Жанр: Электронное издание
krap-v18
...ной пластинке и водит по
ней гусиным пером. Надпись сообщала, что "романсъ Дубровскаго "О, дай мне забвенье,
родная" исполняет "Д.А. Смирновъ, арт. Имп. Театр. с орк.".
Все было знакомо: и увесистость диска, и амур с пером, и "ять" с твердыми знаками, и
даже зубчатая марка "Общества авт. правъ "Апра" сбоку на этикетке. Но знакомо по другим,
хотя и похожим на эту пластинкам. А такой, с Дубровским, я вспомнить не мог.
И Петька это понял. Он посмотрел на меня укоризненно, горько даже. Сказал шепотом:
- Ну как ты мог забыть... такое. Самая любимая мамина. Мы же эту пластинку с ней
вдвоем слушали тогда вечером. Накануне...
Я спросил виновато:
- Накануне... чего?
У него потемнели глаза.
- Ну... перед тем, как утром она уехала в Боровиху... "Каким именно утром?" - думал
я. Мама часто ездила в Боровиху к своей знакомой, тете Жене. Ходили они за ягодами, за
грибами. Иногда и меня с собой брали...
- Она будто чувствовала, - прошептал Петька. - Сказала тогда: "Ты, Петушок, потом
будешь вспоминать меня, когда услышишь эту арию..." Я испугался, а она засмеялась: "Да
шучу, шучу... Я до ста лет не умру..." А на самом деле... - Он сморщил лицо и отвернулся.
Я проговорил через силу:
- Что... "на самом деле"?
Тогда Петька яростно повернулся ко мне. Даже капли полетели у него с ресниц.
- Ты что?! Даже не помнишь, как погибла мама?! Вагон слетел под откос, потому что
лопнул рельс... - И добавил уже еле слышно: - Она... одна из всех пассажиров... Остальные
успели...
Мне показалось, что я в черной пустоте. И пустота эта с неслышным свистом летела мимо
меня. Таким бывает первое впечатление в капсуле тренажера "Межпространственный вакуум".
Великий Хронос, неужели это возможно? Неужели Валька Сапегин ошибся, "обрубая"
ветвь программы, посвященной многовариантности одного события?
Я тихо сел на стул. Тихо подумал. Тихо сказал:
- Иди ко мне, Петушок. Попробуем разобраться.
. Он обмяк, уронил с плеч куртку, подошел. Я посадил его на колено. Он не
сопротивлялся, только отворачивался и вытирал глаза.
- Видишь ли, в чем дело, Петь... До сих пор я знал, что мама не погибла... Она, правда,
один раз сильно простудилась в Боровихе, лежала в больнице с воспалением легких, и я даже
поставил в церковном подвале кораблик - с молитвой, чтобы она скорей поправилась... И
мама поправилась, и мы с ней приехали потом сюда. И она жила еще долго. Умерла, когда мне,
было тридцать семь лет. Сразу, от остановки сердца. Во сне... И похоронена здесь, на старом
Приморском кладбище.
Глаза у Петьки были теперь большущие, и он смотрел мне в лицо неотрывно. Не
перебивал.
Когда я кончил, он спросил с какой-то незнакомой тревогой и со взрослой
озабоченностью:
- Пит, а ты правда... был Петькой Викуловым?
- Клянусь.
- Но тогда... почему? Вот так...
- Давай... Вот что давай, Петушок. Спокойно посидим, передохнем. У меня ведь тоже в
голове сумятица... Но для начала попробуем все это объяснить хотя бы самым простым
способом...
- Каким? - шепнул он.
- Сейчас... Есть научное предположение о тесном сосуществовании множества
параллельных миров. Они вроде бы очень похожи друг на друга, но некоторые события в них
могут отличаться. В одном случае лопнувший рельс не выдержал тяжести вагона, в другом
выдержал. Разные варианты... Была даже придумана формула для определения возможного
числа вариантов...
Петьке плевать было на формулу. Он ладонью вытер щеки и все еще шепотом спросил:
- Значит, мы с тобой все-таки не совсем одно и то же?
