Жанр: Электронное издание
krap-v18
...близилось опять. Стало
как у сидящего рядом собеседника. Я видел прыщик снаружи левой ноздри. И несмотря на
артистическую удлиненность и локоны, мелькало в этой физиономии что-то
боязливо-обывательское. Как у бродячего торгаша без патента.
- Итак, ты, Феликс Антуан, один из столпов Мироздания? От скромности не умрешь...
- Не претендую на столь вселенскую роль. Но я тебе уже доказал, что для искупления
мира необходимы страдания. А кто-то же должен их осуществлять! Следовательно, нужен я. И
такие, как я... Мы - необходимые рычаги в механизме, созданном Вседержителем, и смешно
негодовать на нас за это. Мы - неизбежны...
- Зря ты прячешься за высокую миссию. Ты - грязный маньяк, и дело не в мировых
законах, а в том, что ты и тебе подобные находят сладкую радость в мучении слабых и в своей
похотливой власти над беззащитными.
- Конечно! - он улыбнулся самодовольно и снисходительно. - Разумеется! Наша
работа высока по своей задаче и требует вдохновения. Она сродни искусству, а искусство
должно приносить радость художнику. И в трепете страдающих детских тел для нас то же
наслаждение, что для музыканта - в прекрасной мелодии...
Лицо "художника" висело от меня метрах в пяти и размером было со стол.
"Конечно же, это не сам Полоз, - думал я. - Это его призрак или какой-то гнусный,
неподвластный обычной природе дубликат. Ни кулаком, ни лучом из "ПП" не возьмешь..."
Оставалось продолжить дискуссию.
- Тебя послушать, так и даже Иуда ни в чем не виноват, потому что Христос заранее
предсказал, что будет предан и распят. Выходит, Иуда тоже "рычаг механизма"? И не за что его
осуждать?
- Конечно! Он и не был никем осужден, кроме разносчиков досужей молвы! В чем его
вина? Если бы он не донес на Иисуса, разве тот смог бы выполнить задуманное и пострадать во
имя человечества?.. Ну, что вы тут скажете, мистер Питвик? Ты когда-нибудь думал над
евангельской историей всерьез? Это тебе не кораблики ставить перед самодельной иконой в
розовом отрочестве...
Я дернулся. Но из глубины пришел глуховатый, с выдохом, голос отца Венедикта:
- Ты, Феликс Антоныч, не путай понятия. Христос потому и пришел на землю, что на
ней были такие, как Иуда. Спасать мир именно от них пришел. И нет им оправдания,
предателям и злодеям. Так же, как и тебе... А вот меня бы Господь простил, если бы я тогда
успел удушить тебя. Ну да ты свое еще найдешь...
- Не ранее, отец мой, чем исполню свое предназначение до конца...
- Я тебе, дьявольское отродье, не отец! - взревел священник Венедикт, и я испугался,
что проснется Сивка. - Достань его, Пит, дотянись!
Но Полоз опять сделался громадным и ушел в недостижимую высь...
- Придет время, дотянусь, - пообещал я. И вдруг сообразил: - А ты ведь, гад, охотился
за Петькой, чтобы именно его расстрелять на страх другим! Потому и говорил - зомби!
- Конечно! - смеялся Полоз из-за звезд, которые были почему-то черными.
- Ты врешь, он не зомби! Он человек с живой душой!
- Как и те остальные, кого я перетаскивал из прошлого! Думаешь, это были дубликаты?
Я пудрил мозги и тебе, и другим. Чтобы не отвечать перед слюнявыми "человеческими"
законами. - Он опять постепенно приблизился. - Все мальчики были настоящие. Для
страдания нужны только настоящие дети, Питвик. Природа искупления не терпит подделок...
Я все же выхватил из-под подушки пистолет. Дернул предохранитель, выпалил в
повисшее совсем рядом лицо.
Ах-х! - и белая вспышка. Лицо исчезло. Сразу. И ночь исчезла. Я сидел на диване с
"ПП" в руках. В окно пробивалось сквозь листья веселое такое, раннее солнце.
