одним: за зрелищем чужой смерти.
Но ведь это бессмысленно! Мария говорила мне, что никто не может
умереть в деревне. Значит, сорвавшись с
трапеции или с каната, артист разобьется, покалечится, но не умрет, пока его не
вывезут в другое место, подальше от
деревни. Смерти здесь никто не сможет увидеть. Выходит, Мария обманула меня.
Сделала это целенаправленно, а может
быть, по неведению, я вполне допускаю, что она просто не знает о существовании
подобного заведения. Или здесь что-то
другое?
Я увлекся разглядыванием зрителей и что-то пропустил из происходящего
под куполом. Услышал только странный
визг-вздох: "А-а-а!", вырвавшийся одновременно из нескольких сотен легких и
гортаней.
На арене лежало распластанное тело. Все-таки случилось, не зря они
ждали. Меня охватили одновременно злость и
стыд. Я ненавидел этих людей, жаждущих чужого несчастья, презирал их и в то же
время стыдился того, что не ушел сразу
же, как только понял, чем может кончиться эта затея с акробатикой на
многометровой высоте. На манеж выскочили
служители с носилками, сгребли с ковра переломанную плоть и унесли.
Представление продолжалось.
В амфитеатре постоянно шли какие-то передвижения, одни зрители уходили,
другие приходили и рассаживались
по местам. Похоже, цирк работает в режиме нон-стоп. Происходящее под куполом
было мне не интересно, тут Акси, как ни
странно, оказался прав. Куда любопытнее было наблюдать за присутствующими, что я
и делал с неослабевающим
вниманием. Одна вещь показалась мне довольно любопытной. Среди зрителей я
заметил несколько знакомых лиц, эти лица
я видел совсем недавно, и не где-нибудь, а здесь же, под куполом, в облегающих
трико. Впервые в жизни я сталкивался с
тем, что артисты после выступления выходят в зал и смотрят представление вместе
со зрителями. Неужели у них тоже есть
эта жажда поприсутствовать при чужом несчастье? Впрочем, наверное, это
объяснимо, они свои трюки благополучно
выполнили и теперь думают: "Ладно, со мной все обошлось, а как у них?" Быть
может, это и вовсе не любопытство, а
сопереживание, желание морально поддержать коллег. А может... Ну конечно, как я
не догадался сразу! Не артисты садятся
в зал после выступления, нет. Это зрители выходят на арену и поднимаются высоко
под купол цирка. Они жаждут риска,
они хотят поиграть со смертью. Вот почему их трюки кажутся такими простенькими:
они - не профессионалы. Они -
женихи смерти.
И снова плотное и одновременно невесомое, как пиано всей струнной
группы, "А-а-а!" воспарило над залом. Еще
одно тело прямо в центре манежа. Я не выдержал.
Подъем по лестнице показался мне невыносимо трудным, все-таки годы уже
не те, да и давление высоковато.
Несколько раз я останавливался, чтобы перевести дыхание. Вот наконец и дверь на
улицу. Я шагнул вперед, сделал
глубокий вдох, втягивая в себя свежий воздух. Оглушительно воя сиреной и
разбрасывая по стенам окрестных домов синие
сполохи от мигалки, от здания отъезжал реанимобиль. Значит, упавший с высоты
акробат еще жив. Если бы умер, его
увозили бы без сирены, это каждому ребенку понятно. Может быть, выживет... И
может быть, Мария не лгала, хотя я и не
понимал, как это возможно, чтобы люди не умирали, пока она здесь.
Я вдоволь нагулялся по городу, несколько раз присаживаясь за столик то
в одном, то в другом баре, пил пиво и
кофе, быстро записывал в блокноте еще один эпизод для книги, жадно оглядывал
каждое здание, мимо которого проходил,
в надежде, что вот сейчас, вот в эту самую секунду что-то увиденное подтолкнет
мою память...