- В чем-то одно, а в чем-то... Ох, Петька, чем дальше мы копаем загадки Вселенной, тем
они непостижимее. Что мы знаем о многомерности Времени и Пространства? Помнишь
старинную картинку: монах подобрался к самому краю небосвода, нашел дыру, сунул голову и
обалдело смотрит на всякие небесные механизмы? Вот и мы так же. Вроде бы и добрались до
дальних планет, ковыряем межзведные дали, нащупали корпускулы времени, но это ведь самые
крохи знания...
Говорил я почти машинально. Лишь для того, чтобы расслабить у Петьки (и у себя)
нервы. С Петькой это, кажется, получилось лучше, скорее. Он повозился у меня на колене и
пробормотал:
- Значит, наша с тобой жизнь катилась как по параллельным рельсам, да?
- Выходит. До поры...
- А потом рельсы пересеклись, - вздохнул он. - Я знаю, когда... Хотел догнать маму, а
вышло вон что...
- Это там, на концерте? - Да...
- Кто же знал, что дьявол дернет Полоза сунуться туда со своим хроноскопом, -
сумрачно сказал я.
Петька опять поглядел мне в лицо мокрыми глазами:
- Я думаю, дело здесь не только в Полозе...
- А в ком еще?
- Не знаю... в ком или в чем... Пит!
- Что, Петушок?
Он сунулся носом мне в плечо и спросил еле слышно:
- А мамина могила сохранилась... здесь?
На Приморском кладбище давно никого не хоронили, но и не сносили его. Здесь было
много всяких исторических памятников: адмиралам, художникам, ученым, изучавшим
древности этого края... Мамина могила сохранилась. Все долгие годы, когда меня не было, за
ней присматривал Юджин. А после возвращения приезжал я сюда уже два раза - по утрам,
когда Петька сидел в школе...
А сейчас мы с ним вдвоем шли мимо замшелых надгробий с черными якорями и
корабельными цепями, мимо покосившихся мраморных колонн, гранитных и бронзовых
бюстов, часовенок и камней с чугунными барельефами парусников и броненосцев.
Хотя городские власти и старались поддерживать здесь порядок, многие участки заросли
дремучим шиповником, белоцветом и чертополохом. Как ни выбирай дорогу, все равно
приходилось шагать сквозь всякие сорняки. Меня они хватали колючками за штанины, а Петька
на ходу растирал на икрах царапины, тихонько шипел сквозь зубы, но не отставал. И не говорил
ни слова.
Наконец мы пришли.
Солнце желтыми, уже вечерними лучами светило сквозь кроны вековых каштанов. Кроны
были еще густые, хотя листья с подсохшими краями часто падали на траву и на гранит.
На холмике, обложенном по бокам серыми плитками, доцветали бархатцы и синие цветы
дикого, от прилетевших семян, цикория. И еще какие-то мелкие желтые цветы - вроде тех, что
густо усыпают крепостные развалины. Я их не выдергивал: всякая трава имеет право жить и
радоваться солнцу на том месте, где проросла...
Памятник был простой: красноватый гранит высотою мне до плеча, отглаженный с одной
стороны. На гладком месте - надпись и фаянсовый медальон-портрет.
Мы с Петькой стояли рядышком и ничего не говорили. Петька переступал с ноги на ногу,
трогал коленками пушистые шарики белоцвета, что выросли рядом с холмиком, и неотрывно
смотрел на медальон. Потом прошептал не оборачиваясь:
- Похожая... Только старенькая... Там, в Старотополе, тоже была фотография на
камне... только молодая. И камень не такой. Поменьше и серый.
Я обнял его за плечи. Он замер, но скоро мягко высвободился, оставил у меня в руках
куртку. Опустился на корточки, взял бумажный кораблик - тот белел у подножия камня среди
густых стеблей. С тихой улыбкой глянул на меня:
- Это ты сделал?
- Да. Оставил в прошлый раз. Я всегда оставляю такой, когда прихожу.
- Я тоже оставлял... там... Все-таки мы почти одно и то же, да?
- Почти, - послушно отозвался я. И виновато спохватился: - Сегодня бумагу для
кораблика я забыл.