Пристаня
1
Сивка еще прихрамывал, но шагал рядом со мной бодро и бесстрашно. Видимо, он считал,
что костюм "хорошего мальчика" ограждает его от всяких подозрений и опасностей, которые
грозят беспризорникам. А кроме того, с ним шел "дядя Питвик" - крепкий решительный
мужчина с пистолетом в кармане. Вчера он уже спас Сивку от беды. Спасет, если надо, и снова.
Веселая Сивкина беззаботность заразила и меня. В самом деле, кто мог нам угрожать?
Полоз, чпиды, "Рио"? Но вряд ли они посмеют напасть солнечным утром посреди улицы, где
полно людей. Или подкатит полиция и предъявит официальное обвинение, что вчера я напал на
двух представителей Чрезвычайной педагогической инспекции? Но едва ли те жаловались в
полицию. К тому же дело бесспорное: я спасал ребенка от двух мерзавцев, грозивших ему
гибелью. Да и уложил я их не насовсем, а лишь на полчасика...
В конце концов, какое бы ни было здесь дурацкое государство, какое бы подлое
правительство ни вершило власть, но есть же законы, адвокатура, суд. Тем более что я
гражданин Полуострова, скандал будет международный...
Впрочем, никто нас не потревожил, не обидел по дороге. В трех кварталах от кладбища
мы сели в фаэтон-автомат.
Сивка цвел как георгин. Признался, что ни разу не ездил внутри автомобиля.
- А снаружи?
- Ха! Фиг ли спрашивать! Сзади скакнешь на бампер, уцепишься и газуй! Главное, чтобы
клюв не захомутал!
Я понял, что клюв - это полицейский.
- Да ведь загреметь можно на ходу.
- Ага! - с удовольствием подтвердил Сивка. - Один раз - во! - Он поддернул
широкий рукав, показал на коричневом локте розовый неровный рубец. - С прошлого года не
сходит. И не загорает. На всю жизнь клеймуха...
Все же он был дитя Пристаней, несмотря на нынешнюю благопристойную внешность. И я
подумал, что отца Венедикта ждет немало хлопот.
А меня? Какой он сейчас, Петька-то? Наверняка обитание на Пристанях и для него не
прошло бесследно...
Пристаня начинались за той набережной, где я прошлой осенью схлопотал вызов на
дуэль. Идиотская история... Однако благодаря ей я узнал о Полозе.
Интересно, как поживает сейчас эта компания? Вертлявый отставной штабс-капитан
Гвальский, граф Угин? Все так же играют в кабачковых аристократов? Или подались в
какие-нибудь банды вроде "Рио"? Их "дворянская" мораль тому, наверно, не преграда... А
может, угодили за решетку? Едва ли. Уж если Полоз на свободе и процветает...
Недавний сон о Полозе я старался не вспоминать. Но он сидел во мне крепко, словно это и
не сон, а настоящий разговор... А может, и правда не сон? Вернее, не совсем сон... Да ну его к
черту! Главное теперь - Петька!
Мы не поехали по той романтической набережной. Сивка показал окольную дорогу
безлюдными переулками. Автомат-водитель наконец заскрипел и заругался: машина не
приспособлена для таких "колдобистых" мостовых.
Я сказал, что он не машина, а утиль и я запишу его номер, чтобы "тебя, ржавую канистру,
завтра же отправили на переплавку".
"Канистра" оскорбилась, мертво стала на обочине. Я плюнул, и мы с Сивкой вышли. Все
равно Пристаня были рядом.
Переулок привел к кирпичной стене с разломанным верхом. В стене была дыра - такая,
что я свободно пролез вслед за Сивкой. Сивка стал собранным и деловитым. Этаким юным
хозяином.
- Не отставайте...
Всюду виднелись кривые приземистые сараи и фантастические сооружения из
разномастных ящиков и гофрированного пластика. Моталось на веревках разноцветное тряпье.
Под осевшим железным навесом старик царапал долотом перевернутую лодку.
Распрямился, глянул на нас колюче: ходят, мол, тут всякие нездешние. А потом и спросил:
- Кого ищете, господа туристы?
Сивка глубоко сунул руки в клетчатые карманы. И вдруг негромко, но четко выдал
стишок:
Три копейки, пять рублей,
Не чихай и не болей.
Раз иду на Пристаня,
Значит, дело у меня.
