Жанр: Электронное издание
fantom
...енс, что ли? - догадался я.
- Ни в коем случае. Это другая методика.
- И как, действует?
- Это вы мне должны сказать. По моим ощущениям - действует, а как по
вашим - не знаю.
Я прислушался к себе. Тошноты больше не было. И голова стала ясной,
мутный песок, забивший ее, рассеялся.
Впрочем, это могло быть результатом того, что я полежал и подремал. Наложение
рук! Выдумает тоже. Шарлатанство одно.
Спустя два дня я уже не был так уверен в том, что это шарлатанство.
Ужасающего вида синяки и кровоподтеки,
которые я без удовольствия лицезрел в зеркале еще вчера, как-то уж очень быстро
поблекли и съежились, отбитые места на
теле перестали болеть после первого же сеанса, а после четвертого я чувствовал
себя бодрым и сильным. Только душа
болела. Остро, невыносимо и тягостно.
Елена проводила по два сеанса в день, сказала, что так надо. Сразу
после него прощалась и уходила, не пыталась
задержаться, не просила налить чайку и вообще ничем не обременяла меня. К концу
второго дня я начал испытывать к ней
нечто вроде симпатии, густо замешенной на благодарности. И потом, если "эта
штука" (так я про себя называл метод
лечения, применяемый Степановой дачницей) действует, то надо поподробнее
расспросить Елену и использовать материал
в очередной книге. Это могло бы стать неплохой "розочкой на торте".
Однако после четвертого сеанса, уже стоя в дверях, Елена сказала:
- Тело ваше мы более или менее привели в порядок. Но душа у вас
продолжает болеть. Вам нужно разобраться с
тем, что с вами произошло в восемь лет. Это в вас до сих пор сидит и пустило
такие глубокие корни, что вы не можете
нормально жить.
Я похолодел. Возникло странное чувство нереальности и одновременно
совершенно реального пребывания в
страшной сказке.
- А по-моему, я живу совершенно нормально, - искусственно бодрым
голосом заявил я. - Вы меня полечили, за что
я вам бесконечно благодарен, и теперь у меня все в полном порядке.
- Андрей Михайлович, - в ее интонациях появилась незнакомая мне доселе
жесткость, - один из смертных грехов -
это грех лжи. Не в том смысле, что вы обманываете других, это сколько угодно. А
в том, что вы не хотите говорить правду
самому себе. У вас не все в порядке, и живете вы не нормально. Перестаньте
обманывать себя. Вы боитесь оказаться
униженным и отвергнутым. Подумайте об этом. Если захотите, чтобы я вам помогла,
- телефон вы знаете. Всего доброго.
Она ушла, а я еще долго сидел в холле на диванчике, ошалевший от
услышанного. В восемь лет... Откуда она
узнала? Тридцать шесть лет прошло, и я никогда никому не рассказывал об этом, но
я и никогда об этом не забывал.
Весь следующий день я промаялся, пытаясь то работать, то что-то сделать
на участке. И к вечеру не выдержал и
позвонил Елене.
На этот раз она пришла не сразу, я прождал ее почти полчаса.
- Послушайте, - начал я с места в карьер, - я не собираюсь перед вами
исповедоваться и изливать душу. Чего я
боюсь - это мое личное дело, и делиться с вами я не намерен. Но я был бы вам
очень признателен, если бы вы объяснили
мне, как узнали про тот случай, когда мне было восемь лет. Меня интересует
только это.
Я говорил, неотрывно глядя в ее лицо, произносил заранее заготовленные
слова и с каждой секундой все отчетливее
понимал, что я сейчас ей все расскажу. Мне это нужно. И это не принесет мне
никакого вреда, потому что она умна и
поймет все Правильно, и не станет меня осуждать, упрекать, объяснять, что я был
не прав. Она просто выслушает и поймет.
Так в мою жизнь вошла Елена...