Но ничего не произошло. Я возлагал на поездку в Кельн столько надежд, и
они снова не оправдались. Наверное,
нужно было наплевать на данное Мусе обещание и съездить в Тройсдорф, быть может,
именно там прячется, ожидая меня,
это "что-то", чье предназначение - выбить один-единственный кирпич из кладки,
после чего стена сама рухнет. Как-то поидиотски
я устроен, не могу нарушить обещание, которое дал. Поэтому стараюсь
давать их как можно реже, чтобы не
связывать себя, ибо точно знаю: пообещаю - и свяжу себя по рукам и ногам, потому
что отступиться уже не смогу, во вред
себе буду действовать, но слово сдержу. Урод какой-то, честное слово!
В 18.50 к платформе подошел поезд Берлин - Мюнхен, ровно в 19.00
тронулся. Я возвращался во Франкфурт
отнюдь не победителем. Завтра утром мы улетаем в Москву.
ГЛАВА 15
Стюардесса убрала подносы с остатками еды, я попросил еще кофе и
покосился на Мусю, которая от обеда
отказалась и сосредоточенно листала какие-то бумаги. Пока я прохлаждался в
Кельне, она успела провести массу встреч и
решить множество вопросов, подписала несколько предварительных соглашений по
поводу своих авторов и теперь, как я
понимаю, систематизировала результаты своего трехдневного ударного труда.
- Что у нас в ближайшие дни? - спросил я. - Я нужен?
- Кажется, нет, впрочем, надо проверить. - Кошечка полезла за своим
бесценным органайзером, полистала его.
- Похоже, до первого ноября ты совершенно свободен. Первого мы летим в
Амстердам.
- Значит, я могу расслабиться? Хочу сразу же уехать на дачу, закончить
книгу, мне осталось совсем чуть-чуть,
буквально несколько эпизодов. Закончу и сразу же возьмусь за роман о подлых
ментах.
- А финал? Ты говорил, что не можешь придумать последнюю сцену.
Придумал?
- Пока нет. Но уверен, что, пока буду сидеть на даче и дописывать
недостающие куски, он сам собой родится. Ты же
знаешь, у меня всегда так.
- Знаю, - Муся слегка улыбнулась и снова вернулась к своим бумагам.
На самом деле я был настроен не столь оптимистично, как пытался
продемонстрировать Кошечке. С концовкой
книги что-то не складывалось просто катастрофически. Я понимал, что мой геройкомпозитор
в конце концов уедет из
деревни в поселок, где снимает дом, и уедет с ощущением полного понимания
происходящего. Но для финала нужна была
нота, сильная, мощная, а ее я никак нащупать не мог. Вернее, мне то и дело
казалось, что я вот-вот ее найду, почувствую,
что она где-то здесь, рядом со мной, но она ускользала, и все мои попытки
поймать ее и удержать пока ни к чему не
привели. Точно так же я чувствовал близость "момента истины", и точно так же
чувство сие плодов не приносило. Я не мог
нащупать слабый кирпич в кладке стены и не мог найти главную мысль для финала
книги. Только понимал, что композитор
должен испытывать глубокую благодарность и к Анне, и к Марии. К Марии понятно за
что: за науку. А к Анне? Ни один из
написанных на сегодняшний день эпизодов не предполагал подобных чувств к
холодной и замкнутой красавице, над
которой к тому же еще и злой рок тяготеет, но я был уверен, что благодарность
должна быть. Только вот за что? Мне
казалось, что, как только я это пойму, финал книги выпишется автоматически.
Благодарность...
Вместо того чтобы думать о книге, я вдруг съехал мыслями в свои
школьные годы. На уроках математики я сидел
за одной партой с Иркой Бенедиктовой, самой умной девочкой в классе, круглой
отличницей. Кроме того, она была еще и
красивая, и очень спокойная и дружелюбная, совершенно не задавака, несмотря на
то что папаня ее занимал какой-то жутко
высокий пост в каком-то министерстве, чуть ли не заместителем министра был. Ирка
ужасно нравилась мне, я даже был
почти влюблен в нее. И кто знает, как сложились бы наши отношения в
романтическом плане, если бы не та злосчастная
контрольная по алгебре в девятом классе.