- А я не забыл... - Петька взял у меня куртку, вынул из кармана сложенный вчетверо
листок - такой, какие вставляются в домашние принтеры. - Можно я сам сделаю кораблик?
- Сделай, конечно...
Петька опять сел на корточки, примостил бумагу на коленках, начал сгибать и
складывать. Засопел тихонько. Я смотрел, как шевелятся волосы на его заросшем затылке, и
тихо поражался смеси обыденного и фантастического. Обыкновенный мальчик, обыкновенный
кораблик из бумаги. Обыкновенный пятипалый лист каштана спланировал Петьке на спину и
зацепился за голубую ткань рубашки... И в то же время все это на невидимой грани разных
времен и пространств. Внутри какой-то загадки раздвоенного мира... А Петька, видимо, уже
притерпелся к этой вновь открывшейся фантастике. Кажется, и не думал о ней.
Он смастерил лодочку, поставил ее в траву у камня, рядом с моей, выпрямился. Снова
глянул на портрет. По желтоватому, в мелких трещинках фаянсу ползла зеленая гусеница.
Петька дотянулся, снял гусеницу сухим стебельком.
- Глупая, иди в траву... Оглянулся на меня:
- Пойдем?
- Пойдем, - кивнул я.
Мы не стали возвращаться прежней дорогой. Прошли немного на север, до обрыва и по
крутой тропинке среди скал спустились к морю.
Под скалами тянулся пустой узкий пляж. Мелкий галечник вперемешку с песком.
Вода еле плескалась.
Солнце висело уже у горизонта - сплюснутое, оранжевое. От него по перламутровой
поверхности моря размоталась медная чешуйчатая полоса.
Петька взял в руки сандалии и пошел в воду. Все дальше и дальше, пока она не коснулась
краев куртки. У меня вдруг появилась испуганная, страшновато-сказочная мысль: вдруг он
сейчас уйдет от меня по дрожащей световой дорожке? В свое время, в свой Старотополь!..
Я еле удержался, чтобы не окликнуть Петьку.
Он, конечно, по солнечной дорожке не пошел, а двинулся вдоль берега, бултыхая ногами.
Чтобы стряхнуть с себя нелепый испуг, я сказал недовольно:
- Холодная уже вода-то. Хочешь вернуть себе свой столетний тонзиллит? - Не-а, ни
капельки не холодная... - И он опять весело бултыхнул ногами.
Я вдруг снова как бы подключился к Петькиным нервам. Ощутил, что вода в самом деле
теплая, ласковая и успокоительно пощипывает растворенным йодом свежие царапины. И кожу
щекочут вырывающиеся со дна струйки пузырьков - там, где под ступни попадают грудки
увядших донных водорослей. А солнце последними лучами осторожно и пушисто трогает
затылок...
Через полмили мы дошагали до эскалатора и поднялись к старинной ротонде, что стоит в
начале Кипарисного проезда. Я поймал у края тротуара такси-кабриолет...
Дома Петька сказал:
- Давай послушаем пластинку.
Мы заперлись в моей комнате, чтобы Карина не надоедала напоминаниями про ужин, и
открыли патефон.
Кстати, он выглядел как новенький: темно-красный, блестящий, с хорошо различимой
маркой Молотовского завода на внутренней стороне крышки, с ярко-вишневым сукном на
круге.
Петька очень осторожно положил пластинку на сукно, чуть дыша, опустил иглу на
бегущий выпуклый край...
Звук оказался на удивление чистым. Ясный тенор запел:
О, дай мне забвенье, родная,
Согрей у себя на груди...
Это Владимир Дубровский прощался с портретом матери, перед тем как сжечь родной
дом и уйти в разбойники. Звучал голос артиста, который жил полтора столетия назад.
И сыновней печалью своей этот голос мне напомнил "Песню Джима"...
А Кыс сидел рядом с патефоном, очень смирный, и даже ни разу не потянулся лапой к
мембране. Тоже понимал что-то...
