Жанр: Электронное издание
fantom
...бы принять
решение, как себя вести.
- Но если ты работаешь и не хочешь отрываться, - торопливо продолжала
Лина, - то я сама подъеду вечером,
попозже.
Вечером, попозже. Еще и ночевать на даче захочет остаться. Конечно, ей
плотские утехи в моих объятиях медом
отнюдь не кажутся, но ведь роль-то играть надо, иначе есть опасность выпасть из
образа страстно влюбленной. А уж мне-то
этого удовольствия и подавно не требуется. Во попал, Корин! Мужчина и женщина
через силу ложатся в постель и
изображают взаимное влечение, она - для сохранения семьи и материального
благополучия, он - для сохранения
собственной жизни. Конечно, Лина и без моих денег не пропадет, ее бизнес идет
неплохо, но с моими гонорарами
получается существенно лучше. В смысле - больше.
Если согласиться с тем, что Лина сама приедет за Женькиным костюмом, то
надо срочно возвращаться на дачу и
сидеть там до завтрашнего утра. Да еще и с Еленой придется расстаться на всю
ночь. Нет, не хочу.
- Не стоит тебе ездить за город так поздно, - я позволил себе побыть
джентльменом. - А мне все равно нужно будет
проветриться, а то голова совсем чумная. Я еще пару часиков поработаю, а потом
приеду, привезу костюм.
- Спасибо, Андрюша. Только...
Я услышал в голосе жены колебания. То ли неуверенность, то ли опасения
какие-то. Небось боится, что ночевать
останусь, начну с любовными игрищами приставать. Цирк!
- Что?
- У нас в квартире химией сильно пахнет. И еды никакой нет, кухня вся
разобрана, готовить негде.
- Не страшно, - ах, как приятно быть великодушным и не доставлять людям
лишних хлопот, - я поужинаю здесь, на
даче, а ночевать не останусь, только костюм отдам, чмокну тебя в щечку - и
обратно. Годится?
- Спасибо, - повторила Лина, на этот раз куда теплее и
прочувствованнее.
Мы вернулись к дому, где стояла моя машина.
- Поедешь со мной? - спросил я Елену.
- Нет, - она прижалась ко мне, поцеловала в подбородок. - Мне неуютно в
твоем доме. И потом, с дачи ты поедешь
домой, а мне придется ждать тебя в машине и думать о том, что вот ты сейчас там,
со своей женой, вы о чем-то
разговариваете, улыбаетесь друг другу, может быть, даже ты ее целуешь. А я сижу
и жду тебя. Унизительно. Не сердись. Я
лучше буду ждать тебя у себя дома.
Я и не думал сердиться, потому что прекрасно понимал ее.
- Поехали, Гриша. Сгоняем быстренько туда и обратно.
- Мне за вами на своей машине ехать?
- Да зачем? Чего бензин зря жечь? Поедем вдвоем на моем тарантасе. И
веселее, опять же. Садись за руль, я дорогу
покажу.
Мне хотелось подумать, у меня возникло ощущение, что в финале книги не
хватает еще одного эпизода, очень
важного, и я даже примерно представлял, какого. Вот по дороге и продумаю его,
выстрою. Воспользуюсь тем, что можно
побыть пассажиром и полностью углубиться в мысли.
Телок был хорошим водителем, ехал быстро, но аккуратно, почти ничего не
нарушая. До загородного дома мы
домчались за час с небольшим, хотя у меня дорога от дома Елены до дачи в это
время суток обычно занимала час сорок. Я
хорошо это помню, ведь за два года (без малого) проделывал сей маршрут
неоднократно.
Подъехали к воротам. Я вылез из машины, чтобы открыть замок.
- Не хило живешь, Михалыч, - одобрительно заметил Телок, оглядывая
виднеющийся из-за забора дом. - Не знал,
что писателям так хорошо платят.
- Не всем, - ответил я, доставая ключи, - только тем, кого за границей
издают. В России этим трудом на дом не
заработаешь. Тьфу ты!
Я уронил ключи на землю и присел на корточки, шаря руками вокруг себя.
Уже совсем темно, а свет фар направлен
в другую сторону.