Это был явно здешний пароль. Старик уронил долото, заулыбался черным беззубым ртом:
- Тутошний, что ли?.. У, да это никак Сивка-Бурка. И не признать сразу...
Сивка независимо сообщил:
- А это Петькин отец. Ну, того, который Пит с котом! Петька думал, что он умер, а он -
вот! Ищет!
Старик не показал удивления:
- Это хорошо, что отец. Тогда конечно... Ступайте, ищите. Их, пацанов-то тутошних,
сразу не найти, лазают где попало...
- А вы моего Петьку не видели? - не удержался я.
- Как не видел? Позавчерась он со своим зверем ребятишкам представление казал. Не
только маленькие глядели, а всякий народ. Сплошной цирк... А вообще-то он, говорят, у
Китайца живет, это ведь на том краю. Добираться вам ой сколько...
- Доберемся, дед, - солидно сказал Сивка.
И мы пошли. Вернее, стали пробираться. Среди заборов и землянок. Мимо пакгаузов без
крыш и вытащенных на сушу развалившихся пароходов и барж. Сквозь ольховые заросли и
великанский репейник, в котором ржавели якоря, бочки и упавшие портовые краны. Под
разрушенными эстакадами и трубопроводами. Через рельсы, рядом с которыми валялись
поломанные вагонетки. Мимо домишек, выстроенных из судовых рубок, товарных вагонов и
контейнеров.
Всюду шастала замурзанная малышня. Останавливались, разевали рты, глядя на
великолепного Сивку и на незнакомого господина.
- Пита с котом не видели? - небрежно спрашивал Сивка.
- Не-а...
- Вчера видели...
- Говорят, он с черной баржи окуней ловит. Для Кыса...
- Не-е! Это Петька Жмых ловит!
- Ладно, пойдем, - снисходительно говорил Сивка мне. Он тут был свой среди своих.
Двигался уверенно, убегал вперед. Перестал хромать. Иногда вскакивал на рельсы и балки, шел
по ним, балансируя, и его клетчатые штаны парусили на ветерке...
Когда Сивка убегал далеко, мне делалось не по себе, как мальчишке в чужом квартале с
недобрыми жителями. Но в конце концов я освоился.
Взрослые обитатели Пристаней ни о чем нас не спрашивали, провожали глазами с
любопытством, но молча. Похоже, что весть о нас по здешней, невидимой мне связи уже
разнеслась по Пристаням и все знали, кто я и зачем пришел.
Дымили у хибар железные печурки. Худые, небрежно одетые тетки возились у них с
кастрюлями и сковородками, пахло жареной рыбой. Молодые мужики похмельного вида
кучками стояли на поросших сурепкой лужайках. Один спросил вежливо:
- Закурить не найдется, сударь? Я развел руками: не курю, мол. Он сказал покладисто:
- Ну ничего, шагайте. Только через "Пассаж" не ходите, мало ли что.
Ребят Петькиного и Сивкиного возраста встречалось мало: видать, были заняты где-то
своими делами и промыслами.
В колючках паслись клочкастые козы. В тени лежали добродушные псы. Смотрели
желтыми глазами и ни разу не гавкнули. Сивка горделиво сообщил:
- Кыс ни капельки не боится собак. А они его боятся. Знают: чуть что - он сразу по
мордам. Когтистой лапой...
- Молодец Кыс... Сивка, скоро придем?
- Ага, скоро...
Я, конечно же, думал прежде всего о Петьке. И тем не менее оглядывался с
любопытством. Это надо же, чтобы в наш электронный и межпланетный век, в большом городе
сохранились и жили своей независимой жизнью такие вот... Пристаня.
Конечно, убогость, бедность, безделье, воровство и наверняка все прочие "прелести"
трущоб, но все же... все же казалось мне, что есть тут какая-то своя романтика. И загадочность.
"Это потому, что смотришь со стороны, - ехидно одернул я себя. - А вот пожил бы
здесь..."
Но завороженность этим "нетеперешним" миром не оставляла меня.