И точно так же она вошла в нее второй раз, уже сейчас, когда я снова
попал в ту ситуацию, которую она назвала
экзистенциальной. Снова пьяные ублюдки, ищущие, кого бы обобрать и избить. И
снова острое и четкое понимание того,
что меня сейчас могут убить. А если не убить, то, во всяком случае, унизить,
заставить испытать такую душевную боль, что
лучше бы умереть сразу.
- Почему ты ничего не сказала мне? - спрашивал я, не переставая
обнимать ее, словно боялся, что ее снова отнимут
у меня. - Ты видела меня каждый день, ты сидела со мной за одним столом, ты все
знала и молчала. Почему?
- А какой смысл говорить, если ты все равно этого не помнишь? - ее рука
все время гладила меня то по спине, то по
плечу. - Мало ли кто что тебе будет говорить, пользуясь твоим беспамятством. Ты
бы мне не поверил, ты бы подозревал, что
я просто сумасшедшая фанатка, которая решила подсуетиться и удачно втереться к
тебе в доверие, а то и в постель. Ведь ты
бы именно так подумал, я тебя знаю.
- Да, - соглашался я, - я бы подумал именно так. Но каково же тебе
было...
Я осекся, вспомнив некоторые детали. Например, как Мимоза расплакалась
и убежала, когда я сказал, что не
пришел на ужин, потому что ко мне приехала жена. Могу себе представить, каково
ей было это слышать, ведь она
нормальный человек и прекрасно понимала весь подтекст сказанного. И вообще она
могла видеть, что каждый раз, когда
приезжает Лина, я пропускаю или бассейн, или трапезу, а потом прихожу с таким
выражением лица, какое бывает у сытого
кота, нажравшегося дармовой сметаны. Уж ей-то, моей любовнице, отлично известно,
какое лицо у меня бывает после
занятий любовью. И она молча терпела это.
- Но зачем, милая моя? - я сгорал от стыда. - Зачем ты так мучила себя?
Зачем ты вообще устроилась в этот
санаторий?
- Чтобы быть рядом с тобой. А вдруг тебе понадобилась бы помощь? А
вдруг мне удалось бы стать тем
детонатором, который вернул бы тебе память? Или амнезия прошла бы, а рядом
никого из близких. Так хоть я была бы под
рукой. Ведь я знала, какие именно события ты забыл, и понимала, как больно тебе
будет вспомнить об этом. Я должна была
быть рядом с тобой в этот момент.
Да, тут она была права. Кроме нее, о моем унижении не знал никто. Я
никому не рассказал. Поэтому никто не
рассказал об этом мне самому, когда мое сознание, так удачно воспользовавшись
аварией и травмой черепа, избавилось от
неудобного воспоминания.
- Это стоило тебе больших денег.
- Я продала браслет, который ты мне подарил на Новый год. Этого хватило
на три месяца.
- На три месяца? Но ведь ты ушла из санатория раньше... - Я вдруг
вспомнил Бегемота. Он разговаривал с Еленой в
парке санатория, а на следующий день она объявила, что заканчивает лечение. Что
бы это значило? Мне стало муторно.
- Меня попросил твой врач, Михаил Викторович.
- О чем попросил?!
- Чтобы я уехала. Он сказал, что в ходе длительных бесед с тобой
выяснилось, что твое отношение ко мне и твои
мысли обо мне как о соседке по столу мешают тебе сосредоточиться на
воспоминаниях, которые необходимы для успеха его
лечения. Что я являюсь для тебя раздражающим фактором. Одним словом, он попросил
меня, чтобы я уехала из санатория.
- Ничего не понимаю! Какие мысли?! Какое отношение к тебе, если я тебя
забыл? Что за бред? Ты чего-то не
договариваешь?
Елена помолчала, отошла к окну.
- Я первая заговорила с Михаилом Викторовичем. Кстати, как ты его
называл? Наверное, Бегемотом, да?
- Точно. Как ты угадала?
