Жанр: Электронное издание
fantom
...юбую другую женщину в своем
родном городе, в привычной вам среде. Вас предупредили, но вы не услышали.
- И много таких, как я, которые не слышат? - я содрогнулся при мысли о
том, что еще сегодня утром подумывал о
том, как бы мне затащить Анну в постель. Хорошо, что старуха меня вовремя
вразумила.
- Увы, дорогой мой, много. Я бы сказала, большинство.
- Но мне вы сказали об Анне так, что не понять и не услышать
невозможно. Почему же вы не говорите точно так
же всем остальным? Почему не кричите во весь голос, не предупреждаете их о
смертельной опасности? Почему допускаете,
что они сближаются с Анной и погибают?
- Я говорю, - печально проговорила Мария. - Я кричу. Я предупреждаю. Но
жизнь человека - это непрерывная цепь
выборов, которые он делает каждое мгновение своей жизни. Повлиять на чей-то
выбор я не могу. Это не в моих силах.
Мужчины сами делают свой выбор. Они все знают, все понимают, все видят и слышат.
Но они выбирают Анну, а не меня.
Мы дошли до черты. Пора менять тему...
ГЛАВА 12
Утро вырядилось в самую радужную одежку, дразня мое измученное сознание
красным цветом ожидаемой
наконец-то стабильности, оранжевым волнением предстоящих встреч с Мимозой (както
она теперь себя поведет?!),
солнечно-желтой радостью жизни, окрашенным в цвет зрелой зеленой листвы
удовлетворением от того, что я так удачно
вывернулся из конфликта с Бегемотом и с маман. Предвкушение работы над текстом
неустановленного жанра и желание
выплеснуть в нем непонятно откуда берущиеся мысли цвело во мне насыщенным
голубым цветом, а сами мысли и сладкое
недоумение по поводу того, откуда они, собственно говоря, берутся, виделись мне
(точнее, ощущались) темно-синими. И
пульсирующей точкой в центре фиолетового (моего любимого) круга звенела в моей
душе уверенность в том, что у меня
все получится, я все смогу, у меня хватит сил и способностей на все, что бы я ни
задумал и ни затеял.
В холле первого этажа с семи утра работал киоск с прессой, книгами и
канцтоварами, именно туда я и помчался,
быстренько побрившись и почистив зубы. Купил все газеты по списку, накануне
оставленному Мусей. Отлично! Все
опубликовано, и под самыми кричащими и интригующими заголовками. Не заметить
невозможно, глаз непременно
наткнется. Но что меня поразило, так это мои фотографии. Я даже не подозревал,
что так хорошо выгляжу, хотя и видел
себя в зеркале по нескольку раз на дню. Правильно говорят, что на фотографии
человек всегда видит совсем не то, что
наблюдает в зеркале. Я действительно сильно изменился. Не в том смысле, что
посреди, как говорится, полного здоровья
вдруг заделался голливудским секс-символом, нет, конечно. Но я стал совершенно
другим. Из мягкого, углубленного в себя
интеллигента превратился в жестковатого, уверенного в себе самца. Неплохо, очень
неплохо!
До завтрака я успел по диагонали просмотреть публикации о своей
вчерашней пресс-конференции и с гордо
поднятой головой отправился в столовую. На быстрые результаты я не рассчитывал,
понимал, что это только я такой
энтузиаст свежей прессы, все остальные обитатели нашей богадельни отправятся за
газетами много позже, поэтому
реакцию следует ожидать не раньше обеда.
Что-то сегодня мои сотрапезники невеселые. Ну ладно - Мимоза, ее вчера
Бегемот накачал свежей и неожиданной
информацией, а Чертополох-то чего куксится?
- Нас теперь четверо, - с кислой миной сообщил мне Павел Петрович. - На
редкость неподходящая личность для
нашей компании. Вчера за ужином подсадили за наш стол. А вы что же, Андрей,
вчера опять голодали? Почему не
ужинали?
- Общался с журналистами, - скромно потупившись, ответил я. - Нельзя
так долго уклоняться от интервью, это
вызывает нежелательные слухи, домыслы всякие. Лучше уж самому все сказать, чем
потом читать о себе небылицы.