- Дай-ка я, - Гриша выскочил из машины. Он почти мгновенно нашел ключи
и направился к воротам. Постоял
несколько секунд и обернулся ко мне.
- Ты сядь-ка в машину, Михалыч. Я сам.
- Почему? - не понял я.
- Потому что. Я охранник или кто? Что-то мне замок не нравится, его,
похоже, кто-то пилить пытался.
Мне стало не по себе. Неужели все продолжается? Я-то успокоился, решил,
что теперь мои враги перешли к
мягким бескровным методам, а оказывается, ничего пока не закончилось. Хотя,
возможно, я зря нагоняю панику и это
были обыкновенные воришки, увидевшие приличный дом и решившие поживиться чем бог
пошлет.
Телок подергал навесной замок на воротах, но открывать не стал.
- На твою территорию только через ворота пройти можно?
- Въехать - да, а войти можно и через калитку, она изнутри заперта.
Он потряс ту часть створа, которая именовалась калиткой, и
констатировал, что через нее тоже не входили.
- А еще? Дыра какая-нибудь в заборе, лаз? Или поверху?
- Наверное, можно, - неуверенно ответил я. - Я как-то не проверял,
нужды не было.
- Вот сейчас и проверим, - зловеще пообещал Телок. - Сиди в машине и
дверцы заблокируй. Садись за руль,
движок не выключай, чтобы в случае чего мог сразу тронуться. Понял?
- Да брось ты, Гриша, - я еще пытался вяло сопротивляться, но страх
охватывал меня своими безжалостными
лапами, подбираясь к горлу.
- Михалыч, ты меня для чего нанял? Вот и слушайся. - Я послушался.
Телок медленно шел вдоль забора. Вот он
уже скрылся за углом, и тут мне стало по-настоящему жутко. Темень, никого нет, и
я один в закрытой машине. Я начал
задыхаться. Нажал кнопку, немного опустил стекло. От сырого холодного воздуха,
проникшего в легкие, стало чуть легче.
Черт, ну почему рядом нет никаких домов? Почему я выбрал участок, стоящий на
отшибе, и до ближайшего дома целых
двести метров сплошных деревьев, сквозь которые ничего не видно? На кой ляд мне
сдалось это одиночество и
оторванность от внешнего мира, которые я так ценил? Все, что раньше меня
радовало, теперь оборачивается против меня. Я
сам виноват. Сам. И если сейчас с Телком или со мной что-нибудь случится, я буду
виноват.
Что это? Шум? Или мне послышалось? Опустив стекло ниже, я высунул
голову наружу и напряг слух. Точно,
какая-то возня и приглушенные сдавленные вскрики. Страх накрыл меня с головой, я
быстро поднял стекло и поставил ногу
на педаль, готовый в любую секунду сорваться с места. То ли мчаться Телку на
помощь, то ли удирать...
Калитка дернулась, распахнулась, и в свете фар возникла мощная фигура
моего охранника, но сильно чем-то
искаженная. Нервы мои были так напряжены, что я даже не сразу понял, почему
конфигурация Телка кажется мне
неправильной. А когда понял - вздохнул с облегчением. Огромный Гриша тащил одной
рукой, почти держа на весу, кого-то
щуплого и упирающегося. Я открыл дверь, чтобы выйти.
- Ну, что там, Гриша? Воришку поймал?
- Типа того, - Телок встряхнул свою ношу, отчего та издала невнятный
пищащий звук. - Вор нынче пошел - полный
отпад! Дрых в хозблоке, возле поленницы. У тебя в доме что, отопления нет? Зачем
тебе столько дров?
- Для камина, - машинально пояснил я, вглядываясь в того, кого приволок
Телок, и не веря своим глазам.
Это был Володя, сын Борьки Викулова. Я давно не видел его, но ошибиться
не мог. Что он здесь делает?
Поссорился с отцом, сбежал из дома и пришел ко мне в надежде на кров, еду и
помощь в примирении с родителем? Так уже
было однажды.
- Володя! Почему ты здесь? Что-нибудь случилось? - Парень молчал,
угрюмо уставившись в землю. Телок схватил
его двумя руками и тряхнул так, что у Вовки чуть голова не отвалилась.
