Жанр: Электронное издание
krap-v18
...щенник, а не судья, - сказал он. - Решайте сами... Полоз - воплощение
дьявола, и если вы сумеете уничтожить сатанинскую силу, это не грех, а благо...
Чиж, который шел впереди, вдруг посмотрел на нас. Видимо, слышал разговор. Спросил
громко:
- Но все же он ведь и человек тоже?
- В какой-то степени. К сожалению, - ответил отец Венедикт. Петька на ходу попросил
меня шепотом:
- Когда будешь стрелять, попроси ребят, чтобы ушли. Но Чижа не прогоняй.
- Почему?
- Так... Он должен убедиться...
- В чем?
- В том, что можно стрелять... в живого. Иногда...
- Зачем ему это?
- Чтобы не ходить вот таким... виноватым. Он застрелил одного недавно...
- Как? - я сбил шаг.
Все тем же шепотом Петька объяснил:
- Одного гада. Из самодельного пистолета, вроде поджига... Потому что тот гад полез на
Чижика...
- Как полез?
Петька сбоку глянул на меня с угрюмой досадой:
- Не знаешь, что ли, как взрослые скоты лезут на мальчишек?
"Вот тебе и Пристаня, - подумал я. - Романтика вольной жизни..."
- Петь, а к тебе... никто не приставал?
- У нас у всех были поджиги. Или заточки... На всякий случай... - Он посмотрел
назад. - Отец Венедикт, можно Чижу простить этот грех? Он же защищался...
- Бог простит, - сказал тот одними губами. - А смотреть, как Питвик стреляет,
все-таки не надо...
У меня внутри словно колыхалась тяжелая вода, у самого горла. Такое вот волнение... Не
страх, не тревога, а ожидание неизбежного.
Никто не попался навстречу. Мы прошли недалеко от хибары Китайца, рядом с ней тоже
никого не было.
Опять потянулся узкий проход - с одной стороны кирпичные развалины пакгауза, с
другой - глухая бетонная стена с остатками проволоки наверху. И тропинка среди высокой
сурепки.
Тропинка вывела на берег. На свободный травянистый пятачок, загороженный со всех
сторон. Слева - вытащенная на сушу баржа, справа - груда вагонеток и штабель гнилых
ящиков. Из-под них тянулись и сворачивали к берегу ржавые рельсы узкоколейки. Выходили на
решетчатый мосток. Он был с покатым наклоном и обрывался над водой. У въезда на мосток
стояла на рельсах грузовая тележка с поручнями.
На тележке в скорченной позе, обхватив одной рукой поднятое к подбородку колено,
сидел Феликс Антуан Полоз.
Несколько мальчишек, разных, но чем-то одинаково похожих на Чижа (выражением лиц,
может быть?), стояли цепочкой. Спиной к Полозу. Оборванные, невозмутимые. На нас
взглянули без удивления.
Чиж сказал все так же сипловато, глухо:
- Все, робины. Идите...
Они молча пошли мимо нас - в проход за нашими спинами. Шагая мимо отца Венедикта,
каждый шепотом говорил "здравствуйте".
Мы подошли ближе к Полозу. И я понял, почему он не может бежать. Его правая кисть
была прикована к поручню тележки черным металлическим наручником.
2
Тихо-тихо было. Только стрекозы шуршали крыльями. Под низким солнцем светились в
сорняках мелкие желтые цветы. Блестело битое стекло. Голубела в узкой Овражной бухте вода,
на том берегу курчавились заросли заброшенного сада. Чирикнул воробей, сел на поручень
рядом с Полозом. Хорошо ему было, воробью. А Полозу плохо...
Но он держался спокойно. Узкое складчатое лицо его - без парика, с темной стрижкой
ежиком - казалось чересчур длинным. И была на нем смесь пренебрежения и скуки.
Полоз проговорил негромко:
- Ну вот и явились. Вся компания...
- Как вы его изловили? - спросил отец Венедикт у Чижа. Тот, глядя в землю, сказал с
покашливанием:
- Выследили... Он думал, что здесь искать не станут, затеряется. Полиция и не искала.
Но мы знали...
- Ловкие мальчики, - снисходительно заметил Полоз. - Я не учел... Даже кандалы
раздобыли.
- Добра-то... - выдохнул Чиж. И кашлянул опять.
- Ключик от кандалов у тебя? - спросил отец Венедикт. - Дай-ка мне...
Чиж глянул быстро, колюче:
- Но вы с него не снимайте! Уйдет!
- С живого не сниму, - тихо сказал отец Венедикт. И сунул ключик в складки рясы.