Порой попадались совсем фантастические сооружения: круглая приземистая башня из
кирпича, опоясанная спиралью железной лестницы и увенчанная невесть как закинутым туда
маленьким катером с пробитыми бортами. Каменная аркада, будто перенесенная сюда из
развалин средневекового города. Гулкий, пустой внутри ангар с кружевом железных
перекрытий под крышей, а в нем, посередине, громадная безголовая статуя какого-то деятеля в
мундире с эполетами...
Несмотря на совет мужика, пошли мы и через "Пассаж". Сивка пренебрежительно сказал:
- Вот еще, "не ходите"... Там Гошка Заяц живет. "Пассаж" - это было кошмарно
длинное здание - то ли бывший склад, то ли барак. Мы шли по замусоренному коридору, а с
двух сторон были распахнутые двери, и за ними шла всякая здешняя жизнь: где-то стирали,
где-то ругались, где-то спали вповалку. Кто-то стучал клепальным молотком по медному листу,
кто-то жарил на сковороде подгоревшие лепешки. Ревели младенцы. И в то же время
доносились аккорды пианино (явно не электронного, настоящего). Потом в одной из дверей я
увидел девушку на подоконнике - ну будто с портрета девятнадцатого века: с косой, в
просвеченном солнцем желтом платье, с книгой на коленях. Девушка рассеянно взглянула на
нас и перелистнула страницу... А из одной двери, перегороженной дощатым прилавком,
старичок, похожий на часового мастера, спросил:
- Господина, случайно, не интересует то, что стреляет? Имеется выбор...
- Спасибо, у него есть, - гордо отозвался Сивка.
- Прощения просим...
Казалось, не будет конца у этого дома-улицы... Но все же нот он, конец. Шагнули опять в
траву. И Сивка вдруг завопил:
- Гошка! Зайчик!
Подбежал к нам белобрысый, чуть раскосый мальчишка лет шести, в какой-то
немыслимой мешковине до колен. С робким восторгом уставился на Сивку.
- Дядя Питвик, это Гошка. Ну, тот самый, который тогда с нами... - Сивка оттащил
Зайчика в сторону, что-то зашептал ему. Тот неуверенно улыбался, мигал. Кивал.
Наконец Сивка взял меня за рукав:
- Идемте...
А Гошка Заяц, приоткрыв рот, смотрел нам вслед.
- Что ты ему сказал? - поинтересовался я.
- Объяснил про вас... А еще - что скоро возьму его к себе.
- К себе... то есть к отцу Венедикту? - Ну да!
- Ты думаешь, отец Венедикт обрадуется? - не удержался я.
- Ага!.. Мы же с Зайчиком как братья.
- П-понятно... Сивка, а долго еще идти?
- Не-а...
Пристаня тянулись по берегу бывшего оврага, который после затопления сделался узким
заливом или, вернее, этакой извилистой бухтой. Одно время бухту использовали для стоянки
всякого мелкого флота и старых, списанных судов. Потом все хозяйство оказалось
заброшенным, тогда-то и начал расти здесь этот фантастический, никакими планами и законами
не предусмотренный поселок. Убежище тех, кто не нужен Республике (и кому Республика тоже
не нужна).
Многие тропинки вели к берегу. Сюда же тянулись рельсы узкоколеек. Решетчатые
мостки, развалившиеся причалы, разбитые и обгорелые дебаркадеры занимали почти всю
границу воды и суши.
Скоро места сделались более глухими. Больше стало необитаемых развалин и широких,
поросших белоцветом пустырей.
На краю такого пустыря, прижимаясь к остаткам бетонной косой изгороди, стояло
жилище Китайца. Стены обмазаны глиной, крыша - из днища старого катера. Китаец сидел у
распахнутой двери. Колупался в обрезках жести. Двухлетняя девочка в замурзанном платье
возилась у его ног с ярким пластиковым корпусом компьютерного стереокомбайна. Воззрилась
на меня и на Сивку, мусоля большой палец.
- Дайка, привет... Дядя Кий, это отец Пита. Пит думает, что он погиб, а он - вот... - У
Сивки был явный талант излагать в двух словах трудные ситуации.
Китаец был старый, с темной негритянской кожей. Но явно китаец, не негр. Он, видимо,
как и многие, уже слышал про нас. Глянул невозмутимыми, с резким блеском белков глазами,
покивал с буддийским спокойствием:
- Отец - хорошо. Петька будет рад... Да, он очень будет рад... Девочка, не соси палец.