- Что вы говорите? - Чертополох заметно оживился и даже жевать
перестал. - Вы давали интервью? И когда будет
напечатано? Я непременно прочту.
- Обещали сегодня.
- В какой газете?
Я, изображая смущение, перечислил несколько самых популярных.
- Обязательно пойду куплю, - с горящими глазами пообещал Еж Ежович. -
Вам тоже купить, Леночка?
- Спасибо, Павел Петрович, - вымученно улыбнулась Мимоза, - не хочу вас
затруднять, я сама.
Как же, затруднять она не хочет... Просто ей не нужно, ей небось все в
готовом виде привезут или по телефону
сообщат.
- А вот и наш новый коллега, - тихонько пробурчал Павел Петрович. - Ни
одной кормежки не пропустит, даже не
надейтесь.
И тут же весь наш столик накрыло радостное и добродушное:
- Доброе утро! Ну как, чем кормят?
Ну до чего хорош! Просто слов нет. Лет двадцати пяти, здоровенный, щеки
в метр диаметром украшены сочным
деревенским румянцем, ясные голубые глаза смотрят дружелюбно и весело, пухлые
губы выражают постоянную готовность
хозяина что-нибудь эдакое брякнуть. Сальненькое или солененькое, кому что по
вкусу, но чтобы потом непременно
разразиться смачным тупым ржанием, имитирующим здоровый детский смех.
- Давайте знакомиться, - над моей тарелкой с творожной запеканкой
нависла ручища, полностью закрывшая мне
обзор моей же еды. - Гриша. А вас как звать?
- Андрей, - сухо ответил я, с некоторой брезгливостью пожимая пухлую на
вид ладонь, которая, против ожиданий,
оказалась теплой, сухой и весьма жесткой на ощупь.
- А по батюшке? - настырно интересовался бугай.
- Михайлович.
- Ну и славно, Михалыч. А меня можно без отчества, я молодой еще.
Ну спасибо, кормилец, разрешил. Можно подумать, тебя в твои-то годы и с
твоей-то рожей кто-нибудь собирался
именовать по полной форме. Размечтался!
Когда Гриша уселся, я понял, что мы втроем с Мимозой и Колючкиным
прежде занимали меньше половины
четырехместного стола. Во всяком случае, то пространство, которое занял новичок,
оказалось очень внушительным.
Интересно, чем он с такими физическими данными и таким недюжинным аппетитом
может хворать? Воспалением
глупости? От этого, кажется, пока не лечат.
- Вы к нам надолго? - туманно осведомился я.
- Понятия не имею, - Гриша пожал могучими плечами. - Как доктора
скажут. А может, хозяин прежде выгонит. Он
у нас крутой.
- Хозяин? - вскинул седенькие бровки Чертополох. - Это как же прикажете
понимать?
- А чего тут понимать-то? - немалый кусок запеканки, который я бы
разделил при помощи ножа и вилки частей на
шесть, был отправлен в прикрытый пухлыми губами рот одним махом. - Я здоровый.
Это хозяин у меня больной, после
огнестрела в себя приходит. А мое дело маленькое: охранять. Нам с напарником и
палату выделили на двоих, рядом с
хозяином, и столоваться с вами определили.
- Вот оно что, - протянул я. - Чего ж вас вместе за один стол не
посадили? Есть же свободные места.
Вопрос родился в моей голове не случайно. Гриша появился в санатории
вчера после обеда, то есть за обедом его
еще не было, а за ужином уже был. Иными словами, он приехал после моего
разговора с Бегемотом и после беседы самого
Бегемота с Еленой. Почему этого амбала пристроили именно к нам? Не потому ли,
что Мимозе велено отступить с
завоеванных позиций и сдать вахту новому персонажу, который будет вести со мной
свою, но уже совсем другую игру?
Ничего, это они еще про интервью не знают.