- Отвечай, когда тебя спрашивают, недоносок!
- Погоди, Гриша, - я предостерегающе поднял руку, - я его знаю, это сын
моего друга. Наверное, у него что-то
случилось.
- Ну раз так...
Телок неохотно выпустил свою жертву, и Володя осел прямо на землю. Я
подошел ближе.
- Что случилось, Володя? С отцом что-нибудь? Ну не молчи же, говори.
Он поднял голову, и на меня глянула маска ненависти и отчаяния.
- А то вы не знаете, что случилось с отцом! - внезапно заорал он. - Что
вы притворяетесь? Это вы во всем виноваты,
это вы сделали, своими руками! Вы отняли у нас все! И у меня, и у отца! Я
поклялся, что убью вас! У меня два раза не
получилось, застрелить тебя хотел, отравить пробовал - сорвалось, но я все равно
буду пытаться, пока ты не сдохнешь,
сволочь! Все равно буду, буду, буду! Или я сдохну, или ты!
- Ты - раньше, - презрительно бросил Телок, легким толчком опрокидывая
парня навзничь. - Наркоман гребаный.
От передозы не окочуришься - так я тебя своими руками удавлю. Говнюк.
Вот ты и получил свое, Корин. Ты пытался забыть об этом. Но оно тебя
все равно настигло, не спрашивая,
помнишь ты или нет.
Восемнадцатого июля девяносто девятого года меня избили и ограбили. А
двадцатого ко мне на дачу явился Борис.
Приехал на "Мерседесе" с шофером и телохранителем. Роскошный, в дорогом
элегантном костюме, с безупречной
стрижкой. Холеное красивое лицо покрыто ровным загаром.
- Дюхон, у тебя есть выход на ОВИР или МИД? Мне срочно нужен новый
загранпаспорт. У старого срок
закончился, а мне надо - кровь из носу - в ближайшие дни улетать за границу.
Визу мне сделают за один день, но нужен
новый паспорт.
Выход на ОВИР? Нет, в этом учреждении у меня знакомых не было. Равно
как и в консульской службе МИДа. Но
такие знакомые были у Муси, это я знал точно, потому что наши с ней паспорта
оформлялись быстро и без проблем.
Можно, конечно, попросить ее обратиться по поводу Борьки, но не знаю, насколько
ей это удобно. Надо просить через
третьих лиц, а это может поставить их в сложное положение. "Ты же сам понимаешь,
Боря, - мысленно произнес я, - я
обращусь к человеку и потом буду ему обязан, этот человек, в свою очередь, тоже
к кому-то обратится и тоже окажется в
положении обязанного, и еще кто-то, и еще. Это ведь не каждому приятно. И все
ради чего? Ради того, чтобы ты поехал
отдыхать на Майами? Я плохо выгляжу, только слепой не заметит кровоподтеков на
лице и не поймет, что меня били. А ты
смотришь на меня и даже не спрашиваешь, что со мной. Меня, больного,
оскорбленного и избитого, ты просишь
организовать тебе роскошный отдых. А не перебьешься ли ты?" Но вслух я,
разумеется, этого не сказал.
- Видишь ли, - начал я уклончиво, - у меня нет таких знакомых, которые
могут помочь тебе с паспортом. Я могу
попробовать позвонить в одно место, но ничего не обещаю.
- А ты пообещай, Дюхон, пообещай, - голос Викулова внезапно стал
серьезным. - Это очень важно. Это вопрос
жизни и смерти.
- Очередной контракт горит? - вяло поинтересовался я. Мне, подавленному
происшедшим, совсем не интересно
было разговаривать о чужом бизнесе.
- Я тебе расскажу, чтобы ты понимал. Мои конкуренты пошли ва-банк. Мои
источники мне сообщили, что против
меня собираются возбудить уголовное дело и немедленно арестовать. Это может
случиться уже завтра. Или послезавтра. Но
в любом случае, пока этого еще не произошло, мне нужно успеть уехать. Понимаешь?