Ай, какая девочка, что скажет дядя...
- А он где, Петька-то?! - не выдержал я.
- Гуляет. Он гуляет. Кыс гуляет. Чего еще делать? У нас всегда есть время... Вот и
ходит. Наверно, где Сор-гора ходит. Я сказал: "Петька, собирай всякую мелочь, банки, склянки,
кусочки, будем делать солдатиков. Сделаем много, деньги будут, тебе штаны-фуфайку купим,
скоро осень, как без них?" Не знали, что папа приедет. Он не знал, я не знал...
- Где эта Сор-гора? Сивка дернул меня:
- Пойдем, дядя Пит!
Оказалось, что Сор-гора - это холм на месте старой заросшей свалки. Рядом с
Пристанями. Там, если постараться,
отыскать можно что хочешь. Вот пристанские мальчишки и ходят туда за добычей.
- Дядя Пит, не горюй! Там-то мы его точно найдем!
К Сор-горе вел узкий проход между остатками кирпичных складов и развалившейся
загородкой из пористых бетонных плит. Опять пришлось пробираться через сорняки,
перемешанные с обрывками колючей проволоки. Зато гора была уже вот она, перед нами.
Серая, похожая на гигантский муравейник, покрытый кустами и всякой рухлядью. И на склонах
- будто и правда деловитые муравьи - копошились десятки ребятишек.
Там, совсем недалеко, где-то и мой Петька! Скорей же!!
Мы были у подножия, когда раздался тонкий вскрик. И сразу - еще крики:
- Робины, чух! Клюва идут!
И заметались, кинулись с горы.
Я замер, Сивка тоже.
"Робины" - значит "ребята", это я знал. "Чух" - "берегись". "Клюва" -
"полицейские". Это меня, что ли, мальчишки заподозрили?
Нет, не во мне дело! Рослые служаки в серых форменных блузах и высоких касках цепью
бежали из-за бугра. Вроде бы не шибко бежали, но как-то случилось, что у них в охапках
оказывались орущие, бьющие руками-ногами мальчишки. А сверху с негромким шелестом
винтов спускались два черно-голубых вертолета...
Господи, вот еще напасть! Ни раньше ни позже!
Из-за ржавого кузова фаэтона выскочил голенастый пацан в грязной майке с обезьяньей
рожей на груди. В десяти шагах от меня. Он бежал, а руки прижимал к плечам - держал
что-то. Вокруг шеи у мальчишки был... серый мохнатый воротник. С блестящими глазами.
- Петька-а!! - я кинулся навстречу.
Он встал. Замер. Уронил руки. Кот упал в траву. Петька сморщил лицо, закричал как от
боли:
- А-а!.. - подскочил, ткнулся мне в куртку лицом, обхватил меня, как толстое дерево,
прижался щекой. Задергался в плаче. - Пит... Правда, ты?.. В этот момент к нам широко
шагнул из сорняков пожилой полицейский с лейтенантскими звездочками над козырьком
белого шлема. Крепко взял Петьку за локоть.
- Назад! - сказал я со смесью ярости и счастья.
- В чем дело, сударь?
- А вы не знаете, лейтенант? Девятая статья Международной конвенции о
неприкосновенности личности! В том числе и ребенка!
- Но есть и закон об охране детства, сударь. В соответствии с ним мы и задерживаем
бесприютных детей. Чтобы уберечь и спасти...
- Это не бесприютный, а мой! Лейтенант сказал менее уверенно:
- Странно, однако. И не очень правдоподобно. Объяснитесь тогда...
- Объясняюсь... - Я понимал, что лучше ничего не придумывать и не скрывать. -
Мальчик ушел из дома, потому что думал, что я погиб в экспедиции. А я уцелел. И вот нашел
его... Затем, чтобы вы его у меня отобрали?
Петька притиснулся ко мне плотнее. Вцепился намертво. Пожилой лейтенант, видимо, не
был отъявленным службистом. И лицо довольно интеллигентное.
- Странная, однако, история. Согласитесь, сударь, что мне трудно вот так взять и сразу
поверить...
- Во что поверить, черт возьми? Что я уцелел и не погиб?