- А его никак иначе нельзя назвать. Так вот, когда я заметила, что он к
тебе регулярно ходит, я выспросила у
сестричек, кто он такой, они сказали, что психоаналитик. И я подошла к нему в
парке и честно все рассказала. Про то, что
мы давно знаем друг друга, что у нас близкие отношения, что я специально
устроилась в санаторий и что, если в ходе
занятий с тобой он сочтет, что я могу быть хоть чем-то полезной, пусть только
скажет, и я все сделаю. Он обещал. А потом,
когда вышло интервью с тобой, он сказал, что я мешаю и ему, и тебе. Я поверила и
на следующий день уехала.
Муся! Ай да Муся! Она же обещала сделать так, чтобы Мимоза исчезла с
моих глаз - и сделала. Ну искусница!
Ладно, об этом потом...
Я пробыл у Елены без малого пять часов, и только после того, как она
накормила меня обедом, я приступил к
рассказу о книге про коррупцию в милиции и обо всех связанных с этим событиях.
ГЛАВА 17
- С этим надо что-то делать, - задумчиво повторила Елена, когда я
закончил повествование о собранных материалах
и поездке в Германию.
- Конечно, надо, - хмыкнул я, - кто бы сомневался. Но я хочу понять,
что именно и как именно, чтобы самому себе
не навредить. Ты же работала следователем, я хочу, чтобы ты прокомментировала те
материалы, которые у меня в
компьютере.
- Андрюша, я уже три года не работаю в системе, а по нынешним временам
это очень много, очень, поверь мне.
Раньше, когда система была стабильной и люди сидели на своих должностях по
десять лет, можно было легко
сориентироваться в ситуации, даже если ты выпадал из нее на три года. Теперь не
то. Каждый день кого-то снимают, когото
назначают, создают новые подразделения и новые должности, меняют
подчиненность. Тем более когда приходит новый
министр и приводит с собой новую команду, под которую начинает перекраивать всю
структуру, чтобы всем друзьям дать
по хлебной должности. Сегодня я для тебя не эксперт.
- А кто может быть таким экспертом? У тебя же наверняка остались
друзья-знакомые в МВД. Свяжись с ними.
- Андрюша, - она грустно улыбнулась и ласково погладила меня по руке, -
ты же знаток человеческих душ, неужели
ты не понимаешь таких простых вещей? Когда я увольнялась на пенсию по
инвалидности со страшным диагнозом, все
быстренько забыли меня. Люди не любят чужого горя и стараются по возможности не
общаться со смертельно больными.
Все они уверены, что меня давно уже нет в живых. Им даже в голову не приходит,
что я не просто жива, но и здорова, что я
полностью вылечилась. Мне будет противно встречаться с ними, а им будет стыдно
смотреть мне в глаза. Я не могу
переступить через себя и обратиться к ним. Тем более что прошло три года и все
они уже давно поменяли и должности, и
места службы. И потом, есть сугубо деловые соображения. Если за каждым твоим
шагом наблюдают, то в самое ближайшее
время они поймут, что ты все вспомнил. И тогда тебе конец.
- С чего это они поймут? - удивился я. - С того, что я приехал к тебе?
Так я тебя знаю как соратницу по лечению,
мы с тобой за одним столом почти три месяца сидели. Наши встречи ни о чем не
говорят.
- Ни о чем, - согласилась Елена, - до тех пор, пока я не начну
проявлять активность и собирать для тебя
информацию. Вот тут они забеспокоятся.
- И снова ты не права. Мы познакомились в санатории, ты мне
понравилась, я тебя разыскал, тем более что при
прощании ты оставила мне свои координаты. Ты рассказала мне, что раньше была
следователем, а я, в свою очередь,
поделился с тобой замыслом книги о милиции. Что может быть естественней в таком
раскладе, чем твоя готовность помочь
мне с профессиональными деталями? Не вижу ничего опасного.
- Андрюша, ты забываешь, что имеешь дело не с писателями, а с офицерами
МВД. Да, они будут думать точно так
же, но потом поставят не точку, а запятую, и продолжат; но на всякий случай надо
проверить, так это или не так. И если ты
хоть одним взглядом, хоть одним звуком выдашь себя и дашь понять, что ты
вспомнил или что мы с тобой давно знакомы,
вся твоя конспирация полетит к черту.