В турагентстве, через которое я
всегда делал паспорт и визы, могут организовать это только за четыре дня, три
рабочих дня на паспорт и день на визу, но
там еще выходные попадают, так что всего получится неделя, а я столько ждать не
могу. Ты уж постарайся, Дюхон. И
пойми еще вот какую вещь: я не могу обратиться к своим знакомым, потому что
произойдет утечка информации и меня
арестуют еще быстрее, чем собираются. Только ты можешь мне помочь. Так что давай
помогай.
Что-то вспыхнуло во мне и запылало жарким, сжигающим все человеческое
огнем. Когда я был ребенком, потом
подростком, я обожал Борьку. Он был моим кумиром, родители ставили его мне в
пример, и я искренне стремился если уж
не стать таким, как он, то хотя бы заслужить его похвалу. И столь же сильной,
как обожание, была моя ненависть. Я
понимал, что мне никогда не стать таким, как он, и никогда мне не дождаться от
него слов одобрения. Я зависел от него и
ничего не мог с этим поделать. Мучился, плакал, давал себе смешные детские
клятвы - и на другой день снова просительно
заглядывал в его глаза, подлизывался и шел у Борьки на поводу.
О, как легко ему все давалось! Один из лучших учеников в классе, но не
зубрилка, не начетчик, а просто одаренный,
способный мальчик. Лучший спортсмен, выступающий за нашу школу и за район на
всех мыслимых соревнованиях. Самый
красивый мальчик, по которому сохли все наши девчонки. В том числе и моя сестра
Вера.
Я не был столь одаренным, учился в основном на тройки и четверки, по
некоторым предметам были и пятерки, но
только я один знал, чего мне это стоило. Я не был не только лучшим спортсменом,
я даже свою четверку по физкультуре
получал исключительно благодаря свой покорной дисциплинированности. Результаты у
меня были не просто на тройку - на
двойку, но наш физрук ценил мою старательность и видел, что я бегаю и прыгаю на
пределе собственных возможностей. И
уж конечно, красотой я не блистал и девочки по мне не сохли, но в этом я Борьке
не завидовал, потому что интерес к
романтическим отношениям проснулся у меня ровно тогда, когда в меня впервые в
жизни влюбилась соседка по дому.
Случилось это, когда мне было шестнадцать, а до того проблемы ухаживаний и
обжиманий меня мало волновали. То есть в
физиологическом плане волновали, конечно, но не до такой степени, чтобы
завидовать Борьке.
Я вообще никогда ему не завидовал. Я просто обожал его и одновременно
ненавидел. Потому что от меня
требовали, чтобы я был таким, как он, а мне хотелось оставаться таким, как я был
сам по себе.
А потом мы выросли, поступили в свои институты, стали общаться куда
реже, и меня, что называется, "отпустило".
А потом он закрутил роман с моей сестрой. Даже не роман, а так, легкий флирт,
плавно перешедший в область сексуальных
отношений. При том что он уже был женат. Верочка столько лет была влюблена в
Борьку, и вот наконец ее мечты стали
реальностью! Она вся светилась счастьем. Уж не знаю, обещал он Верочке чтонибудь
или нет, но она ждала от Борьки
ребенка и аборт делать отказалась категорически.
- Я люблю его больше жизни, - говорила она сквозь слезы. - Я хочу этого
ребенка. И я уверена, что, когда будет
ребенок, Борис разведется и уйдет ко мне.
Я знал, что этого не будет, потому что хорошо представлял себе, что
такое мой друг Викулов. Но говорить об этом
Верочке было бессмысленно. Зачем? Она любит - и этого достаточно.
Ребенка она родила, но Борька, совершенно ожидаемо, никак на это не
прореагировал. То есть прореагировал,
конечно, но совсем не так, как ей и всем нам хотелось бы. Он пришел ко мне и
сказал:
- Мне очень жаль, Дюхон, но я не люблю Веру. Я никогда ее не любил. Но
ей очень этого хотелось, и я ее пожалел,
понимаешь? Просто пожалел. Однако я не снимаю с себя ответственности за ребенка,
он мой, и я готов принять любое
посильное участие в том, чтобы он вырос здоровым и веселым.