Полоз принужденно улыбнулся:
- Все же пришлось присутствовать на казни, святой отец...
- Не на той, на какой тебе хотелось, - отозвался отец Венедикт. - Да и не казнь это,
а... уборка нечистот.
- А вот это вы зря, - серьезно возразил он. - Всегда следует уважать противника... По
крайней мере настолько, чтобы выслушать его перед концом... А вы, господин Вику-лов,
согласны со мной? - Он опустил ногу, сел удобнее, наклонил набок голову.
Страха в его глазах не было.
Но и у меня не было. Прежняя тяжесть растаяла. Осталось лишь досадливое нетерпение, с
которым обычно хочется вытащить засевшую занозу. Будет неприятно сперва, но потом -
облегчение. Надо только прижечь ранку, чтобы не осталось заразы. Я прижгу ее с сознанием,
что уничтоженный мною Полоз больше никогда никому не принесет вреда.
Я вынул пистолет, сдвинул до конца ползунок регулятора мощности и муфту
фокусировки. Теперь можно было уложить наповал мамонта.
Полоз наблюдал молча.
- Шли бы вы отсюда, ребята, - сказал отец Венедикт. Но Чиж не двинулся - стоял,
расставив ноги и глядя на свои разбитые башмаки. А Петька плечом прижался к моему левому
боку.
Полоз сел поудобнее. Смотрел на меня не отрываясь. Он был в мятых брюках, в старых
туфлях на босу ногу и в засаленной клетчатой рубахе. И правда будто житель Пристаней. Но
это был Полоз. Он смотрел мне прямо в глаза. Змеиными своими зрачками.
- Бесполезно, - сказал я. - Ты хороший гипнотизер, но сейчас не уйдешь. - И поднял
пистолет. Петька прижался ко мне плотнее.
Полоз бархатно так, сочувственно проговорил:
- Надо ли стрелять, Питвик? Выбейте полено из-под колеса, и делу конец...
И правда, этого хватило бы! Мосток с рельсами уходил к воде наклонно, тележку
сдерживал только сунутый под колесо деревянный брусок. Выдернуть - и тяжелая тележка,
набирая скорость, покатит к отвесу. А глубина здесь - сразу. Бывший овраг...
- Нет, - сказал я. - Лишняя гарантия не помешает. Ты слишком изворотлив.
- Ну стреляй, - согласился он с коротким зевком. - А ты когда-нибудь убивал людей?
Не боишься взять грех на душу?
- А ты не человек. Ты воплощенная гнусность. Садист и некрофильская дрянь! Тебе
мало было мучить отдельных пацанов, захотелось государственного масштаба... Откуда
столько ненависти в одном... в одной оболочке? Что за дикий вывих природы?
Признаться, он своими зрачками все же тормозил меня. Я ощущал, что растет
неуверенность. И тогда представил огненный шар над черным пароходом и взлетающие в
горячий воздух ребячьи тела. А еще - как у кладбищенского забора вжимается в травку
Сивка-Бурка: "Дядечка, не надо!" Тряхнул головой, двумя руками поднял "ПП". Петька у меня
под боком сжался.
- Подожди, - громко сказал Полоз. - Минуту! Я хочу справедливости. Хочу, чтобы ты
знал... Откуда ты взял, что у меня была ненависть? Я любил детей! Да! Любил их как раз за
страдания, которые через меня посылала им судьба. За то, что этими страданиями они искупают
грехи мира. За то, что вносят в мир гармонию, уравновешивая своей болью счастье других. Ибо
изначально Вселенная построена на равновесии добра и зла... Я ведь уже объяснял тебе это
однажды...
- Когда?!
- Недавно. Ночью...
- Значит, это был не сон?
Он мелко засмеялся, складки его лица затряслись. Худое тело - тоже...
- Межпространственник... Так и не понял, что такое сон и где граница...
- Ладно, как-нибудь разберусь. А сейчас, уж не обессудь, я нарушу гармонию и
равновесие между добром и злом. - И я снова поднял "ПП".
- Еще секундочку... Послушайте, господин Викулов. А вы всерьез уверены, что имеете
право осудить меня на смерть?.. Да нет, я не о юридическом праве! Вы точно уверены, что
сами лучше меня?
- А ты юморист, Полоз! - это я уже с новой злостью.
- Отнюдь, - светски возразил он. - Просто ваша судьба в давние годы милостиво
перевела стрелку на ваших рельсах. Рукою десятиклассника Яшкина, который дал вам оплеуху.