Одним из заданий контрольной было построить отрезок, равный корню из
двух. Уж не знаю, какой боженька меня
в этот момент поцеловал в темечко, но я мгновенно сообразил, что задачка на
самом деле находится на стыке алгебры и
геометрии и что заниматься вычислениями в данном случае не нужно. Достаточно
просто построить прямоугольный
треугольник с катетами, равными одному сантиметру, и длина гипотенузы окажется
равной точнехонько корню из двух. Я
быстренько выполнил требуемое, решил остальные примеры и огляделся. Ирка сидела
с несчастным видом и
логарифмической линейкой в руках, видно, пыталась выйти из положения чисто
алгебраическим способом. Я толкнул ее в
бок и развернул листок с контрольной так, чтобы ей было видно. Ирка - умница,
сразу сообразила, в чем тут фокус, и
благодарно улыбнулась мне.
Через три дня учительница математики раздала нам проверенные
контрольные. Ирка, естественно, получила свою
пятерку, никаких других оценок у нее отродясь не было. На моем же листочке
красными чернилами красовалось: "2.
Списано у Бенедиктовой". Разумеется, учительнице и в голову не пришло, что
отличница Бенедиктова может не справиться
с заданием, поэтому полагала, что "хорошист" Корин наверняка списал у нее. Как
же могло быть иначе? Ведь, как
выяснилось, из всего класса эту хитрую задачку про корень из двух решили только
мы двое. Ну Бенедиктова - это святое,
она, конечно же, сама додумалась, на то она и самая умная в классе. А Корин - не
самый умный, он такой же, как все
остальные, поэтому раз все остальные не решили, то как же он мог? Не мог. Стало
быть - списал.
Я постарался не потерять лица, все-таки девочка мне нравилась, и, с
трудом борясь со жгучими слезами обиды от
такой несправедливости, криво усмехаясь, показал свою контрольную Ирке. Не знаю,
чего я ждал тогда от нее: сочувствия,
удивления, возмущения, готовности честно объясниться с учительницей и рассказать
ей, как было дело. Но чего-то ждал.
Чего угодно, только не холодного молчания. Ирка Бенедиктова, красавица и умница,
ничего не сказала, даже не посмотрела
на меня. Просто отодвинула листок на мою половину парты и отвернулась.
На следующем уроке математики она сидела за другой партой, пересела к
нашей записной двоечнице, поменявшись
местами с ее соседом. Со мной Ирка была с того дня холодно-сдержанна, но и то
только тогда, когда от общения со мной
было уже никак не увернуться. Иными словами, она стала избегать меня.
Сказать, что я страдал, - это ничего не сказать. Причем страдал-то я не
по Ирке, все равно мы учились в одном
классе и все равно вне школы не встречались. Я страдал от несправедливости и
ощущения полной беззащитности. Ирка
понимала, что поскольку я влюблен в нее, то не пойду к училке жаловаться, искать
правду и добиваться другой оценки. Она
использовала мое доброе к себе отношение. Более того, я сделал ей добро дважды,
сначала подсказав решение, а потом
промолчав, спасая ее репутацию непогрешимой отличницы. И рассчитывал я за все за
это на хоть какую-то благодарность.
Пусть она не кинулась меня защищать, хотя я в глубине души ждал этого, но потом
она могла бы наедине сказать какие-то
слова, которые утешили бы меня, извиниться, да, на худой конец, яблоком
угостить! Меня устроил бы любой жест с ее
стороны, который мог бы интерпретироваться как "спасибо тебе, Андрюша, я не
думала, что так получится. Ты
замечательный". Но ничего даже отдаленно похожего я не дождался.
Пострадав некоторое время и поплакав ночью в подушку, я сформулировал
для себя вывод: если ты сделал кому-то
добро, жди, что в скором времени этот человек от тебя отвернется. Когда я стал
чуть старше, ту же самую мысль прочел у
Лабрюйера: вместе с благодарностью за услугу мы уносим с собой добрую долю
расположения к тому, кто нам эту услугу
оказал. То есть в свои шестнадцать я оказался в общем-то не так уж и не прав.
А еще спустя некоторое время в голову мне пришло, что я сам во всем
виноват: не надо было показывать Ирке
решение, и ничего не случилось бы. Я получил бы свою заслуженную пятерку, Ирка -
четверку или, на худой конец, тройку,
но я не оказался бы благодетелем круглой отличницы, наоборот, посочувствовал бы
ей, утешил, в кино пригласил бы тоску
развеять. Словом, имел бы возможность повести себя как мужчина. Я же проявил
инициативу и был за это жестоко
наказан. Хотел помочь девочке, которая мне нравится, а в итоге сам себе
навредил. И "пару" схлопотал непонятно за что, и
Ирка от меня отстранилась.