- Он вырастет здоровым и веселым, если у него будет отец, - заметил я.
- Самым лучшим участием в его
воспитании было бы, если бы ты женился на Вере.
- Понимаю, - кивнул тогда Борька. - Но у меня в браке есть ребенок,
сын, и ему тоже нужен отец. Один ребенок
ничем не лучше и не хуже другого. В чью бы пользу я ни принял решение, один
ребенок получит отца, а другой - нет. Какие
у тебя есть аргументы в пользу того, чтобы обделенным оказался именно тот
ребенок, которого родила моя жена?
Аргументов у меня не оказалось. Можно было бы, конечно, завести старую
песню об ответственности, о том, что
надо было думать, когда занимаешься любовью, предохраняться, не допускать
беременности и все такое, но я точно знал,
что Вера хотела ребенка, а Борька - нет. Это было ее решение, а мой друг просто
не счел нужным навязывать ей свое
видение проблемы.
- Я буду давать деньги каждый месяц. Вера и ребенок ни в чем не будут
нуждаться, - продолжал он.
- Не нужно, Боря... - я попытался возразить, но был остановлен жестко и
непререкаемо.
- Это МНЕ нужно. Иначе я не смогу жить спокойно.
Борькин поступок я оценил. Не каждый может вот так просто прийти и
заявить: я не люблю твою сестру и
жениться ни ней не стану, но ребенка вырастить помогу.
Помощь, однако, длилась недолго. Ребеночек родился хилым и прожил
совсем немного. Сказать, что Вера была в
отчаянии - это ничего не сказать. Любимый человек бросил, ребенок умер. Начались
долгие периоды больниц, таблеток и
психиатров. Потом настал период хронической депрессии, алкоголя и наркологов.
Жизнь Верочки сломалась и покатилась под уклон. Два брака - один
мучительнее другого, ибо Вера инстинктивно
искала мужчин, похожих на Борьку, не внешне, а менталитетом и характером, и эти
мужчины унижали ее, били, изменяли
ей и в конце концов бросали. Кроме того, что они были похожи на Борьку своим
"мачизмом" и откровенным нежеланием
считаться с чувствами и потребностями окружающих, они еще и пили. Второй ребенок
погиб при родах, третий - жертва
пьяного зачатия - тоже умер в раннем возрасте. А потом умерла и сама Вера.
Покончила с собой.
И все это было в значительной степени результатом того, что Борька
пошел на поводу у мужского кобелиного
себялюбия: ну как не уложить в постель телку, которая столько лет смотрит на
тебя влюбленными глазами.
Все у Борьки получалось легко и просто, без видимых усилий. Школа,
институт, работа, бизнес. Даже внебрачный
ребенок не отягощал его совесть и кошелек слишком долго. И следом за ним плелся
я, неумеха, толстяк, середнячок,
которого родители мечтают видеть похожим на блистательную звезду по имени Борис
Викулов. Иногда мне даже казалось,
будто папа с мамой жалеют, что их сыном являюсь я, а не Борька. Им они могли бы
гордиться, а от меня никакой радости.
Порой мне приходило в голову, что и любить-то меня по-настоящему родители начали
только тогда, когда выяснилось, что
у меня есть талант. Но выяснилось это, когда мне было за двадцать и когда я
получил первые восхищенные рецензии на
свои рассказы. А до этого я вынужден был слушать бесконечные сравнения
серенького и никому не нужного себя с ярким и
всеми любимым Борисом. И мне даже в голову не приходило восстать против этого,
возмутиться. Я безусловно признавал
его превосходство и право собственных родителей восхищаться им. Как же иначе? Он
ведь действительно замечательный,
самый сильный, самый смелый, самый умный!
Я не возмутился и не восстал даже тогда, когда Борька нагло обманул мое
доверие. Нам было по восемь лет, мы
гуляли где-то довольно далеко от дома, и у меня схватило живот. Мне срочно нужно
было в туалет, но такового поблизости
не оказалось, в начале шестидесятых общественные туалеты были в нашей стране
явлением нечастым. Я заметался. До дому
даже бегом добираться минут пятнадцать, а схватило так, что я почти не мог
шевелиться и искал глазами спасительный
куст, в котором можно было бы укрыться и справить внезапную нужду.