- А смысл какой? - и снова легкое пошевеливание плеч создало у меня
иллюзию надвигающейся горы. - Мы ж все
равно питаемся по очереди, нам вместе в столовку нельзя, один обязательно должен
у двери хозяина находиться. Вот я
сейчас похаваю и пойду его сменю, тогда и он придет.
- Что, тоже сюда, за наш стол? - зачем-то уточнил Павел Петрович.
- Не, его вон туда определили, к окошку, там девушка красивая сидит, он
сам туда попросился.
- Тут много красивых девушек, - строго заметил я, подхватывая начатый
Чертополохом допрос. - Что ж вы к ним не
попросились? Вам с ними было бы приятнее, чем в нашей компании, мы вам все-таки
по возрасту не подходим. - "И по
образованию тоже", - добавил я мысленно. Гриша медленно положил вилку на стол и
поднял на меня глаза, вмиг ставшие
огромными и какими-то жалкими.
- Гоните? Не гожусь я для вашего стола? Так и скажите. Я после завтрака
к диетсестре подойду, попрошу, чтоб
пересадили.
- Ну что вы, Гриша, - с неожиданной ласковостью вмешалась Мимоза. -
Никто вас не гонит, мы рады видеть вас в
нашей компании. Просто Андрей Михайлович хотел, чтобы вам было не скучно. Мы все
трое люди довольно унылые, вряд
ли сумеем вас развлечь. Но мы очень надеемся, что вы-то как раз и внесете струю
веселья в наш коллектив. Ведь внесете,
правда?
Это мне совсем не понравилось. Мы с Колючкиным мягко выпираем парня за
другой стол, а Елена нас
останавливает. Хочет, чтобы он остался. Зачем он ей? Понятно зачем. Может,
официально он и является сменщиком
какого-то второго охранника, но на самом деле он - сменщик самой Мимозы.
Получается, что от двух врагов я избавился, а
третий - вон он, тут как тут. Борьба выходит на новый виток. Что ж, так даже
интересней.
И снова я поймал себя на несвойственном мне отношении к ситуации. С
каких это пор мне стала интересна борьба?
Сроду такого не бывало. Но фотографии не лгут.
- Так мне пересаживаться или нет? - с какой-то совсем детской обидой
спросил Гриша, и в эту секунду я назвал его
Телком. Не Бычком, а именно Телком. Уж очень телячьи у него глаза и губы. И весь
он какой-то нежный, несмотря на
внушительные габариты.
- Да бог с вами, - великодушно откликнулся я. - Вы не обращайте
внимания на нас с Павлом Петровичем, мы здесь
уже очень давно и от скуки начинаем валять дурака. Мы действительно очень рады,
что среди нас появился новый человек.
- Вот и ладушки, - его лицо осветилось такой счастливой улыбкой, что я
на мгновение забыл о своих подозрениях.
Разве у врагов бывают такие улыбки?
Бывают. Вспомни Мимозу. Ее улыбки. Ее смех. Ее глаза. У врагов бывает
все, что нужно, чтобы выиграть
сражение.
- Ну все, - Телок одним движением опрокинул в себя стакан сока, после
чего сделал пару больших глотков из
чашки с кофе и встал из-за стола, - пойду напарника на завтрак отпущу.
- А хозяин-то ваш на завтрак ходит? - хитренько поинтересовался
Чертополох. - Вот бы поглядеть на человека,
который в больнице вместе с охраной лежит.
- Он у себя завтракает, ему приносят. Приятного аппетита всем, кто не
доел.
Он озарил нас очередной лучезарной улыбкой и стремительно залавировал
между столиками в сторону выхода.
- Вот так, - задумчиво и многозначительно прокомментировал Павел
Петрович. - А вы что-то невеселая, Леночка.
Вас так сильно раздражает этот неандерталец? Хотите, я поговорю, чтобы его
пересадили?
- Нет-нет, - поспешно, даже слишком, на мой взгляд, поспешно отозвалась
Мимоза, выдавливая из себя еще одну
улыбку, - что вы, он такой забавный. Пусть сидит с нами.