А если бы не это? Вспомните ваш тайный интерес, когда били Турунчика! Как вы часто
дышали при виде чужого страдания! Во что это могло развиться, если бы не Яш-кин?
Я обмяк. Опустил пистолет. Откуда он знает? Хотя ведь он дьявол. И умеет проходить
сквозь время... Ну, тем хуже для него.
Я сцепил зубы и снова навел ствол:
- Дело не во мне!.. Я и себя уничтожил бы без жалости, если бы почуял, что становлюсь
таким! Но сейчас это зло в тебе. И поэтому я тебя убью.
- Ладно, стреляй, - процедил он. - Только подойди поближе, чтобы не промахнуться.
И смотри, в кого стреляешь. Смотри! - он свободной рукой разодрал до низа рубаху. Сбросил
рукав, рубаха повисла на правом плече. Полоз нелепо крутнулся, повернулся ко мне спиной.
Она была бледная, с редкими волосками. На левой лопатке... темнело родимое пятно -
"гусиная лапка".
Такая же, как у меня. И у Петьки. Я уронил руки.
И опять услышал, какая вокруг тишина. Звенящая. Обморочная.
Лицо Полоза оскалилось лошадиной улыбкой.
- Ну, что же ты, Питвик? Стреляй в брата своего!
И тогда я услышал Петьку. Он сказал шепотом, но непримиримо:
- Стреляй.
И я ватными руками поднял пистолет - в который уже раз...
Полоз перестал скалиться. Помертвел лицом, закатил глаза. И обмяк на железной
площадке, вывернув прикованную руку.
- Подожди, - велел мне отец Венедикт. Подошел к Полозу. Нагнулся.
Я и мальчишки не шевелились.
Отец Венедикт стоял над Полозом долго. Потом вернулся к нам. Сказал, глядя в сторону:
- Паралич сердца.
- Вы уверены? - угрюмо и виновато спросил я.
- Уверен. Я в свое время насмотрелся на такие дела... Ступайте отсюда. Подождите меня
там, в проходе. Я сам толкну тележку. И помолюсь...
Чиж вскинул черные глаза-кинжалы:
- За него?
- За нас, грешных... Ступайте.
Мы ушли. Встали у кирпичной развалины. Я машинально поставил "ПП" на
предохранитель. Убрал его в карман. Петька тихо дернул меня за рукав:
- Пит, это же просто совпадение... Ну, родинка...
- Да, конечно, - бормотнул я, зная, что таких совпадений не бывает.
Несколько минут мы стояли молча. Отец Венедикт подошел, бросил в траву черные
наручники.
- Зачем вы их сняли? - набыченно спросил Чиж. - Он всплывет.
- Ну и пусть всплывет. Найдут - определят, что разрыв сердца. А если когда-нибудь
вытащили бы со дна, прикованного, решили бы, что убийство...
Я подумал, что с такой глубины едва ли когда-нибудь подняли бы тележку. Но
промолчал... Все-таки хорошо, что я не стрелял...
- Дело свершилось, и в этом - рука Господа, - тихо проговорил отец Венедикт. -
Радости мало, но и скорбеть нечего. Случилось то, что справедливо... Поедем теперь ко мне. А
то душа неспокойна, как там эти два сорванца одни-то... Чиж отступил назад:
- Я пойду... Мне надо...
- Увидимся, - сказал Петька.
- Не знаю. На всякий случай - прощай... - И Чиж скользнул в оконный проем
разрушенного склада. Петька тревожно смотрел ему вслед.
- Отец Венедикт, мы приедем позже, - сказал я. - Вы нас извините... Нам с Петькой
очень надо поговорить. С глазу на глаз.
- Понимаю. Но... прямо сейчас? Здесь?
- Да. Ни к чему тянуть...
- Понимаю, - опять сказал отец Венедикт. - Ну что же, приезжайте после... А кота
давайте я с собой прихвачу. Что вам с ним возиться...
Только сейчас я сообразил, что Петька держит на плече Кыса. Видимо, так и держал все
время - пока ехали, пока шли, пока стояли там...
- Нет, - насупился Петька. - Пусть со мной.
- Ну, как знаешь... Кстати! - Отец Венедикт пристально и с усмешкой глянул на меня:
- Вас, кажется, озадачило родимое пятно этого оборотня. Да? Не бойтесь, это была его
последняя дьявольская шутка. Косметика... - И отец Венедикт уронил из ладони что-то вроде
дохлого мотылька. Мотылек упал рядом с наручниками.
Я с недоверием и брезгливостью поднял его. "Гусиная лапка" была вырезана из легкого
бугристого пластика.