- Я пойду в кусты, - почти простонал я.
- Ты что! - прошипел Борька, сделав страшные глаза. - Нельзя! А вдруг
взорвется?
- Что взорвется? - не понял я.
- Ты что, не знаешь? Мне папа вчера газету читал, об этом специально
писали. Чтобы люди и собаки не гадили в
кустах и на газонах, всю Москву заминировали специальными минами. Если кто
надумает кучу наложить, сразу взрыв.
- А ты не врешь? - испуганно спросил я, чувствуя, что уже не могу
больше терпеть.
- Я тебе точно говорю!
- А что же делать? Я не могу... - Я почти плакал.
- Ладно, давай в штаны, - Борька махнул рукой. - Будешь вонять,
конечно, но это лучше, чем несет.
Воображение у меня уже и в детстве было весьма живым, я представил себе
эту душераздирающую картину и тут
же обделался. Жидкие фекалии стекали через штанину на носки и ботинки. Мой позор
можно было не только обонять, но и
видеть. И как теперь добраться до дому?
- Пошли уж, - снисходительно произнес мой кумир Борька, - что с тобой
делать, засранец.
Это была дорога на Голгофу. Борька шагал рядом, независимо поглядывая
по сторонам и насвистывая какую-то
песенку, всем своим видом показывая, что не имеет ничего общего с этим
обгадившимся щенком. Но я был ему благодарен
уже за то, что он не бросил меня, не убежал, оставив в одиночестве расхлебывать
свою беду. От ужаса я не мог смотреть по
сторонам и не видел, замечают что-нибудь прохожие или нет. Но я был уверен, что
все замечают и смеются надо мной или
осуждают. До дому я дошел как в тумане.
Вечером, когда пришла мама и увидела брошенные в ванной испачканные
брюки и трусы, я узнал, что пал жертвой
жестокого розыгрыша. Я мог безболезненно воспользоваться кустиками и избежать
всей этой смертной муки. Боже мой,
как я рыдал всю ночь! Я был раздавлен, унижен, обманут, подвергнут незаслуженной
и мучительной экзекуции. Но даже
это не заставило меня отвернуться от Борьки. Я был его рабом.
Всю жизнь после этого меня преследовал страх обгадиться на глазах
других людей и снова пережить этот
невыносимый стыд. Именно о нем, об этом случае и об этом страхе, говорила Елена,
когда советовала мне разобраться с тем,
что произошло со мной в восемь лет. И вот это произошло снова. Только в более
страшном варианте. И стоит передо мной
Борька, никем не избитый и не униженный, не обгадившийся и не обмочившийся, в
дорогом чистом костюме, пахнущий
хорошей туалетной водой, такой уверенный в себе, легко идущий по жизни, небрежно
раздающий кому-то слова одобрения,
которых я за столько лет так и не дождался.
За границу он хочет. А нары возле параши тебя не устроят? А баланда в
алюминиевой миске? А вонючая камера с
несколькими десятками уголовников? Почему у тебя все должно быть хорошо? Почему
плохо может быть у кого угодно,
только не у тебя?
Ненависть к Борьке перемешалась во мне с болью от собственного унижения
и побоев. И я сделал то, о чем
впоследствии жалел и чего стыдился. Я сделал то, что хотел потом забыть. И ведь
мне это почти удалось...
- Я сейчас позвоню, - сказал я. - У меня есть только один человек, к
которому я могу обратиться, я ему позвоню.
Я набрал номер Муси. Я знал, что ее нет в Москве, она повезла одного из
своих авторов в Екатеринбург
договариваться с издательством об издании книг. Но я не стал звонить ей на
мобильник, набрал домашний номер.
Разумеется, Мусина матушка ответила мне, что Мария Владимировна уехала и будет
только через три дня.
- Уехала? - переспросил Борька, пристально глядя мне в глаза. - У нее
что, мобилы нет?
- Она в Штатах, там наши мобильники не работают. И мать не знает номера
телефона, по которому ее можно
найти. Она не сидит на месте, ездит по стране.