- Могу тебе гарантировать, что я ничем себя не выдам, - гордо пообещал
я. - О том, что память вернулась, будешь
знать только ты.
- Более чем достаточно, - усмехнулась она. - Я могу сделать только один
неосторожный шаг, обронить одно
неосторожное слово - и на этом все закончится. Конечно, я постараюсь быть
максимально осторожной, но дать тебе
стопроцентную гарантию не могу. Это слишком большая ответственность. Ты даже не
понимаешь, как легко нас с тобой
подловить. Поверь мне, я же все-таки бывший следователь. Мы будем покупать в
магазине продукты и обмениваться
репликами, а рядом будет стоять человек, вслушивающийся в каждое наше слово. Или
мы будем сидеть в ресторане, а за
соседним столиком будут находиться слухачи. Пойми, мы не сможем на двадцать
четыре часа в сутки перевоплотиться в
парочку, знакомую всего пять месяцев и практически не имеющую общего прошлого,
кроме нескольких недель,
проведенных в санатории. Такое перевоплощение требует колоссального напряжения и
постоянной сосредоточенности,
чтобы это суметь, надо долго учиться и тренироваться. Мы с тобой не сможем.
- То есть ты боишься? - сердито уточнил я.
- Это не трусость и не пессимизм, Андрюша, это трезвая оценка наших с
тобой возможностей.
- Хорошо, - я принял решение и почувствовал даже нечто вроде прилива
сил, - мы с тобой уедем на дачу. Там нас
никто не увидит и не сможет подслушать, пусть думают, что я с тобой закрутил
романчик на лоне природы подальше от
жены. И никаких резких шагов пока предпринимать не будем.
- Ты с ума сошел! - ахнула она. - Как это мы уедем на дачу? А если твоя
жена приедет?
- Не приедет.
- Ты не можешь быть уверен... Ты хочешь скандала?
- Я уверен. Она не приедет. А если даже и приедет, то скандала не
будет. На сегодняшний день Лина пока еще
слишком сильно хочет оставаться моей женой. Она все стерпит.
- Я не понимаю тебя... Ты так странно говоришь. Не считаешь нужным
объяснить мне свою позицию?
Чего ж тут объяснять? Ох, лучше бы я не вспоминал! Не зря Елена почти
два года вдалбливала мне в голову, что с
нами происходит только то, чего мы боимся, что мы своими страхами сами навлекаем
нежелательные события, что мысль
обладает невероятной созидательной силой и способна формировать реальность. Это
казалось мне заумным эзотерическим
бредом, и только тот факт, что Елена смогла вылечить себя сама, без помощи
хирургов и всякой там химиотерапии,
удерживало меня от резких высказываний. Елена без конца повторяла: если ты
боишься оказаться униженным, стало быть,
ты считаешь, что в тебе есть такие качества, которые могут сделать подобную
ситуацию возможной. Силач не боится быть
побитым, потому что уверен, что у него нет слабых мест. Человек, который боится
оказаться побитым, думает, что слабые
места у него есть. Если он воспринимает себя таким, то остальные люди именно так
и будут к нему относиться. Если
человек не считает себя достойным любви, его никто и не любит. Если человек
считает, что его можно унизить, его
обязательно унизят. Я боялся оказаться униженным и вот сначала получил четырех
подонков, а потом и историю с Линой и
ее молодым любовником.
