Жанр: Электронное издание
fantom
...е в удобном шезлонге, сколько радости мне всегда
доставляло пребывание на даче.
Особенно в одиночестве. Или в обществе какой-нибудь очаровательной пассии. Но
чаще все-таки в одиночестве. Я любил
этот дом. А вот сейчас испытывал непонятную нервозность и неловкость. Впрочем,
почему же непонятную? Вполне
понятную и объяснимую. Этот дом ровно наполовину мой, а на другую половину
принадлежит Лине, и не только в смысле
права собственности, но и в смысле вкуса, запаха, наличия вещей, принадлежащих
моей жене. После того что я вспомнил,
находиться здесь было почти физически больно.
- Поехали, - скомандовал я.
Запирая дверь, я подумал, что закрываю на замок темный чулан, в котором
остается отвратительное прошлое.
Может быть, я вообще больше не вернусь сюда, уйду от Лины, разведусь с ней,
оставлю ей этот загородный дом и начну
жизнь сначала, с новой страницы. Женюсь на Елене... Да, с квартирой надо будет
подумать, как поступить, а вот дом я точно
оставлю Лине, ведь именно здесь я провел те дни после избиения, самые черные дни
в моей жизни, и незачем мне вновь и
вновь погружаться в эту атмосферу. Именно сюда приезжал тогда Борис, и
воспоминания об этом кажутся мне еще более
болезненными, чем воспоминания о четырех ублюдках, мочившихся на меня в летнем
подмосковном лесу. И именно здесь,
в этих стенах, на этих диванах и креслах, провел я страшную минувшую ночь,
осознавая восстановившуюся в памяти
реальность и ее последствия. Если правда, что тяжелые переживания и черные мысли
имеют отрицательную энергетику,
которая сохраняется в помещении надолго, то здесь, в этом доме живые организмы
не имеют перспектив выживания. И я
не буду больше здесь жить. Похороню здесь бывшего Корина и повезу в город Корина
нового. Может быть, все-таки можно
вырубить свой сад и посадить новые деревья и цветы? Высказать всем открытым
текстом все, что думаю о них, разоблачить
обман, разорвать отношения, повернуться и уйти. И начать все заново: завезти
саженцы и растить новый сад.
Журналистка-Воробышек позвонила, когда мы были на полпути к Москве. Я
даже не сообразил, кто звонит, когда
она звонким голоском представилась.
- Это Лада Ланская.
По возникшей паузе она догадалась, что я не помню ее имени, и уточнила:
- Мария Владимировна сказала, что я могу связаться с вами напрямую.
- Ах да, конечно.
Вот же бывает, чтобы имя до такой степени не вязалось с внешним
обликом! Коротко остриженная пацанка в
бесформенной майке и тяжелых спортивных ботинках - и имя под стать эстрадной
диве.
Мы договорились встретиться на следующий день в кафе возле дома Елены.
- Андрюша, а как ты меня называл там, в санатории? - спросила Елена.
Она знала о моей любви к прозвищам, как знала и о том, что эта привычка
не распространяется на самых близких и
любимых.
- Мимоза, - коротко ответил я, внутренне съежившись. Более неудачное
сравнение трудно было придумать.
Хрупкий и дрожащий от страха цветок не имел ничего общего с сильной волевой
женщиной, не сломившейся перед
страшной болезнью и победившей ее. Я не знаю, как работает тот метод, которым
пользуется Елена, даже не помню, как он
называется, потому что не очень-то верю во все эти штучки, но факт есть факт:
она вылечила себя, меня и еще огромное
количество людей, которым врачи безапелляционно заявляли о необходимости
немедленного хирургического
вмешательства и давали самые нерадужные прогнозы.
- Мимоза? - она тоже удивилась. - Почему?
- У тебя был такой запуганный вид, словно ты каждую секунду ждала удара
и не знала, с какой стороны, поэтому на
всякий случай боялась всего и всех... Извини, Лялечка, я не хотел тебя обидеть.
Просто я тогда именно так тебя видел.
- А Павла Петровича?
- Чертополох Колючкин. - Она расхохоталась и прижалась к моему плечу.