После ужина Петька приткнулся ко мне на диване и шепотом попросил:
- Расскажи, как вы жили с мамой. Ну... потом... Потом - это когда его мамы уже не
было... У меня аж в горле зацарапало. А Петька объяснил совсем еле слышно:
- Я буду представлять, будто я... тоже с ней...
И допоздна рассказывал я Петьке про наш с мамой переезд в Византийск, про нашу жизнь
и всякие случаи (старался больше про забавные). И как мама волновалась, когда я сдавал всякие
экзамены, и как переживала мои любовные неудачи, и как приезжала в дальний степной
гарнизон, где я два года тянул лямку солдата-ракетчика...
Наконец Петьку сморило, и я отнес его в постель.
Сам я засиделся до ночи, пытаясь вспомнить графики и формулы не состоявшейся в
былое время программы по анализу многовариантности. Ночевать лег в моей комнате.
Где-то под утро Петька разбудил меня тревожным шепотом и толчками.
- Что случилось, Петух?
- Пит, послушай... Я лежал, думал, думал... Это ведь нечестно получается.
- Что нечестно?
- Будто я здесь... примазался, а про свою маму забыл. А она ведь все равно там. В
Старотополе... Может, и могилу еще можно найти, если постараться... Пит, поедем, а?
Я погладил ему волосы, застегнул скомканную пижаму.
- Завтра. То есть даже сегодня. Только надо отпросить тебя в школе.
2
В тот день уехать не удалось.
Приходилось принимать во внимание политическую обстановку. Как ни дико это мне
казалось, но Старотополь находился теперь за границей. В так называемой ОРСВО -
Объединенной Республике Северо-Восточных областей.
Граница была открытая, виз и разрешений не требовалось, но в Агентстве международных
сообщений мне разъяснили: во-первых, надо оформить документ на мальчика, который едет со
мной ("Там у них с этим строго"), а во-вторых, лучше сразу перечислить энную сумму на счет в
Старотополе, потому что там иная валюта и с ней бывает немало путаницы.
Впрочем, все эти заботы милая девушка из агентства взяла на себя, и к вечеру все было
готово. В течение дня я побывал в школе и отпросил Петьку у его классной дамы на несколько
дней, а потом встретился с Юджином. И рассказал ему про наши с Петькой новые
"открытия".Юджин вдруг крепко разозлился. Не на меня и не на Петьку, а на Комиссию по
планированию научных разработок. Эта комиссия со своими "компьютерно-куриными
мозгами" практически не давала ни гроша для работы Базовой группы и Лаборатории
темпоральных исследований.
- Говорят: летит ваш Конус, и слава Богу, чего вам еще-то. А дальнейшее, мол, копание в
природе Времени - это, извините, сплошная мистика и несерьезное занятие... А ведь
Петька-то - живое доказательство многомерности Пространства и параллельности миров.
Сейчас бы вплотную приступить к этой проклятой формуле...
Юджин был прав, но я поморщился. Делать Петьку объектом исследований и
экспериментов не хотелось. "Живое доказательство" в это время дурачилось с Митей Горским
в кают-компании базы.
Юджин сказал:
- Я понимаю, почему ты насупился. Бережешь пацана. И себя заодно. И правильно...
Мне, честно говоря, Петька тоже дороже всех темпоральных и пространственных проблем.
Я поверил Юджину. Я знал, что к Петьке он привязан. Может, потому, что вспоминает
своих внуков, Егорку и Кирилла, с которыми почти не видится. Единственное дитя Юджина -
дочка Елена - с отцом не ладила и свидания своих сыновей с дедом не одобряла...
А Юджин продолжал:
- Но ведь обидно, черт возьми! Государственная лаборатория, учреждение особой
важности, а отношение к нему хуже, чем к захудалой мастерской... Этот подонок Полоз один
сумел создать, по сути дела, целый институт по вылавливанию жителей прошлого, а мы все на
том же уровне, что полвека назад...
- Ну какой там у него институт... - осторожно возразил я.
- А ты что думал? Что его хроноскоп - машинка с пианинной клавиатурой? Это же был
только пульт. А подвалы были набиты энергоблоками и конденсаторами биополя. Как бы иначе
он сумел добиться материализации живых тел!