Отсюда последовал второй вывод: никогда не лезь с помощью, если тебя об
этом не попросили. Не стремись к
тому, чтобы люди испытывали к тебе благодарность, тогда они будут тебя любить.
Из этой посылки логично вытекал вывод третий: даже если тебя попросили
о помощи - не кидайся немедленно
просьбу выполнять и помогать. Подумай сперва, не потеряешь ли этого человека,
если он вынужден будет испытывать к
тебе благодарность. И если есть опасность, что потеряешь, то сошлись на то, что
у тебя нет возможности сделать то, о чем
тебя просят, посетуй на отсутствие необходимых знакомств, на собственное
неумение, на черта лысого и бабу-ягу на
помеле, пригорюнься, пусти слезу, посоветуй, к кому еще можно обратиться.
Впоследствии непременно поинтересуйся,
получилось ли, попроси держать тебя в курсе. Словом, проявляй самое горячее
участие, но именно только проявляй.
Реальную помощь не оказывай. Тогда сохранишь с человеком самые добрые и приятные
отношения. Ведь вариантов чаще
всего бывает только два: либо человек будет тебе очень благодарен и станет
меньше тебя любить, либо его благодарность
окажется не столь велика, и тогда уже ты сам будешь испытывать недовольство. И в
том, и в другом случае охлаждение
неизбежно. Конечно, возможны и исключения, когда мера благодарности полностью
соответствует твоим ожиданиям, а
человек при этом не перестает к тебе хорошо относиться, но в реальной жизни это
случается крайне редко.
Разумеется, на столь изысканное и, вполне вероятно, порочное логическое
построение ушел не один год. Если
первый вывод сформулировался сразу, в течение нескольких дней после той
контрольной, то до третьего я дополз только
годам к двадцати, набив не одну шишку на своей мягкой голове, которая не умела
отказывать и говорить "нет". Говорить
"нет" я так до сих пор и не научился, зато научился жить так, чтобы это мое
неумение не доставляло мне особых
неприятностей. В частности, укрылся за Мусей, как за бронированным щитом. Если я
хотел отказаться от участия в какомнибудь
мероприятии (а меня постоянно о чем-то просили и куда-то приглашали), то
это с успехом делала Кошечка,
поскольку всем давно уже было известно, что обращаться по официальным поводам
нужно только к ней. Когда кто-нибудь
ухитрялся прорваться ко мне по телефону, я сразу отсылал к своему литагенту,
ссылаясь на то, что всем расписанием ведает
она.
Между прочим, такое вот систематизированное представление о собственном
характере и привычках появилось у
меня не само по себе, а исключительно благодаря долгим беседам с Бегемотом
Викторовичем. Во время одной из этих
бесед, которые Бегемот называл сеансами, я и вспомнил про случай с контрольной
по алгебре, а уж потом мы постепенно
размотали всю цепочку. До того дня я и не подозревал, что эпизод с корнем из
двух оказал на меня такое сильное и
длительное воздействие.
Собственно, та беседа (я очень хорошо ее помню) началась с вопроса,
который задал мне Бегемот: а зачем мне
нужен литагент? Ведь 99 процентов российских авторов прекрасно обходятся
собственными силами. Я начал перечислять те
функции, которые выполняет Муся, и постепенно вырисовалась неожиданная для меня
картинка. Во-первых, Муся нужна
мне, чтобы говорить кому-то неприятные вещи, которые я не могу или не хочу
говорить сам. Борька Викулов не зря
называет меня Сладкой Карамелькой, я действительно хочу для всех быть приятным и
всем нравиться. Эдакий Золотой
Червонец. Мне невыносима мысль о том, что кто-то меня не любит, ненавидит или
даже просто плохо ко мне относится.
Во-вторых, Муся делает за меня то, что все нормальные люди делают для
себя сами. Звонит, договаривается,
выясняет, расплачивается. Даже дает оформленные в виде подарка взятки, когда это
нужно. И не потому, что я ленивый.