Не передать словами, какое я испытал облегчение. Хотелось тут же сесть на землю и
зареветь, как мальчишка, которому грозили жутким наказанием, но неожиданно пожалели и
простили. Не сел, не заревел. И не потому, что стеснялся Петьки, а потому, что... где-то в
глубине души осталась вина...
Я стоял и машинально вертел "гусиную лапку" в пальцах.
Петьку передернуло:
- Брось ты это...
- Бросил... А ты тоже брось эту гадость. Нашел игрушку... Петька, оказывается, поднял
из травы наручники.
Он сказал смущенно:
- Я не могу. Видишь, прицепились нечаянно.
- Нечаянно! Балда...
Он, видите ли, сунул руку в кольцо, то и защелкнулось. Браслет был с автоматической
регулировкой, плотно охватил тонкое запястье.
Петька покачал свободным браслетом на цепочке:
- Теперь не снять, пока не приедем к отцу Венедикту. Ключ-то у него...
- Олух! Как по городу пойдем?
- Подумаешь. Спрячу под курткой... А о чем ты хотел говорить?
Да, это было главное. То, от чего никуда не уйти.
- Сядем... вон там.
У кирпичной стены был широкий выступ, в полуметре от земли. Петька расстелил на нем
куртку. Сел. Опустил с рук ненаглядного Кыса. Тот улегся ему на сандалии.
Я сел рядом.
- Петушок...
Он посмотрел с ожиданием новой беды:
- Что-то опять случилось, да?
- Да...
Я рассказал ему все о Конусе и катапульте. Петька молчал, колупая на колене коросточку.
- Вот так, Петушок... Никуда нам от этого не спрятаться. Судьба.
Он съежился, прошептал:
- Почему она такая? Судьба... Почему не дает нам, чтобы вместе?
- Вернусь, и будем вместе. Тогда уже точно. Петька сказал беспомощно:
- Я не думаю, что ты вернешься. И ты сам так не думаешь.
- С чего ты взял?! - старательно возмутился я.
- А вот взял... Я понял, что, если мы далеко друг от друга, ничего хорошего не
случается...
- Глупости.
- Не глупости... Пит, возьми меня с собой.
- Ты что, сдурел?
- Я ведь уже не маленький...
- Не в этом дело. Катапульта - она как маятник в пространстве. Качок туда, качок
обратно. И запас энергии на одного человека. Если двое - на обратный ход не хватит, оба
останемся там...
- А если... что-то случится и ты останешься там один? Тогда я как?
- Не надо, Петух... Ты же хотел самостоятельной жизни. Недаром ушел на "Розалине"...
- Но я же не ушел, вернулся! Затем, что ли, чтобы опять врозь?..
- Но тут уж ничего не поделаешь... Он сник:
- Да, я понимаю.
Лучше бы уж ругался и спорил.
- Это ведь еще не сегодня, - беспомощно сказал я. - Будет еще подготовка, то да се...
Он кивнул, не поднимая головы. Потом вдруг попросил:
- Покажи хоть эту чертову катапульту. Какая она?
- Ты же видел! Тогда, в поезде...
- Я не помню...
Я достал секундомер. Индикатор мигал рубиновым глазком.
- Дай, - шепнул Петька.
- Только без фокусов. Ничего не нажимай.
- Что я, сумасшедший?
Впрочем, был тайный предохранитель, о котором Петька не знал, поэтому я не боялся.
Даже демонстративно стал смотреть в сторону.
...Как он сумел отколупнуть крышку, поддеть ногтем тот самый лепесток и нажать
головку?!
Похожий на кузнечика зуммер резанул меня по нервам пуще громкой сирены. Я рванулся
(Кыс перепуганно вскочил). Выхватил у Петьки катапульту:
- Идиот! Ты же ее запустил!
Он глупо мигал:
- Разве нельзя остановить?
"Остановить"! Мчащийся по склону тысячетонный шар! Летящий под откос поезд! Ракету
на взлете!.. Хотя ракету можно взорвать сигналом с пульта, а здесь... Здесь ничего!
Пространство уже начало сворачиваться в бесконечно длинный смерч со стержнем из
абсолютной - внепространственной - пустоты. И скоро этот смерч втянет меня - неумолимо
и мгновенно.
Через три минуты.
Лишь бы не зацепило Петьку!
Не нужна была темпоральная коррекция. Мысли и так выстраивались четко и
стремительно.