Я опять поморщился: не хотелось об этом. Но все же заспорил:
- Само по себе это дело нехитрое, когда есть программа...
- Нехитрое в принципе, но технологически емкое. И надо сказать, что этот тип...
- Слушай, ну его к свиньям! - не выдержал я. - Не надо о пакостном перед дорогой.
- И то правда... Ну тогда один совет на дорогу. Там, в Старотополе, ты будь
повнимательней...
- В каком смысле?
- Во всех. Не та страна, что у нас. Степень благополучия на порядок ниже.
- Ох, а здесь уж "степень благополучия", - буркнул я, вспомнив недавние вылазки
террористов.
- И все-таки... - серьезно сказал Юджин.
Выехали мы следующим утром. Поездом. Решили поглядеть в окна, какая она нынче,
матушка-Земля. До Старотополя было около двух с половиной тысяч километров.
Экспресс-торпеда свистела по насыпям и эстакадам со скоростью полтысячи километров в час.
Первую половину пути Петька плющил нос о выгнутое стекло громадного иллюминатора. Да и
я почти не отрывался от окна.
Земля была красива: с пестрыми красками осени на горных склонах, с синими,
выгнутыми, словно края гигантского блюда, горизонтами, с шапками облаков, пробитых
веерными лучами. С белой россыпью городов и поселков на берегах и холмах...
Все эти картины разворачивались, наплывали и убегали назад с небывалой быстротой.
Когда поезд взлетал на эстакады, казалось, что мы в самолете. Впрочем, Петька сказал
иначе:
- Это, наверно, как твоя "Игла", которая прокалывает космос...
Было совсем не похоже, но я отозвался покладисто:
- Пожалуй...
- Пит, а зачем вообще прокалывать Пространство? Зачем туннели к другим звездам?
- Трудный вопрос... Говорить "зачем" тут, пожалуй, бессмысленно. Человечество
раздвигает границы мира... Сейчас вот уже открыта обитаемая станция на Плутоне, почти что
на границе системы. И приходит черед путешествий к другим звездам. Петька съежился в
пухлом кресле и уже не смотрел в окно. Сказал досадливо:
- Ты как-то не так объясняешь. Слишком просто.
- Извини уж. Как умею...
- Ты не обижайся. Но, по-моему, ты же сам понимаешь...
- Что?
- Что туннель в Пространстве - это... ну, не просто дорога к другой звезде. Это что-то
вообще совсем новое. И тут загадка - зачем он нужен?..
Вот копнул, негодник! То самое, что всегда царапало всех нас и чему не было названия.
Потому что это было предчувствие, а предчувствиям нет места в программе. По крайней мере,
так утверждал строгий Валентин Сапегин. Он был прав. Настройка Конуса требовала
предельной четкости...
Я хотел было пробурчать, что эта тема не для философов в коротких штанишках. Но сразу
пришло воспоминание, как я, десятилетний, сижу поздним вечером на крыше, жду маму,
которая почему-то долго не идет со станции, и смотрю сквозь созвездие Большой Медведицы в
дальнюю-дальнюю глубину миров. И возникает "замирательное" чувство слияния с этой
бесконечностью. А сквозь него все равно пробивается тревога: почему же мамы так долго нет?
Поезд опоздал, что ли?..
И вырвалось у меня то, чего говорить Петьке, конечно, не следовало. Просто не
удержался.
- Может, он для того, этот туннель, чтобы каждый мог догнать маму. Если ушла по
рельсам...
Я тут же испугался. А Петька молчал. Словно задремал. Я проговорил поспешно:
- А в общем-то никто не знает, чего можно ждать в конце туннеля...
Петька спросил, не глядя на меня:
- А тебе... разве не интересно, что там?
- Ну почему же...
- А зачем ты тогда ушел с "Иглы"?
Он опять копнул то, что я и сам-то лишний раз трогать опасался. Но ответил я честно:
- Много причин... Во-первых, стало страшно совсем оторваться от своего времени. А
тут все-таки хоть что-то осталось. И Юджин... А самое главное: у каждого заранее была своя
задача. Идти до конца должны двое - Дон и Рухадзе.