У Лины в буквальном смысле слова отказали тормоза. Она ничего не
соображала и совершала ошибку за ошибкой
до тех пор, пока я больше не смог старательно закрывать глаза на ее роман. А
видит бог - я старался изо всех сил, разборки и
конфликты мне не нужны, и я уговаривал себя, что мне все это только кажется, что
я себе напридумывал, что Лина - верная
жена и прекрасная мать. Да, она поехала в Швейцарию делать пластическую
операцию, омолаживаться и стройнеть, но ведь
любая женщина хочет хорошо выглядеть, ничего удивительного. Да, она окончательно
перестала интересоваться сексом со
мной, но мне-то это только на руку, как женщина она меня давно не будоражит. Да,
ей чаще, чем обычно, звонит один и тот
же мужской голос, но Лина вообще крутится в бизнесе, где мужчин больше, чем
женщин, и все разговоры у нее по делу, а
прислушиваться к интонациям не в моих правилах. Да, она уже дважды ездила
отдыхать без меня, приводя при этом
разнообразные, но весьма убедительные мотивы. Да, она перестала приезжать на
дачу, когда я уходил в трудовое подполье,
хотя прежде навещала меня как минимум раз в три дня, готовила еду, стирала мое
белье и рубашки и убирала дом. Но ведь
она так занята, она работает с утра до ночи, а я прекрасно обхожусь своими
силами, да и от работы не отвлекаюсь. И таких
"да" и "но" набралось несколько десятков. Пока в один прекрасный день я не
вернулся с дачи "вне расписания" и не застал
ее с любовником в самой недвусмысленной ситуации. Его возраст меня шокировал,
совсем мальчишка.
Разумеется, никакого скандала не было, я молча повернулся и уехал
назад, на дачу. Через час туда примчалась Лина
и заявила, что разводится со мной. Вообще-то она умная и интеллигентная женщина,
но стресс от пережитого полностью
снес ее мозги, и она говорила такие вещи, которые мне лучше бы не слышать. В
частности, я узнал, что мое рыхлое, дряблое
тело не вызывает у нее ничего, кроме отвращения, что рядом со мной ей не
интересно быть привлекательной женщиной,
потому что ей до судорог не хочется привлекать меня. Что рядом с этим юным
могучим самцом она обрела вторую жизнь.
Что я не имею права упрекать ее ни в чем, потому что сам, своими руками
превратил нашу семейную жизнь в унылую,
серую рутину: мы никуда не ходим, нигде не бываем, я отказываюсь от девяти из
каждых десяти приглашений на
театральные и кинопремьеры, а на светские мероприятия хожу чаще всего один, и ей
даже некуда надеть свои наряды и
бриллианты; я ни с кем не дружу, и к нам не приходят гости, а перед моей
матушкой ей неинтересно придумывать
всяческие затеи, дабы показать себя превосходной и изобретательной хозяйкой; я
перестал разговаривать с ней, делиться
своими проблемами и обсуждать их, я всем своим видом показываю, что
высокодуховному писателю скучно рядом с
бизнесменкой-торгашкой. И далее по пунктам... Мне-то казалось, что я так удачно
организовал свою жизнь, веду себя так,
как мне нравится, и Лину это полностью устраивает, а выяснилось, что все далеко
не безоблачно.
Разумеется, я тут же согласился дать ей развод. Лина несколько
поостыла, поблагодарила меня за понимание и
сказала, что через несколько дней уезжает в Шотландию на месячные языковые
курсы, а после возвращения, в середине
мая, займется расторжением нашего брака и устройством новой семейной жизни со
своим неоперившимся птенчиком. Я со
всем соглашался, высказав единственную просьбу ничего пока не говорить
родителям: она-то уедет в свою Шотландию, ее
там не достать, и все коллективные усилия по пропиливанию черепа достанутся мне
одному. А то, что пропиливание
начнется и будет чрезвычайно интенсивным, я не сомневался, и родители Лины, и
моя матушка встанут в мощную
оппозицию нашему решению развестись.
Когда в голове у моей супруги созрел этот чудовищный по своей
безнравственности план? Наверное, когда ей
позвонила моя Ольга Андреевна и сообщила, что я потерял память. Дело в том, что
ее прекрасный сексуальный Ромео в
полном соответствии с текстом Шекспира внезапно остыл к своей перезрелой пассии
и явно вздохнул с облегчением, когда
она убыла совершенствовать разговорный английский. Дня за два до аварии я увидел
в газете фотографию, на которой он
обнимал прелестную девушку, свою ровесницу, а заметка под фотографией поведала
мне о том, что дочь крупного олигарха,
известного на всю страну владельца медиахолдинга, наконец официально представила
на празднике по случаю дня
рождения своего избранника, венчаться с которым она собирается через десять дней
где-то в экзотической стране, а свадьба
состоится тремя днями позже уже в другой стране, менее экзотической, но более
престижной, то есть экономически
развитой. Иными словами, в отсутствие мамки мальчик быстренько вылез из подполья
и собрался линять за пределы
досягаемости. Конечно же, Лина об этом узнала. И испугалась остаться у разбитого
корыта. И осталась бы, если бы не моя
амнезия.