- Похоже! В самую точку! А Гришу?
- Телок. Он такой округлый, с мягкими губами и добрыми глазами. Кстати,
он на прощание оставил мне свой
телефон, надо бы ему позвонить и поблагодарить за науку. Можно сказать, его
уроки мне жизнь спасли. А между прочим, -
я продолжал радостно болтать, почти физически ощущая, как с каждым километром,
отделяющим меня от загородного
дома, рвутся прочные нити, связывающие сидящего за рулем меня с тем, обманутым,
униженным и использованным
всеми, кому не лень, Кориным, - сначала я подумал, что ты экстрасенс, а потом
начал подозревать, что тебя подставили те,
кто за мной следил и хотел меня убить.
- Господи! - перепугалась Елена. - Как ты мог обо мне такое подумать?
Сам же говорил: тихая, забитая, запуганная.
Откуда такие мысли?
- Уж больно ловко ты угадывала мое настроение, всегда точно понимала,
как надо себя вести. Иногда мне казалось,
что ты мои мысли читаешь.
- Просто я хорошо тебя знаю, и твой характер, и твои привычки, и вкусы,
и мысли. Я знаю, что тебе нравится, а что
- нет, и как надо себя вести, чтобы тебе было комфортно.
- Ну конечно! - воодушевленно подхватил я. - Но я-то этого не знал, не
мог знать. И что я должен был думать о
тебе? Так вот, сначала-то я решил, что ты телепат или экстрасенс, а уж потом,
когда Фомич отравился моим коньяком, я
начал всех подряд подозревать, в том числе и тебя. И из того, что ты так точно
угадываешь мои мысли и мое настроение, я
сделал вывод, что тебя хорошо подготовили, проинструктировали. Ну, Лялечка,
солнышко мое, не обижайся, - я заметил,
что Елена как-то поникла и даже, кажется, побледнела, и постарался исправить
положение, - ну а что должен был еще
подумать, а? Вот ты на моем месте что подумала бы? Как отнеслась бы к тому, что
в малопонятной ситуации рядом с тобой
вдруг оказывается человек, которого ты видишь впервые в жизни и который ведет
себя так, будто знает тебя как
облупленного, с полувздоха и полувзгляда угадывает твои мысли и чувства и не
произносит ни одного слова невпопад?
- Я? - она грустно улыбнулась. - Я, Андрюша, подумала бы, что встретила
наконец своего единственного,
предназначенного мне судьбой, специально для меня рожденного и выпестованного. Я
бы ни в чем его не подозревала, я
просто любила бы его и радовалась, что он есть и мне повезло его встретить. Ты
не переживай, милый, я не обижаюсь, я
прекрасно понимаю, что ты, с твоим характером и стилем мышления, должен был
подумать именно так и никак иначе. И
еще... Я хочу перед тобой извиниться.
- За что? Нашкодила? - пошутил я.
- Что-то вроде того. Ты рассказывал, что в санатории кто-то заходил в
твое отсутствие в твою комнату и рылся в
бумагах.
- Ну и?
- Это была я.
- Ты?! - от изумления я чуть руль не выпустил. - Но зачем?
- Хотела посмотреть твои записи. Я ведь знала, что ты занимаешься с
психоаналитиком, и мне важно было понять,
на каком этапе осознания себя ты находишься. Со мной и Павлом Петровичем ты это
не обсуждал, ты вообще не говорил
нам, что потерял память и пригласил специалиста. Мне очень хотелось помочь тебе,
Андрюша, и я подумала, что, если в
твоих записях найду что-нибудь, за что можно зацепиться, я со своей стороны
подтолкну тебя, твое сознание. Ты
понимаешь, о чем я?
- Понимаю. Но ты сильно рисковала. А если бы я вернулся и застукал
тебя? Или кто-то из персонала тебя увидел
бы?
- Не знаю, - она пожала плечами. - Я в тот момент об этом не думала.
Мне важно было тебе помочь, а все остальное
не имело почти никакого значения. В крайнем случае, прикинулась бы безумной
фанаткой и наплела бы что-нибудь о том,
что хотела прикоснуться к твоим вещам и подышать воздухом, которым дышит мой
кумир.