- В то, что это ваш сын.
- Да с какой стати я буду хвататься за чужого мальчишку?!
- Бывает, что хватаются. Этакие добренькие спасатели! Выручат от нас, а потом опять -
гуляй, мальчик, бродяжничай...
- Это мой отец, - сдавленно сказал Петька. - Отстаньте от нас... - Он не отрывал от
меня лица.
- И все-таки... - Лейтенант был в явном замешательстве. - У вас есть какие-нибудь
доказательства?
- Какие еще доказательства? Посмотрите на мальчика!.. А время паспортов и личных
картотек, по-моему, давно прошло.
- Тогда по закону необходим свидетель. Хотя бы один... Чтобы я мог отпустить вас, не
нарушив инструкцию.
- Я свидетель! - звонко заявил Сивка. Он стоял тут же, с Кысом на руках. Смело задрал
подбородок.
- А ты, "свидетель", помалкивай, - ворчливо сказал я. - Петькин двоюродный брат.
А что мне оставалось делать?
- Да! - дерзко подтвердил Сивка. - Пит! Скажи! Петька кивнул, по-прежнему не
отрывая лица от моей куртки - мазнул по ней щекой.
- И все же нам лучше отправиться в отделение, - мягко, но непреклонно проговорил
лейтенант. - Поймите меня. Полицейские - рабы всяких правил... Это недолго, на нашем
вертолете...
Этого еще не хватало!
Во-первых, где я возьму свидетеля? Во-вторых, станет ясно, что Сивка - не родственник.
В-третьих, может всплыть многое, в том числе и вчерашнее приключение со стрельбой. Еще
неизвестно, чем это кончится...
И меня осенило!
- Постойте, лейтенант! Есть доказательство. Смотрите... - Я подцепил на Петькиной
пояснице подол майки, задрал его выше лопаток. - Видите родинку? Вот... А теперь извините
за вынужденный стриптиз... Петушок, отцепись... - Я сбросил куртку и рывком поднял на
спине рубашку. - Гляньте, лейтенант! Похожее клеймо? По-моему, нет свидетельства вернее,
чем генетический код.
Лейтенант был явно смущен и в то же время успокоен.
- В самом деле... Ну, рад за вас, сударь. И за вашего сына. Не бегай больше,
постреленок... Можете быть свободны, господа. Тем более что мальчик у нас еще не
зарегистрирован среди задержанных. Честь имею... - Он взял под козырек, сделал шаг в
сторону и озабоченно глянул на склон Сор-горы.
Там все уже было кончено. Видимо, кое-кому из мальчишек удалось уйти, а последних из
пойманных заталкивали в вертолеты.
Петька, тихонько всхлипывая, опять вцепился в меня. В локоть.
Полицейский снова глянул на нас. Развел руками:
- Такая вот работа... Вашему сыну повезло, а этих-то куда девать? Вот и приходится... А
они, дурни, бегают, не понимают своего счастья...
- Это где счастье? На "Розалине", что ли? - вдруг ощетинился Петька. Горько и
бесстрашно. - А вы знаете, какая там каторга?!
Лейтенант не рассердился. Кивнул. У него были усталые глаза с темными, будто
запыленными веками.
- Ну, было там всякое, знаю... Худо приходилось ребятишкам. Сейчас разобрались,
прогнали кого следует. А нынешний план - операция "Розалина" - это чем плохо? Я бы и
своих отправил, кабы позволили.
- Что за операция? - неуверенно спросил я. И погладил Петьку по лохматой макушке -
мол, все страшное позади, Петушок.
- Вот те на! - лейтенант неофициально развел руками. - Откуда вы свалились,
господа? Несколько дней все газеты и экраны трубят: "Операция "Розалина"!", "Операция
"Розалина"!". Да вот, гляньте сами. Чтобы не думали, что "клюва" забирают детишек в
тюрьму...
Из прицепленного к поясу планшета он вытащил сложенную газету. "Старотопольские
ведомости", по-моему. Развернул. В глаза сразу бросились заголовки:
"Наконец-то правительство вспомнило о беспризорных детях!"
"Операция "Розалина" - под международным контролем!"
"Бывшая тюрьма становится островом счастья!"
"Это будет рейс радости и надежды!"