Я представил себе, с каким отвращением она занималась со мной любовью,
когда приехала в санаторий и
рассказывала о нашей вновь вспыхнувшей страстной любви. Ее тошнило от каждого
моего прикосновения, она
имитировала удовольствие, притворно стонала, а я, идиот, радовался... Боже,
какая гадость! Лина дважды унизила меня,
сначала на даче, когда объясняла мне, до какой степени я ей омерзителен, а потом
после аварии, когда обманывала. Неужели
я действительно сам навлек на себя все это?
Но как бы там ни было, она не приедет на дачу, пока я сам не попрошу об
этом. Ей невыносимо видеть меня, она и
сама оказалась униженной и отвергнутой, ей нужно зализать раны, а я - живое
напоминание о том, что случилось. И потом,
уж близости-то со мной она точно не хочет. Поэтому будет строить из себя
заботливую жену, пекущуюся о соблюдении
покоя для вдохновенного супруга. Как явно обрадовалась она позавчера, когда я
вернулся из Франкфурта и заявил, что
собираюсь осесть на даче! Даже не сумела скрыть облегчения, а я, кретин, боялся,
что она станет предъявлять претензии на
мое "отвратительное дряблое" тело, головную боль симулировал. Дурак, дурак,
трижды обманутый лопух!
Но я не могу объяснять все это Елене. Пусть она на сегодняшний день
самый близкий мне человек, но
рассказывать ей о том, как меня обманула и унизила жена, я не в силах.
- Лялечка, родная, давай не будем копаться в моей семейной жизни.
Просто поверь мне на слово: мы можем
спокойно находиться на даче столько, сколько захотим.
- Но у меня работа, - неуверенно возразила она. - Сегодня воскресенье,
я свободна, а завтра я уже должна работать.
- Отмени, - безапелляционно потребовал я. - Позвони и скажи, что ты все
отменяешь.
- Я не могу, Андрюша. Дело ведь не только в деньгах, которые я этим
зарабатываю. Дело в людях, которые
нуждаются в помощи и надеются на то, что я им помогу. Они верят, что я научу их
бороться с болезнью.
- Я тоже нуждаюсь в твоей помощи.
- Не так, как они. Когда ты был болен, я тебя лечила. Теперь больны
они, и тебе придется уступить меня им.
- Но я не могу расстаться с тобой! - я уже почти кричал. - Я чудом тебя
нашел во второй раз. Я не могу от тебя
оторваться.
- Не отрывайся, - она снова улыбнулась, прижалась ко мне. - Ты можешь
остаться здесь, тебе совсем не
обязательно возвращаться на дачу. Ты же сам сказал, что жена тебя не
контролирует, на дачу приезжать не будет, на звонки
по городскому телефону ты не отвечаешь, а мобильный телефон - великая вещь: с
одной стороны, ты всегда на связи, а с
другой - невозможно проверить, где ты на самом деле - в Москве, на даче или
вообще за границей.
В этом был свой резон. И в самом деле, почему бы мне не остаться у
Елены? Конечно, работать здесь я не смогу, но
я и не собираюсь. Мне нужно разобраться со своими делами, обеспечить собственную
безопасность, а этим даже удобнее
заниматься, находясь в Москве, нежели за городом.
- Мне нужно взять ноутбук с материалами и собрать туалетные
принадлежности. Ты поедешь со мной?
Елена молча кивнула, скинула халатик и достала из шкафа джинсы и
свитер.
Муся позвонила, когда я на даче укладывал в сумку бритвенный прибор.