- Думаешь, сошло бы? - с сомнением спросил я.
- Конечно, сошло бы. Я же все-таки не в кардиологии лежала, а в
неврологии, что само по себе предполагает
некоторый непорядок с головой.
- Слава богу, одним сомнительным событием меньше, - с удовлетворением
констатировал я. - Но остаются еще
выстрел, который пока под вопросом, и отравленный коньяк. Или это тоже твои
происки, товарищ бывший следователь?
Елена скроила страшную физиономию и заговорила специфическим вульгарным
голосом:
- Не бери меня на понт, начальничек, я на себя чужого не возьму. Что
мое - то мое, а насчет выстрела и коньяка я,
считай, в полной несознанке.
- Жаль, - я шутливо вздохнул, - а то бы сейчас одним махом все три
преступления и раскрыли бы. Так у вас на
следствии говорят?
- Примерно. Андрюша...
- Да?
- Я очень тебя люблю. Пожалуйста, не забывай больше об этом.
Наутро я встал с четким и ясным осознанием того, что мне пора уезжать.
Откуда взялось это чувство? Ведь
накануне вечером его еще не было, и, даже засыпая в мягкой гостиничной постели,
я строил планы на сегодняшний день и
предавался размягчающим мечтам об утренней прогулке и о визите к своим знакомым
дамам. Мне хотелось сделать обеим
что-нибудь приятное, и я вспоминал, какие товары видел в местных магазинах, и
прикидывал, какие славные и радующие
душу подарки можно было бы сделать Анне и Марии.
Но утром от этих благостных мыслей не осталось и следа. Я почувствовал,
что мне пора уезжать. Нет, не так... Не
"пора" уезжать, а "можно". "Пора" подразумевает, что я засиделся в гостях и мне
нужно возвращаться к делам, которые
ждут, или освободить от своего присутствия хозяев, у которых свои заботы. Слово
"можно" несет совершенно иной
смысловой оттенок: я завершил здесь свои дела и имею право возвращаться. Но
какие дела я завершил? Я вообще и не по
делу сюда приехал, в эту деревню, даже и не приехал, а пешком пришел, через лес,
потому что заблудился. Я оказался здесь
совершенно случайно. Какие у меня могут быть здесь дела? "Никаких", - твердо
ответил я сам себе и отправился умываться
и бриться. И пока я, водя по лицу то помазком, то бритвенным станком, смотрел на
себя в зеркало, ответ пришел сам собой.
Я сделал то, что должен был сделать.
Господи, но что такого я сделал? И что должен был сделать? Да, я помню
прекрасно, как в первый же день начал
удивляться установившимся в деревне порядкам, правилам, законам и нравам, и
остался именно потому, что хотел понять.
Может быть, ощущение завершенности возникло оттого, что я все понял? Да нет же,
ни черта я не понял! Самое
любопытное, что уже на второй день желание понять, откуда взялись эти диковинные
порядки и законы, потухло и исчезло.
Я просто узнавал эти правила и принимал их как должное, перестав поминутно
удивляться. Так что же, что? Что я должен
был сделать?
Ответа я не знал, но определенно чувствовал: я это сделал. И теперь
могу уехать.
Я спустился в ресторан, позавтракал, предупредил портье, чтобы
приготовили мой счет, пока я соберу вещи. Но
внезапно передумал подниматься в номер. Какие такие у меня вещи? Я же попал
сюда, заблудившись, у меня с собой был
только бумажник с документами, кредитными картами и наличными деньгами, так он и
сейчас при мне, в кармане куртки, а
туалетные принадлежности я покупал прямо здесь. Не тащить же их с собой в
поселок, у меня там все есть.
Портье не выказал ни малейшего удивления тем, что я уезжаю без вещей,
взял мою кредитку, через минуту
протянул мне чек, который я подписал. Ну вот и все. Теперь пойду попрощаюсь со
своими приятельницами и попрошу,
чтобы кто-нибудь из детей Марии показал мне короткую дорогу в поселок. Помнится,
Лаки при первой нашей встрече
говорила, что по короткой дороге можно добраться до поселка чуть ли не за
четверть часа.