Они себя к этому готовили. А я должен был за два года отладить навигационные системы,
внести все коррективы, убедиться в полной контактности Конуса с теми двумя и уйти... Моя
главная задача во всей этой работе была добиться, чтобы туннель возник, начал существовать в
Пространстве. А его окончание - дело других.
Петька повозился в кресле:
- По-моему, Пит, ты сам себе пудришь мозги...
- Сейчас получишь по заднице!
- Вдова, - хихикнул он. Тогда я сказал мстительно:
- Если бы я не вернулся в положенное время, как бы мы встретились? Кто бы пришел на
выручку вашей светлости?
- Тогда, значит, судьба, - примирительно согласился он.
- То-то же...
- А ты веришь в судьбу?
- Еще бы...
- А в бессмертную душу?
- Если бы не она, то одна сопливая вредная личность осталась бы безмозглым
биороботом...
- Ну, это еще надо доказать, - строптиво заявил Петька. Однако почему-то протянул
руку через мягкий подлокотник и взял меня за локоть. А потом и лег щекой на мое плечо.
- То-то же... - опять сказал я.
Петька подышал рядышком и задал неожиданный вопрос:
- А в Конусе тоже есть бессмертная душа? Ты ведь говорил, что он совсем как живое
существо, как человек, только в тыщу раз умнее.
- Не умнее, а мыслит иными, многопространственными категориями...
- Ну тем более...
- Кто его знает, - вздохнул я. - Мы, Петух, пока топчемся у границы Запределья и
пытаемся найти щелку, чтобы заглянуть в него...
- Не искать надо, а ковырять, - мудро заметил он.
- Вот и ковыряем. Для того и туннель...
Петька не стал больше спорить. Долго молчал. Я понемногу забеспокоился:
- Чего притих?
- Думаю, как там Кыс. Будет без меня скучать, бедный...
Старотополь вырос из-за горизонта разноцветными башнями высотных строений,
мачтами межпланетной связи. Ничего похожего на прежний наш родной город мы не увидели
- ни при подходе поезда, ни тогда, когда катили в наемной машине (с живым водителем) по
шумным, современно-пестрым улицам. Можно было подумать сперва, что и не уезжали из
Византийска. Впрочем, погода была совсем не южная. Серая и сырая - настоящая осень.
Петьку я еще в поезде заставил переодеться в теплый костюм - теперь он щеголял в
черно-оранжевой курточке с подогревом и брюках из искусственной замши. Но мою
тетратканевую куртку продолжал упрямо таскать на плечах.
Двухкомнатный номер для нас был заказан заранее. В незнакомом отеле "Морской" на
незнакомой улице Чаек. Портье-компьютер, гостеприимно помигав огоньками, выдвинул
пластмассовую ладонь с ключом и поздравил нас с приездом. В номере на девятом этаже
Петька тут же кинулся к персоналке "Агат" с принтером. Он уже поднаторел в современной
электронике. Умело вызвал справочную службу и попросил карту Старотополя. Принтер
безотказно выдал цветную схему на шести стандартных листах.
- Смотри, - прошептал Петька. - Кладбище сохранилось. - Вот оно...
На юго-западе центральной части зеленело неровное пятно, усыпанное мелкими
крестиками. В точности как на старых топографических картах. И надпись была: "Загорское
кл-ще (ст.)". Очевидно, "ст." - это "старое".
Мы условились, что сегодня на кладбище не пойдем. Этот поход с разведкой требовал...
ну, особого настроения, что ли. И решили мы, что отправимся туда с утра, со свежими силами и
с приготовленной для такого дела душой. А сегодня побродим по городу и поищем знакомые
места...
Мы бродили до вечера, хотя погода не располагала к прогулкам.
Лет двадцать назад в Старотополе и в окрестных землях произошли события
"географического масштаба". Исполнилась мечта идиотов: деятели из Института гидрографии
и мелиорации добились осуществления проекта, который обсуждался еще во времена моего
детства. Были построены гигантские плотины, ближние низменности превратились в систему
водохранилищ, а город сделался морским портом.