- Конечно, - подхватил я, - пусть остается. Нашему рафинированному
сообществу, по-моему, не хватает народной
простоты, носителем которой как раз и является Гриша. Разумеется, на прогулки мы
его брать с собой не будем, а за столом
он с успехом выполнит роль пикантной приправы к блюдам. Да и вам, Павел
Петрович, - не скрывая ехидства, добавил я, -
будет кого жизни поучить. А то с нами вам уже скучно, мы ваши уроки усвоили и
повода не даем. Правда, Леночка?
На этот раз ее улыбка показалась мне не такой насильственно выжатой из
сведенных печалью губ.
К себе я вернулся в приподнятом настроении, хотя явных поводов для
радости не находил. Впрочем, нечего бога
гневить, человек должен радоваться не тогда, когда есть повод для радости, а
тогда, когда нет повода для печали. Для печали
повода не было. Пока.
Я собрался на очередную тренировку и уже стоял на пороге в шортах,
майке и с перекинутым через плечо
полотенцем, когда позвонила Светка.
- Папуля, спасибо тебе за деньги, - заверещал мой Попугайчик, - ты не
представляешь, как ты меня выручил.
- Не за что, - сдержанно ответил я. - Я ведь обещал тебе.
- Папуля, твоя Мария...
- Ее зовут Мария Владимировна, - оборвал я дочь. - Будь любезна без
панибратства.
- Ну ладно, Мария Владимировна. Так она сказала, что ты составил
завещание. Это правда?
- Правда, - подтвердил я, невольно покосившись на свое изображение в
стоящем рядом зеркале. Даже не покраснел.
И вид не растерянный, как прежде бывало, когда мне приходилось откровенно врать.
Надо же...
- И что я не получу ничего. Тоже правда?
- Ты будешь получать оговоренную сумму раз в год ко дню рождения.
- И все, что ли?
- Все. А чего бы ты хотела?
- Но я же твоя дочь! Папуля, я точно такая же, как твой сын от второго
брака. Почему он получит все, а я - ничего?
Это несправедливо!
- Кто тебе сказал, что он получит все? Это только твои домыслы.
- А сколько ты ему оставил?
- Это не твое дело. Я распорядился своим имуществом так, как считал
нужным, и отчитываться перед тобой не
намерен. Ты хотя бы слышишь себя со стороны?
- А что? - в звонком негодовании Попугайчика замелькали нотки
растерянности. - Что я должна слышать?
- Тебе сообщили, что твой отец, который находится в больнице, составил
завещание. О чем в первую очередь
должна спросить дочь, если она, конечно, любит своего родителя?
- О чем? - тупо переспросила Светка, явно не догоняя ушедшую в
воспитательный полет мою мысль.
- О причинах, дитя мое. О том, почему твой папенька решил в сорок шесть
лет ни с того ни с сего составить
завещание. Неужели ему стало хуже? Неужели он так серьезно болен? Не нужна ли
ему помощь? Вот о чем ты должна была
спросить меня в первую очередь. А не о том, сколько я оставлю в наследство
твоему единокровному брату. Ты всегда была
эгоисткой, причем эгоисткой безмозглой. Мне не о чем с тобой говорить.
- Папа...
Этот жалкий лепет был последним, что я услышал, прежде чем нажать
кнопку и разъединиться. Сердце колотилось
в груди, и руки дрожали, но не сильно. Нелегко это - вот так объясняться с
собственным ребенком, тем более что ничего
подобного я не думал. Я прекрасно знал своего Попугайчика и никакого другого
поведения, никакой другой реакции от нее
и не ждал. И совершенно не намеревался воспитывать ее при помощи наследственных
перспектив. Но мне нужно было,
непременно нужно, чтобы она поверила в окончательность моего решения и донесла
это решение до своего насквозь
прогероиненного любовника. А заставить ее поверить можно было только таким
способом: спровоцировать на ошибку,
ткнуть в эту ошибку носом и устроить скандал. Иными словами, сделать так, чтобы
она думала: "Теперь он меня ни за что
не простит". Такова была моя Светка.
Настроение испортилось, но утешала мысль о том, что еще одну задачу я
успешно выполнил. Теперь подождем
реакции на интервью.