Выйдя из гостиницы, я пошел по хорошо знакомым улицам к дому Анны и
Марии, смутно ощущая в душе какието
сомнения. Что-то я делаю не так. Или не туда иду, или не с теми мыслями, или
не с тем настроением... Но ведь я иду
всего лишь попрощаться перед отъездом, как и положено среди воспитанных людей,
особенно если они хорошо друг к
другу относятся. Почему же ноги буквально отказываются идти в том направлении?
Ничего не понимаю!
- Здравствуйте, - послышался у меня за спиной негромкий, но такой
знакомый голосок. Я обернулся и увидел
Эсперу.
- Эспера? - удивленно воскликнул я. - Что ты здесь делаешь? Ты же почти
никогда не гуляешь, все время сидишь
или дома, или у Марии.
- Вы сегодня уезжаете, и я подумала, что надо показать вам дорогу, -
девочка смотрела на меня приветливо и
ласково. - А то вы опять в лесу заблудитесь.
Ну и скорость распространения информации в этой деревне! Еще и получаса
не прошло с того момента, как я
сказал, что уезжаю, и попросил подготовить счет, а дочь Анны уже узнала об этом
и даже вышла мне навстречу. Судя по
тому, что она подошла ко мне сзади, а не со стороны улицы, на которой стоит ее
дом, Эспера добиралась каким-то
сокращенным путем, вероятно, через проулки и чужие сады. Спасибо Анне, она
послала дочь, чтобы та показала мне дорогу.
Ей ведь и в голову не пришло, что я собираюсь зайти попрощаться. Думала,
наверное, что я так и исчезну, не сказав ни ей,
ни Марии доброго слова перед отъездом. Да, пожалуй, теплым отношением к себе
Анна не избалована. Но почему именно
Эсперу она прислала? Слабенькую и больную девочку, а не грустную, но вполне
здоровую Лаки и тем более не энергичных,
подвижных сыновей, Буллита или Акси?
- Тебя мама послала меня проводить? - спросил я Эсперу.
- Нет, я сама пришла.
- А как ты узнала, что я уезжаю?
- Это все знают.
Странно, но я уже не удивился. Впрочем, как я уже говорил, удивление
местным порядкам перестало меня
посещать.
- Но почему, если все знают, что я уезжаю, пришла именно ты? - не
отставал я. - Ты ведь так плохо себя
чувствуешь, ты болеешь.
- Я должна, - непонятно ответила Эспера. - Так велит моя душа.
Пойдемте, нам вон в ту сторону.
Я послушно двинулся за ней следом, испытывая облегчение и покой.
Сомнения перестали меня терзать, и
появилось ощущение, что вот теперь я все делаю правильно.
Мы шли совсем недолго, минут десять, наверное, и я краешком сознания
отметил, что почему-то ни разу сам не
вышел на эту дорогу, хотя она и не бог весть как далеко пролегает от моих
обычных ежедневных прогулочных маршрутов.
Ну что ж, деревня есть деревня, в ней много такого, чего я не понимаю и теперь
уже не стремлюсь понять, просто
принимаю так, как оно есть.
- Поселок вон там, - Эспера остановилась и махнула рукой. - Уже совсем
близко, вы не заблудитесь. Идите все
время прямо. Я дальше не пойду. Мне пора возвращаться домой.
- Спасибо тебе, Эспера, - тепло проговорил я. - До свидания.
- До свидания.
Я хотел было попросить ее передать привет матери и Марии, но слова
застряли у меня даже не в горле, а где-то в
груди.
- Можно, я поцелую тебя на прощание?
- Конечно.
Она подставила чистый высокий лобик, я наклонился и прижался к нему
губами. Я хотел сказать, что еще вернусь
и мы обязательно снова увидимся, но и эти слова отчего-то растаяли, едва
родившись в сознании. Меня переполняли
одновременно благодарность и покой, мне хотелось как-то сказать об этом Эспере и
попросить непременно передать мои
слова Анне и ее соседке, но в то же время я откуда-то знал, что говорить не
нужно. Нельзя. Нужно просто чувствовать.