Помню, что в детские годы меня эти планы приводили в восторг: чудились водные
горизонты, океанские просторы и маяки на речном обрыве, который стал морским берегом.
Позже сделалась ясной бредовость этих планов: природу трогать было нельзя, и так над ней
поиздевались достаточно. Однако потом выросло новое поколение кретинов, и, когда я был на
"Игле", Старотопольское рукотворное море появилось на картах.
Всякие последствия сказались быстро. И прежде всего на климате. Это и сейчас
ощущалось. Сырой ветер приносил от воды промозглую морось, пасмурное небо давило на
город.
Даже Петька был недоволен. Раньше-то он, как и я, мечтал о морских просторах у родного
города, но сейчас был согласен, что здесь они ни к чему. Он ведь теперь и так жил у моря, а в
Старотополе ему жаль было знакомой реки Салги, слившейся с водохранилищем, жаль оврага,
который превратился в извилистый залив с бетонной набережной и высокими ажурными
мостами. Жаль было прежней сухой старотопольской осени с проблесками солнца и
шуршанием листьев...
И вообще обоим нам жаль было старого города.
Его следы мы отыскали не сразу. Лишь потом, приглядевшись, стали узнавать знакомые
кирпичные дома, зажатые среди современных высотных корпусов. С радостью увидели на
берегу здание музея со знакомыми курантами. Затем сквозь сеющий дождик различили на фоне
серых небоскребов башни и колокольни Троицкого монастыря.
Ни старый деревянный дом наш в Полынном переулке, ни сам переулок, ни даже улица
Гончарная не сохранились. Мы этого ожидали, но все равно стало грустно.
- А может, хотя бы церковь осталась? - тихо спросил Петька. - Ну та, с подвалом. У
оврага...
Церковь осталась. Но нашли ее мы не сразу. Берег оврага (то есть Овражной бухты
теперь) оказался смещен, передвинут, укреплен бетонными плитами, и церковь стояла поодаль
от воды. К тому же узнать ее было трудно: кирпич покрыли голубоватой штукатуркой,
выстроили заново колокольню в стиле позднего барокко с белыми полуколоннами, изящными
обводами арок и шпилем. И мало того - неподалеку от нашей церкви стояли еще две: одна -
небольшая, белая, с древнерусской шатровой колоколенкой, другая - просторная, с порталом и
круглым куполом - этакий образец классицизма девятнадцатого века.
Построили их, конечно, не в очень далекие времена, однако стиль соблюдали прекрасно.
Церкви стояли по углам маленькой треугольной площади. Оказалось, что она так и
называется - площадь Трех Церквей.
Здесь был кусочек прежнего Старотополя, хотя две церкви мы видели впервые, а третью
узнали кое-как. Все равно в этой площади чудилось что-то родное.
У высокого крыльца нашей церкви лежали по сторонам два громадных морских якоря. И
мы с Петькой разом подумали, что, видимо, не зря оставили в подвале свой маленький
парусник: сохранился здесь морской дух...
К сожалению, эта церковь оказалась закрыта, и мы зашли в соседнюю - ту, что с
шатровой колоколенкой.
Было пусто и полутемно, лишь кое-где горели лампадки. Мы купили в автомате две
тонкие свечки из натурального воска, затеплили перед маленьким образом Богородицы с
Младенцем. Заискрился узорный золотистый нимб. Такой похожий на тот...
- Теперь можно не бояться, - вздохнул я. - Никто не выгонит из пионеров.
- Я и тогда не боялся, - шепнул этот упрямец. Впрочем, не сердито.
Мы постояли перед иконой, обняв друг друга - он меня за обширную талию, я его за
плечо. Потом вышли на площадь.
Морось в воздухе исчезла, ветер стал суше, в облаках появились желтые проблески. В
нашем настроении - тоже. Мы быстро зашагали вдоль Овражной бухты, на дне которой
когда-то играли в разведчиков и партизан.
Теперь между высоких берегов тянулась лента желтовато-серой воды. У причалов
толпились
...Закладка в соц.сетях