Что-то она нетерпелива, ведь я утром
отзвонился ей, как полагается, а до вечера еще далеко.
- Корин, ты помнишь журналистку, такую маленькую девчушку, которая
брала у тебя интервью в санатории?
Маленькая журналистка? Ах да, наверное, это та, которую я назвал
Воробышком. Славная девочка, толковая.
- Помню. И что?
- Она просит еще одно интервью с тобой, теперь уже для другого издания.
Как ты на это смотришь?
- Нет настроения. Я работаю, Муся, и не хочу отвлекаться.
- Как скажешь. Значит, я ей отказываю? Смотри, Корин, подумай как
следует, она хочет сделать материал для очень
серьезной газеты. Если ты собираешься делать книгу о милиции, то читатели этой
газеты - как раз твой контингент. Надо
бы перед ними засветиться, показать себя автором, ориентированным не только на
проблемы современного бизнеса, заодно
и заявку на новую книгу озвучить, пусть народ ждет.
- Вообще-то... - в голове мелькнула мысль, показавшаяся мне не такой уж
бредовой, - ты, пожалуй, права. Дай ей
мой телефон, я с ней договорюсь о встрече.
- Это моя обязанность, - чуть удивленно и даже обиженно протянула
Кошечка, сделав особый акцент на слове
"моя". - Скажи, когда тебе удобно, и я привезу ее к тебе на дачу.
Еще чего не хватало! Вот это-то как раз в мои планы совершенно не
входило. Надо выкручиваться.
- Муся, не будь неделикатной, - я подпустил в голос побольше похотливой
сальности. - Я отлично помню эту
девочку. Надеюсь, ей уже исполнилось восемнадцать? На нашей встрече ты будешь
лишней.
- Понятно, - она коротко хохотнула. - Седина в бороду, значит. Нет,
ради бога, я не против, она действительно очень
хорошенькая. Так я даю ей твой телефон?
- Мобильный, - на всякий случай напомнил я. - К городскому я не
подхожу, я его вообще отключил.
- Ладно. Только не забудь ей сказать, чтобы прислала материал на
визирование.
- Не забуду, - пообещал я.
Вдвоем с Еленой мы быстренько уложили в одну сумку мое барахло, включая
одежду, а в другую - купленные
накануне напитки и продукты, солидный двухнедельный запас: не сваливаться же
нахлебником на голову одинокой
женщине.
- Андрюша, я все хотела спросить, но стеснялась, - Елена тронула меня
за рукав. - Что у тебя за странные
отношения с телефонами? Почему ты не подходишь к городскому, если на звонки по
мобильнику все равно отвечаешь? Так
ты ни от кого не спрячешься.
- Во-первых, у меня новый номер мобильного, его не знает никто из
посторонних, а номер городского телефона
существует уже много лет и разошелся так неконтролируемо и широко, что никогда
не знаешь, кто тебя может по нему
разыскать. Какие-нибудь просители, молодые авторы, журналисты и так далее. А вовторых,
я не то чтобы прячусь, а
разумно дозирую общение. Представляешь, сколько времени матушка будет морочить
мне голову по городскому телефону?
Или жена начнет подробно докладывать, как идет ремонт. А так они звонят на
мобильный, я нагло вру, что вышел
прогуляться и перезвонить мне некуда, в темпе рапортую, что жив, здоров и сыт, и
всё. Они же понимают, что каждая
секунда разговора - это деньги. Оливки берем или пусть здесь остаются?
- Если не острые, то берем.
- Острые, я к пиву выбирал.
- Тогда ну их, острое вредно. Ну что, Андрюша, все собрали? Можем
двигаться?
Я видел, что Елена нервничает. Здесь, в моем доме, ей было не по себе,
и она хотела побыстрее уйти отсюда. Да и
мне отчего-то неприятно было тут находиться. Надо же, я помню, с какой любовью и
тщательностью мы с Линой строили
этот дом и обставляли его, сколько книг было написано вот за этим столом,
сколько идей и сюжетных поворотов
придумалось на просторной террас
...Закладка в соц.сетях