В тренажерном зале я ожидал увидеть Мимозу, но вместо нее глаза
выхватили из всего интерьера новый элемент:
обнаженный мужской торс. Через пару секунд глаза пришли в себя от шока и
доложили мне, что это не живой человек, а
тренажер для отработки ударов. Что-то типа боксерской груши, тоже резиновый, на
тяжелом устойчивом постаменте, но
дающий возможность бить в точно определенные места: в глаз, нос, челюсть,
подбородок, солнечное сплетение, печень, пах.
Я походил вокруг розового пупса, похмыкивая, воровато огляделся и ударил.
Кулаком. В нос. Как ни странно, попал. Пупс
отшатнулся и тут же встал в прежнее положение. Я ударил снова, на этот раз в
челюсть.
И тут произошло нечто странное. Такое, о чем я читал во многих книгах,
слышал в изустных изложениях и писал в
своих романах, но чего ни разу в жизни не испытывал сам. Откуда-то снизу, из
живота поднялась в грудь и проследовала в
голову сначала слабенькая, но быстро усиливающаяся волна. Чего? Агрессии? Да
вроде нет, незачем мне было злиться на
этого мирного пупсика. Отчаяния? Тем более нет. Это было просто Желание Бить.
Желание Причинить Боль. Желание
Ощутить Свою Силу. Вот сколько названий, и совершенно непонятно, было ли
правильным хоть одно из них. Ясно было
только то, что мне хочется наносить удары по этому покладистому, не оказывающему
сопротивления розовому кукленку. И
я начал наносить удары один за другим. Мне было стыдно и одновременно сладко.
Стыдно за то, что я, тихий книжный
мальчик, ни разу в жизни ни с кем не подравшийся, я, писатель Корин,
проповедующий в своих книгах высокую мораль и
возводящий в ранг добродетели умение решать проблемы ненасильственным путем,
бью, отчетливо понимая, что
противник мне не ответит. Словно пьяного и беспомощного. И сладко, потому что...
Я не успел доформулировать суть собственных ощущений. Меня снова, как
волной теплой воды, накрыл уже
знакомый веселый голос:
- Что ж ты делаешь, Михалыч! Ты ж покалечишься, руки попортишь.
Я опустил руки и сделал шаг в сторону, чувствуя себя застигнутым
врасплох нашкодившим пацаном, хотя
улыбающийся Телок был как минимум лет на двадцать моложе меня.
- Это я Ваську привез, - продолжал Телок как ни в чем не бывало. - Надо
же форму поддерживать. Так-то он у меня
дома стоит.
- Ваську? - я с трудом преодолел смущение и с благодарностью включился
в беседу.
- Ну. Его Васькой зовут, - Гриша кивком головы указал на пупса. - Мы с
напарником договорились, что с десяти до
двенадцати я тренируюсь, а с двенадцати до двух - он. Васька - это мой вклад в
тренировки, а напарник блины привез. Вон в
углу лежат.
- Блины?
- Ну да. Мы заранее посмотрели, чего тут у вас есть. Для больных
годится, а для здоровых - детский лепет. Нам с
такими весами, как здесь, делать нечего, пришлось свое железо тащить. Слышь,
Михалыч, а ты чё, совсем драться не
умеешь?
- Почему ты так решил? - опешил я.
- Так что ж я, не вижу, что ли? - усмехнулся Телок. - Удары наносишь,
как девчонка. Кулак должен быть на уровне
предплечья, а у тебя он то выше уходит, то вниз смотрит, то в сторону куда-то
скособочивается. И рука напряжена.
Напряженной рукой никогда настоящего удара не получится. Рука должна быть
свободной, расслабленной, как плеть, и
только в самый последний момент, при соприкосновении с противником, кисть
напрягается. Тогда толк будет. Вот, смотри.
Он плавно, как будто в замедленной съемке, продемонстрировал несколько
движений.
- Ну-ка попробуй сделай, как я показал.