- Ага, ну да, - он согласно кивнул. - А вернется когда?
- Через две недели, - соврал я, чтобы убить в Борьке всякую надежду. -
Извини, Боря, но больше у меня никого нет.
Рад был бы помочь, но сам видишь.
- Жаль. Ладно, Дюхон, прости, что побеспокоил. Буду пробовать через
своих людей. Но ведь сдадут, суки, как пить
дать сдадут. Все куплены! Ладно, попробую прорваться.
Я смотрел в окно, как он выходит из дому и садится в машину, такой
ладный, стройный, легкий, спортивный.
Такой невыносимо удачливый. Во мне не было ничего, кроме стыда за собственную
слабость и за подлость, которую я
только что совершил.
А через неделю я узнал, что Борьку арестовали. Я знал, что все из-за
меня. Если бы я позвонил Мусе в
Екатеринбург, она связалась бы с кем нужно, и на следующий день у Борьки был бы
новенький загранпаспорт. И он уехал
бы за границу и жил бы там припеваючи. Мне было стыдно. Я сожалел о том, что
сделал. Больше всего на свете я хотел бы,
чтобы этого эпизода не было в моей жизни.
Но он был.
Спустя несколько месяцев Борьку выпустили, но за это время ушлые
недруги вкупе в друзьями и близкими успели
отнять у него все. И если взрослый умный Борька отнесся к этому хоть и
болезненно, но здраво, понимая, что все, что легко
наживается, легко и теряется, то его сынок воспринял утрату благосостояния
далеко не философски. Еще бы, с
восемнадцати лет он разъезжал по Москве на подаренном папой автомобиле, притом
отнюдь не на отечественном и даже не
на подержанном. У него было столько карманных денег, что хватало на самый
роскошный образ юношеской жизни,
включая и наркотики. И собственная квартира у Володьки тоже была. Все эти блага
вкупе позволяли ему делать все, что
заблагорассудится, не находясь при этом под жестким контролем предков. И вдруг
все кончилось. Ни машины, ни
отдельной квартиры, ни денег, ни свободы, ибо жить приходится отныне вместе с
отцом. И мать его бросила, не взяла с
собой в красивую обеспеченную заграничную жизнь. Может, был бы он поумнее,
подобрее и не употреблял наркотики, мать
не отказалась бы от него, но такая простая мысль в голову Вовке, конечно, не
пришла. Не воевал бы его отец с
конкурентами, делился бы щедро, с кем надо, и не подсиживал бы его никто, не
сдал бы правоохранительным органам. Но и
это было слишком сложной мыслью для сына Борьки Викулова. Ему бы найти отправную
точку попроще. Кто виноват? Да
тот, кто не помог папе смотаться за рубеж, подальше от ареста. А кто не помог?
Не турагентство, у которого три дня -
предел возможностей. Не папины партнеры по бизнесу, которые, естественно,
немедленно сообщили куда надо, что Викулов
собирается когти рвать из России. Дядя Андрюша Корин виноват. К нему папа
обратился как к последней надежде, а Корин
подвел. Оно и понятно, на турагентство не наедешь, к бизнесменам не подберешься,
а сердце требует мести точно так же,
как организм требует очередную дозу. Только вот с дозами нынче стало
проблематично, денег-то отец дает совсем немного,
ни на что не хватает. И Корин - самый удобный претендент на роль жертвы. Один,
никакой тебе охраны, никакого оружия, к
тому же еще и не помнит ни хрена, стало быть, и в голове у него нет, что отец и
сын Викуловы могут иметь к нему хоть
какие-то претензии. Случись что - этот гад Корин даже под пытками не скажет, что
Володя Викулов имеет основания ему
мстить. Не скажет, потому что не знает этого. Не помнит. Как все удачно...
А Борька, узнав о моей амнезии, приезжал ко мне в санаторий и
разговаривал со мной, как ни в чем не бывало.
Даже не напомнил мне о том, что обращался за помощью. Даже не намекнул на то,
что надеялся на меня, а я надежд не
оправдал. Он промолчал. И тем самым раздавил меня, как мерзкого вонючего
Закладка в соц.сетях