Дотошный Бегемот взял меня за ручку и повел далеко-далеко, в самое мое раннее
детство, и неожиданно из памяти
вынырнул эпизод с бассейном.
Мне было пять лет, и родители, ужасаясь моей растущей полноте и
неподвижному образу жизни в обнимку с
книгами, решили отдать меня в секцию плавания. В один прекрасный день папа повел
меня в бассейн записываться. Мы
уже подошли к зданию спорткомплекса, когда он неожиданно сказал:
- Войдешь внутрь, Андрюша, разденешься в гардеробе, поднимешься на
второй этаж, найдешь комнату номер
четырнадцать и спросишь...
Он назвал какое-то имя, но теперь я уже не вспомнил какое. Я понял, что
папа со мной не пойдет, ужасно
испугался, но перечить не посмел, я воспитывался в полном и абсолютном
послушании. Не знаю, почему он отправил меня
одного, то ли дела у него срочные появились, то ли хотел проверить меня на
самостоятельность.
Я пошел. Нашел нужную комнату и того дяденьку, которого назвал папа.
Дяденька велел мне раздеться до плавок,
провел к бассейну и попросил показать, как я плаваю. Плавать я в принципе умел,
то есть на воде держался и вперед
продвигался.
- Передай своему папе, - сказал он мне, когда я вылез, - что в группе
начинающих у меня мест нет.
В тот день у меня сложилось стойкое и твердое убеждение в том, что у
меня никогда ничего не получится, если я
буду что-то делать сам. Если я спрошу - мне непременно нахамят в ответ. Если
попрошу - обязательно откажут. И всю свою
дальнейшую жизнь я подсознательно строил таким образом, чтобы за меня все, что
можно, делали другие. Выясняли,
звонили, договаривались, просили. У меня возник неуправляемый страх перед
телефонной трубкой, при помощи которой я
должен был звонить незнакомому человеку, и перед дверьми, за которыми сидели
незнакомые мне люди. В глубине души я
считал, что это у меня постыдная и немотивированная придурь, бзик, стеснялся
его, корил себя за трусость. И только
благодаря Бегемоту вытащил из своего детства первопричину. Ах, Бегемот
Бегемотыч, до чего ж ты славный мужик! Жаль,
что подставной...
В Шереметьеве мы взяли машину - там всегда полно водителей,
предлагающих свои услуги. Сначала довезли
Мусю, она живет недалеко от метро "Динамо".
- Когда ты собираешься на дачу? - спросила она, прежде чем вылезти из
машины.
- Если ничего не случится, то прямо завтра.
- И, как всегда, отключишь телефон?
- Поставлю на автоответчик. Да не волнуйся ты за меня, ничего со мной
не случится. Ну хочешь, я сам буду
звонить тебе каждый день?
- Два раза в день, утром и вечером, - потребовала Самка Гепарда. - Дай
слово.
- Ну даю, даю. Иди отдыхай.
Хлопнула дверца, Муся взяла свою сумку, которую вытащил из багажника
водитель, помахала мне рукой и
скрылась в подъезде. А мне предстояла еще дорога до дому. Что меня там ждет?
Лина с торжественным ужином? Скорее
всего. Так уж повелось, что при каждом моем возвращении из поездок супруга
устраивала праздничный ужин, на который
приглашались мои родители и Верочка (пока папа и сестра еще были живы), а в
последние годы - только матушка. Ничего
особенного в своем приезде я не видел, но у Лины было к этому другое отношение.
Ее отец был "выездным" специалистом,
а во времена советской власти и закрытых границ каждая поездка за рубеж,
особенно в капстрану, превращалась в целое
событие. И не только сама поездка, но и возвращение из нее, поскольку сопряжено
было с непременной раздачей
невиданных подарков и рассказами о неземной, райской и неправдоподобной жизни.
Таким было детство моей жены, и
традиция сохранилась, хотя в наше время заграницей уже никого не удивишь.
Я был прав, за красиво сервированным столом уже сидели моя Ольга
Андреевна, а также, что было весьма
неожида
...Закладка в соц.сетях