Пройдя пару десятков шагов, я увидел впереди знакомые очертания домов и
купола местной церкви. Поселок
оказался даже ближе, чем я предполагал. Пока я добрел до своего дома, я изрядно
устал, сердце колотилось в горле, по спине
и груди струился пот. Что же это такое? Там, в деревне, я часами ходил пешком и
нисколечко не уставал, напротив,
чувствовал себя с каждым днем все лучше и лучше. А здесь... Черт знает что! То
ли воздух здесь другой, более
задымленный, и легким не хватает кислорода, то ли и в самом деле в деревне своя
особая аура, при которой и дышится
легче, и спится крепче, и настроение поднимается.
Едва войдя в дом, я немедленно залез в аптечку, о которой ни разу не
вспомнил, пока находился в деревне, выпил
лекарство, принял душ и прилег на кровать поверх покрывала. Кажется, давление
подскочило. Жарко, душно. И левая рука
так знакомо немеет... Я устал. Я ужасно устал. Надо выключиться и поспать, мне
нужен отдых, длительный и полноценный
отдых.
Этот отдых почему-то представился мне в виде глубокого прохладного
ночного озера. Я мысленно зажмурился и
нырнул в его темные манящие воды, мгновенно остудившие мое горящее тело. Мне
стало так хорошо и спокойно! Я заснул,
и последней мыслью моей было: "Я абсолютно счастлив".
Не знаю, сколько я проспал, но проснулся я с ощущением необыкновенной,
доселе никогда не испытываемой
легкости и радости. Направился в кухню, чтобы выпить чаю, нажал кнопку на
электрическом чайнике и вышел на крыльцо с
намерением забрать почту из ящика. Несколько писем и ворох газет, накопившихся
за время моего отсутствия. Я
приготовил себе чай с шиповником и уселся за столом с намерением просмотреть
прессу.
Но что это? Моя фотография. Почему-то в черной рамке. Некролог... Я
умер.
Я умер. Меня больше нет.
Так вот оно что... Теперь все встало на свои места. Все мгновенно стало
ясным, четким и логичным. Мария - это
Жизнь. Старая, мудрая, бесконечная, любящая и благодарная, умеющая радоваться
всему живому. Полная сил и энергии.
Анна - Смерть. Холодная, одинокая, не имеющая права на любовь. Ее дети - это ее
орудия. Грустная и подавленная Лаки -
смерть в результате самоубийства, агрессивный Буллит - смерть от чужого насилия,
Акси - несчастный случай, Эспера -
болезнь. Меня провожала Эспера...
Спасибо тебе, господи, за то, что ты послал мне легкую смерть, что я не
мучился, не страдал. Спасибо тебе за то, что
в последний миг своей жизни я испытал ощущение абсолютного счастья и покоя.
Теперь я знал, что именно я сделал в
деревне, какое дело завершил. Я научился любить и благодарить Жизнь и подружился
со Смертью. Я перестал сторониться
Анны и в то же время перестал испытывать странную, необъяснимую тягу к ней. Я
больше не испытывал к ней ни страха,
ни вожделения. Я принял Анну-Смерть такой, какая она есть, я проникся искренним
теплом и расположением к ней, я
сидел с ней и с Марией за одним столом, разговаривал с ними, смеялся и был
счастлив. Я сделал самое главное:
сбалансировал свои отношения с Жизнью и Смертью, с Марией и Анной, принял их
обеих и полюбил, и за это мне была
послана легкая, быстрая и счастливая кончина.
Вот почему меня мучили сомнения, когда я шел к Анне и Марии прощаться.
Разве можно окончательно прощаться
с Жизнью? Мария делает все, что в ее силах, чтобы оставить тебя на этом свете, а
ты, неблагодарный, собираешься сказать
ей: "Хватит, отстань, уйди, я не хочу тебя больше видеть!" И разве можно
навсегда прощаться со Смертью? Она сама знает,
когда назначено ваше следующее свидание, и придет на него независимо от твоих
планов и желаний. Ты не можешь сказать
ей "прощай", не в твоей воле уйти от нее и больше не возвращаться, ты можешь
только произнести: "Я с благодарностью
жду тебя и готов к встрече, когда бы ты ни пришла". Вот почему я испытал
облегчение и чувство "правильности", когда
свернул с пути, ведущего к дому Анны и Марии, и отправился вслед за Эсперой в
поселок.