Я бегло пробежал кое-какие строчки. И понял вот что: ЧПИД все же погорел на своих
"педагогических методах", нравы детской плавучей каторги стали известны какой-то
независимой внеправительственной комиссии. Воспитателей-садистов прогнали. А
Международное общество охраны детства и всякие другие организации разработали
грандиозный проект.
По этому проекту "Розалина" и второе громадное судно - "Розалина-2", где колония для
нескольких тысяч девочек, - через наше мелководное водохранилище и каналы выйдут в
настоящее море. Там их встретят несколько современных океанских судов. Ребятишек расселят
по каютам. И весь этот народ отправится в долгое, на несколько месяцев, плавание к берегам
разных стран, к южным островам. Будут знакомиться с планетой, будут отвыкать от прежней
жизни, учиться у опытных и умных наставников-добровольцев. А в это время здесь, в
Республике, власти развернут строительство новых поселков для детей. В них дети станут жить
с приемными родителями, которых немало будет найдено за этот срок. Или с добрыми
воспитателями. Не в казармах, а под уютной семейной крышей.
То есть уедут около двенадцати тысяч безнадзорных, ощетинившихся, не верящих ни во
что хорошее ребятишек, а вернутся перевоспитанные юные граждане, оценившие заботу и
любовь, и жизнь у них начнется радужная...
По крайней мере, так я понял этот план. И не было времени и желания размышлять над
ним и обсуждать его. Потому что главное - Петька! Вот он!..
Лейтенант оглянулся на вертолет:
- Газету - дарю. На память о счастливой вашей встрече. И желаю благополучия... -
Он козырнул и рысцой двинулся к вертолету.
Вертолет взлетел. За ним другой.
Петька, шмыгая носом, сказал совсем по-младенчески:
- Пит, а ты правда живой? А?..
"Розалина"
Мы отвезли Сивку к отцу Венедикту и сразу собрались домой - в Усадебный переулок, к
Эдде Андриановне. Отец Венедикт нас не удерживал, понимал, что хотим остаться вдвоем. Он
только в точности моим жестом взлохматил Петьке макушку и сказал шепотом Деда Мороза,
который притворяется строгим:
- Больше не бегай, путешественник. А то... - И насупил косматые брови.
Петька улыбался виновато и счастливо. И прятал лицо за Кысом, которого не спускал с
рук...
Эдда Андриановна приняла нас со сдержанным умилением. Промокнула платочком глаза,
когда узнала, что Петька - мой потерянный и нашедшийся сын. Заявила, что будет звать его, в
отличие от меня, Маленьким Пьером. То есть Пети-Пьером. Затем она приготовила для
замурзанного Пети-Пьера ванну (которая, кстати, в этом старом доме была вполне
современная). Кинула в прачечный комбайн Петькину пропыленную одежду...
Потом она кормила меня и отмытого, отмякшего Петуха творожной запеканкой с
земляникой, а Кыса - специальными консервами "Мяу-шмяк", которые заказала в ближайшем
магазинчике. ("Какое милое животное!.. У нас с Валентином Модестовичем когда-то был такой
же славный кот, только белый. Все понимал, как человек...")
Кыс раздулся и, задрав лапы, уснул на столе рядом со звездным глобусом из меди.
Мы с Петькой весь оставшийся день провели в этой старинной комнате, сидя рядышком
на диване. Рассказывали друг другу все, что с нами случилось. Иногда говорили бурно,
торопливо, перебивая друг друга. Иногда надолго замолкали. И тогда слышно было, как в своей
комнате Эдда Андриановна густым контральто поет:
Цветы осенние, последние цветы,
Я их принес тебе на память и прощанье...
- Мне здесь нравится, - сказал Петька, приткнувшись к моему боку. - Давай здесь
жить всегда. Если Эдда Андриановна не прогонит.
- Давай... А обратно в Византийск не хочешь?
- Не знаю... Нет. Что там делать?
Наконец мы улеглись. Я - на широком плюшевом диване. Петька - на дачной
раскладной кровати, которую отыскала в чулане заботливая наша хозяйка.
Небо за окнами было светлым, лунным, но сама луна к нам не заглядывала, светила с
другой
...Закладка в соц.сетях