Я и опомниться не успел, как начал послушно повторять то, что показывал
Телок. И спохватился спустя минут
сорок, когда понял, что втянулся в процесс обучения. Совершенно неожиданным
оказалось то, что Телок проявил себя
хорошим учителем, объяснял понятно, показывал медленно и не сердился на мою
тупость и неуклюжесть. Но еще более
неожиданным оказалось для меня то, что мне все это нравилось. Нравилось учиться
у мальчишки, чуть не вдвое моложе
меня. Нравилось чувствовать, что у меня получается то, чем я никогда прежде не
занимался и к чему никогда не испытывал
склонности. Нравилось наносить удары по пупсу Васе. Нет, не стану кривить душой,
спасибо тебе, толстый умный
засланный казачок Бегемот Викторович, скажу так, как есть. Мне нравилось БИТЬ.
Господи, Корин, Сладкая Бесконфликтная Карамелька, во что же выросло, в
какое такое невиданное растение
превратилось то зернышко, которое ты не так давно заметил в своих с детства
знакомых, так хорошо изученных глазах?
Вечером я решил продолжить изучение местных заведений. Обильный ливень,
сменивший дневную грозу, к ночи
перешел в моросящий мелкий дождь, но я бодро вооружился обнаруженным в номере
зонтом с эмблемой гостиницы и
зашагал по улице. Миновал бар "Только у нас!", где был вчера, прошел еще
несколько домов и остановился перед высокой
застекленной дверью, за которой смутно угадывалась фигура швейцара в ливрее.
Зайти, что ли? Это, должно быть, дорогой
ресторан, не чета вчерашнему заведению. Или пойти дальше и поискать еще чтонибудь
более интересное? Пока я
раздумывал, мимо меня быстрой походкой прошел мужчина с удивительно знакомым
лицом. Спустя еще секунду я
вспомнил его. Знаменитый актер, звезда экрана. Носитель кинематографической и
скандальной славы. Известен своим
давним пристрастием к тяжелым наркотикам. Что он здесь делает? Приехал
развлечься? Или навестить друзей? В любом
случае его уверенная, стремительная походка выдает твердое знание, куда и зачем
идти. Уж если в этом городе есть место,
где такому человеку будет интересно, то он идет именно туда.
Без долгих раздумий я последовал за ним. И очень скоро оказался в
просторном зале с высоким потолком и
богатым убранством. В первый момент я хотел повернуться и выйти, ведь мой
костюм, состоящий из джинсов, свитера и
куртки, совсем не соответствовал обстановке, напоминающей большой прием или бал,
но, оглядевшись, я заметил, что
публика была одета весьма разнообразно: от вечерних декольтированных платьев и
смокингов до легких пляжных
сарафанчиков и затрапезных повседневных одежек. Так что белой вороной я не буду.
Смешавшись с толпой бродящих по залу присутствующих, я осмотрелся
повнимательнее и с удивлением
обнаружил, что здесь не кормят. Вернее, никто не ест, и никаких признаков ни
съестного, ни приборов не наблюдается.
Более того, и напитков не видно. Наверное, я попал в самый момент начала сбора
гостей, когда даже аперитив еще не
разносят. Однако время шло, я по-прежнему ходил по большому залу, рассматривая
присутствующих и прислушиваясь к
невнятному шелесту разговоров, а официанты с подносами так и не появились.
Периодически мне навстречу попадался
Актер, блуждающий в одиночестве с весьма рассеянным видом. В какой-то момент я
решил, что в следующий раз, встретив
его, непременно заговорю, спрошу об общих знакомых, которых у нас с ним было
немало, а заодно и поинтересуюсь, что он
делает в этой странной деревне, бывал ли в этих местах раньше и что думает по
поводу царящих здесь странных порядков. И
внезапно понял...