Теперь все правильно. Теперь все сходится.
Спасибо тебе, Мария. Спасибо тебе, Эспера. Спасибо тебе, Анна. Я всех
вас люблю и всем вам благодарен.
ГЛАВА 18
Этот день оказался таким длинным! Весь вечер и часть ночи Елена
просидела за моим компьютером, изучая
записанные в него материалы о всевозможных нарушениях и преступлениях,
совершаемых работниками МВД от самых
низших до самых высоких чинов, а я устроился рядом и от руки в блокноте
дописывал последние эпизоды книги.
- Не нравится мне все это, - наконец сказала она, выключив ноутбук.
- Что именно? - уточнил я. - То, что в твоей любимой ментовке развелось
такое количество дряни?
- Не в этом дело. Про дрянь я уже давно знаю, меня этим не удивишь. С
самими материалами что-то не так. Не
знаю что, просто ощущение такое. Наверное, я устала. Надо поспать, пусть голова
отдохнет. Будем надеяться, что к утру
прояснится. Ты голоден?
- Очень, - я виновато улыбнулся. - Но мне еще чуть-чуть осталось, не
хочется бросать...
- Доделывай, а я пока что-нибудь приготовлю, поедим и будем
укладываться. Уже третий час ночи.
Засыпал я, крепко обхватив Елену обеими руками и прижимая ее к себе,
как ребенок - любимую игрушку.
Утром мне волей-неволей пришлось включаться в рабочий режим. Уже в
девять часов к Елене пришел первый
посетитель, для работы с ним ей нужна была тишина и полное отсутствие помех,
поэтому я взял ноутбук и принялся вить
трудовое гнездо. В гостиной Елена работала, предварительно поставив посреди
комнаты раскладной массажный стол, в
спальне не было ничего, кроме кровати и шкафов, так что ни поставить компьютер,
ни присесть самому было некуда.
Оставалась кухня, где я и обосновался вместе со своей компьютерной машинкой,
блокнотом, полулитровой кружкой чая и
глубокой тарелкой, доверху наполненной крохотными шоколадными вафельками - моим
любимым лакомством, которым я,
не жалея денег, от души запасся на две недели вперед.
В одиннадцать посетитель ушел, и тут же тренькнул звонок - явился
следующий жаждущий исцеления. Я
выглянул из кухни и негромко позвал Елену.
- У тебя есть вторые ключи от квартиры? - спросил я.
- Есть. Висят в прихожей на крючке. Когда будешь уходить на свидание с
журналисткой, возьми их, чтобы мне не
отрываться и не закрывать за тобой дверь. Ты хочешь пригласить меня на обед?
- Лялька! Ты не перестаешь меня удивлять. Может, ты и в самом деле
мысли читаешь?
- Дурачок, - она поцеловала меня. - Ты же сам вчера сказал, что я знаю
тебя как облупленного. Хорошо, я приду,
когда освобожусь.
- А когда ты освободишься?
- В час. У тебя встреча назначена на двенадцать? Ну вот, до часу ты с
ней пообщаешься, а в начале второго я приду
в кафе, и мы пообедаем. Или ты имел в виду что-нибудь поприличнее, чем наша
кафешка?
- Это как ты захочешь. Можем прямо там поесть, а можем перейти через
дорогу и закатить пир в ресторане.
Помнится, там была очень неплохая кухня.
Елена ушла заниматься со своим посетителем, а может, это была
посетительница, я не видел. Без десяти двенадцать
я на цыпочках вышел в прихожую, обулся, натянул куртку, взял ключи и вышел из
квартиры. Кафе, где я договорился
встретиться с Воробышком, находилось в соседнем доме, и ровно в полдень я
подошел к столику, за которым сидела
худенькая коротко стриженная девушка. На столе перед ней лежали листки с
записями и диктофон, а также стояла
наполовину опустошенная чашка с кофе, из чего стало понятно, что пришла она
отнюдь не две минуты назад. То ли время
не рассчитала и приехала раньше, то ли... Нервничает, готовится к трудному
разговору? С чего бы это?