Нет, это не то слово. Не то понятие. Я не понял, я ощутил. Понимание -
функция разума, ощущение - функция
души. Наверное, после долгих разговоров с Марией, неизменно сворачивавших на
разъяснение отличий души от разума,
меня на этом заклинило. Как бы там ни было, но я ощутил, или, если вам угодно,
душой понял, что не хочу общаться. Не
хочу никаких разговоров. И Актер не хочет. И никто из присутствующих не хочет. У
меня словно открылись глаза, и я
отчетливо увидел, что подавляющее большинство людей ходит по залу в одиночестве,
что лишь очень немногие идут
парами или по трое и разговаривают между собой. Остальные молчат. Но молчат не
тяжело, не напряженно, а как-то
самоуглубленно и тихо. Вот именно, вот это правильное определение: тихое
молчание. Бывает молчание громкое, за
которым угадываются клокочущая ненависть, негодование, исступленно кричащий
страх, желание устроить скандал. А
бывает тихое, за которым слышны только движения души. Молчание не означает
отсутствия звуков. Стороннему человеку
такие слова могут показаться странными, но только не музыканту, ведь в каждой
опере, в балете, в мюзикле есть сцены, в
которых изображается ночь, тишина, молчание, но музыка-то в это время звучит.
Просто это такая музыка, которая сама
собой изображает или иллюстрирует молчание.
И на меня снизошел покой. Странный такой, неожиданный и необъяснимый.
Ведь только сейчас, только минуту
назад во мне кипело и бурлило любопытство, хотелось общаться, задавать вопросы,
обсуждать ответы... И вдруг все исчезло.
Остался только покой и тихая умиротворенность. Что там говорила на этот счет
Мария? Вернее, это я сам говорил о некой
ауре покоя, бестревожности и беспечальности.
Грянула музыка. Распахнулись высокие двери, открывающие дорогу в
следующее помещение, еще более
просторное. Все потянулись туда, задвигались ритмично и плавно, закружились.
Танцевали парами и поодиночке. Я
подхватил какую-то даму в красивом длинном платье и закружил в вальсе. Танцевали
молча.
Меня поразило, что музыка не прерывалась, один танец без всяких пауз
переходил в другой, гости меняли
партнеров, улыбались друг другу, благодарили за танец, но почти никто не
разговаривал во время собственно танца. Это
было так странно...
То и дело мне начинало казаться, что в самом центре бальной залы
происходит нечто очень важное или, по крайней
мере, любопытное. Я видел, что именно к центру стремятся находящиеся здесь
мужчины, и подумал, что, может быть, там
стоит стол с напитками. Предприняв некоторые усилия, я протиснулся со своей
очередной партнершей, "отвязанной"
чумазой девицей с волосами немыслимого цвета, в шортиках и короткой маечке,
ближе к центру зала и обомлел.
Там была Анна. Невероятно красивая, до боли в сердце, до спазмов, до
желания кричать. В роскошном белом
платье, украшенном милыми женскими глупостями, названия которых я так и не
выучил, не то рюшечки, не то воланы, не
то оборки, черт их разберет. Длинные густые волосы собраны в сложную прическу,
оставляющую открытой изящную шею.
По контрасту с пышной юбкой и без того стройная талия кажется еще тоньше. Лицо
строгое, но, как ни странно,
улыбающееся. Мало я видел в своей жизни женщин, которые умели вот так же, как
Анна, улыбаться и при этом казаться
строгой. Почему-то женщины в основной своей массе всегда впадали в крайность и
на их личиках рисовалась либо дурацкая
смешливость, либо мрачность крокодила.
Глядя на Анну, неподвижно стоящую в центре зала, я поймал себя на мысли
о том, что жизнь могу отдать за одну
ночь с ней. Я хочу ее до обморока, до красных пятен перед глазами. И что самое
удивительное, в этом желании нет ничего
сексуального. Мне вовсе не обязательно совокупляться с ней. Я просто хочу
обладать ею, а в какой форме - телесной,
духовной, эмоционально-волевой или интеллектуальной - мне все равно. Во мне
проснулся инстинкт самца-обладателя:
если есть на свете по-настоящему стоящая вещь, то она должна быть моей, иначе
мне не жить. И пошла к черту эта старая
карга Мария со своими предупреждениями, туманными намеками и нравоучительными
сентенциями. О, как я в эту минуту
понимал тех мужчин, о которых мне рассказывала старуха в нелепом ярком краснозеленом
одеянии! Как я понимал того
мужика, которого застал сегодня утром
...Закладка в соц.сетях