- Здравствуйте, Лада, - если предположить, что я умею обворожительно
улыбаться, то я именно это и сделал. - Рад
вас снова видеть.
- Добрый день, Андрей Михайлович, спасибо, что согласились уделить мне
время.
А голосишко-то у Воробышка напряженный, звенит как натянутая струна,
того и гляди лопнет. Что-то с тобой не
так, птенчик мой.
Я заказал себе кофе и пирожное и уставился на Ладу невинными глазами.
- Итак, Лада Ланская, я вас внимательно слушаю. О чем будем говорить?
- О вас, - она опустила глаза и принялась искать на столе что-то,
вероятно, очень нужное, без чего она ну просто
жить не может. И не сможет, пока не найдет, потому что по какой-то причине
боится смотреть мне в глаза. Нашла. Это
оказалась зажигалка. Лада закурила, и пальцы у нее дрожали так, что впору было
заподозрить тяжкое похмелье.
- Ну, обо мне - так обо мне, - великодушно согласился я. - Давайте.
Только не надо так нервничать, я не кусаюсь.
По ее лицу промелькнул ужас, но, надо отдать ей должное, Воробышек
быстро взяла себя в руки. Вернее, в лапки.
Или в крылышки.
- Андрей Михайлович, в том издании, которое я представляю, очень
заинтересовались вашей новой книгой,
отрывки из которой вы летом передавали для публикации. Она совершенно не похожа
на то, что вы писали раньше, и
можно сделать вывод, что в вашем мировоззрении произошел некий перелом... В
вашей жизни произошли какие-то
события, которые заставили вас обратиться к духовному... к эзотерическому... вы
смотрите внутрь себя...
Она начала гладко, было видно, что заранее подготовилась, может, даже
написала вводные фразы, но потом начала
сбиваться и путаться в словах, обрывая фразы на середине.
- Лада, - я бесцеремонно прервал ее, - чего вы так боитесь? Я же вам
сказал, что не кусаюсь. Или вы боитесь не
меня? Вам поручили материал, который кажется вам слишком сложным, и вы
опасаетесь, что ничего не поймете из того,
что я вам буду говорить?
Она вдруг уставилась на меня немигающими глазами, и только тут я
заметил, что глазищи-то у нее огромные,
просто каких-то невероятных размеров.
- Мне поручили задание, которое мне не нравится, - медленно и четко
произнесла она. - То, что я с ним справлюсь,
не вызывает у меня никаких сомнений. Но оно мне не нравится.
- Почему? Вы не любите писать о литературе?
- Я не люблю писать неправду и подтасовывать факты. Именно поэтому я
никому не сказала, что еду на встречу с
вами. Я не буду делать этот материал, а в редакции скажу, что вы отказались от
интервью, потому что заняты.
Оп-па! Это уже интересно.
- Тогда зачем же вы договаривались со мной о встрече, если не
собираетесь брать интервью? Просто повидаться? Я,
конечно, польщен, но я жду объяснений.
Лада молчала, уставившись в свои исписанные корявым почерком листочки.
Бедный Воробышек, ну чего я
выпендриваюсь, а? Она хочет сказать мне что-то важное, пытается собраться с
духом, а я ей мешаю своим дурацким
издевательским тоном. Из страха оказаться униженным сам унижаю других... Точно!
Наиболее агрессивные люди - те, кто
боится сам оказаться побитым, а самые сильные и ничего не боящиеся - они и есть
самые добродушные и незлобивые. Если
бы надо мной не довлел страх унижения, я бы разговаривал с девочкой совершенно
иначе, доброжелательно и приветливо,
помог бы ей разговориться, а не требовал объяснений, как строгий руководитель.
- Лада, я ценю вашу откровенность, - заговорил я уже мягче, устыдившись
собственных комплексов, - и я
понимаю, как нелегко вам дается этот разговор. Если вы
...Закладка в соц.сетях