- Петух, слушай! Это приказ! Ты сейчас немедленно отправишься к отцу Венедикту. И
будешь слушаться его во всем. Позвони Юджину. Скажи - Питвик ушел раньше срока! Так
получилось, случайно... Я вернусь. За секунду там со мной ничего не случится. Я мгновенно
пущу обратный ход, если увижу опасность.
- Пит, прости...
- Хорошо, прощаю. Не в этом дело. Теперь - к отцу Венедикту. Сию секунду! Ты не
должен быть здесь, может задеть антитемпоральным эхом. Или утянуть совсем...
- Хорошо, - понуро отозвался Петька. И встал. - Давай тогда... попрощаемся.
- Давай. Но быстро.
Он вроде бы хотел обнять меня. И вдруг испугался:
- А что у тебя на руке?
- Где?
- Вот! - Холодный браслет плотно и беспощадно сжал мне кисть.
- Негодяй! Отпусти!!
- Как? - сказал Петька со счастливым облегчением.
- Что ты наделал, идиот!
- Еще две минуты. Давай сядем здесь подходящее место между двух стен.
- Вдвоем мы не сможем вернуться!!
- Ну и фиг с ним, с возвращением, - сказал он с усталою беспечностью. - Может, там
ничуть не хуже, чем здесь. Я обессиленно сел, потянув Петьку за собой. Он плюхнулся рядом.
Кыс потерся мордой о его ноги.
- А тебе нельзя, - объяснил Кысу Петька. - Никак нельзя. Ты третий. Да и мало ли что.
Вдруг там не приспособлено для котов... Ты, Кыс, иди. Иди, мой хороший. Иди к Китайцу, это
недалеко. И живи у него... Слышишь? Иди к дяде Кию и к Дайке. Я кому сказал!
Кыс, оглядываясь, пошел. Морда с зелеными глазами была у него грустная и удивленная.
Потом он обиженно дернул изогнутым кончиком хвоста и скрылся в чертополохе.
Петька вдруг всхлипнул:
- Жалко Кыса...
Ни себя, ни меня ему не было жалко. Я так ему и сказал:
- А себя не жалеешь? И меня, дурака, заодно...
- Да ну... Все обойдется.
Слава Богу, он не понимал до конца, что случится через две... нет, уже через одну минуту.
Впрочем, я и сам-то, кажется, не понимал. По крайней мере, страха не было. Только
слабость и ощущение той спокойной беспомощности, когда знаешь: ничего-ничего-ничего
нельзя изменить...
Можно только сидеть, слушать тишину и ждать.
Но в ожидании этом не было тоскливого томления. Так, усталость...
Петька привычно, как в прежние времена, приткнулся ко мне.
- Дурень ты, - вздохнул я.
- Конечно, дурень... Но ты не бойся, хуже смерти ничего не будет.
- Это уж точно...
- А душа, она ведь все равно бессмертна... Только знаешь что?
- Что?
- У нас, по-моему, одна душа. А если две, то, когда мы... растаем, они все равно
сольются в одну.
- Не хочу я сливаться с такою шпаной и обормотом... Петька ласково засмеялся и
удобнее устроился у меня под боком.
Я прикрыл глаза.
Звенела тишина. Вернее, звенел в ней тихий зуммер катапульты. Я слушал его с новой
мыслью, с новой догадкой о спасении! Почему же, почему не пришла мне сразу самая-самая
простая мысль?! Что это было - затмение, помрачение ума? Ведь стоит закинуть катапульту за
двадцать шагов, и она сработает вхолостую, без нас!
И все же в какой-то необъяснимой роковой расслабленности я сидел еще секунды три. Что
меня держало?..
А когда я размахнулся, чтобы швырнуть катапульту, она исчезла из пальцев.
Исчезли и наручники.
Вместо эпилога
Патефон в ромашках
Итак, наручники исчезли. Катапульта тоже.
А больше ничего не случилось.
Только бетонный забор, что серел перед нами, оказался теперь из досок. Но возможно,
таким он здесь и был, я точно не помнил.
Мы с Петькой посмотрели друг на друга. Потом себе на руки. Потом снова друг на друга.
Петька встал. Потянул из-под меня куртку:
- Пошли.
Я тоже встал:
- Выходит, ничего не случилось, Петушок... Он глянул удивленно. Однако согласился:
- Конечно... А что должно было случиться?
"Ох и вредина", - подумал я. Но без досады, лениво так.
Мы пошли между складом (который был вроде бы и не склад, а заброшенная кирпичная
мельница) и забором. Тропинка вывела нас на пустырь, широкий, как луг. За ним поднимался
наш город со знакомыми колокольнями, башнями, арочными мостами над Большими Оврагами
(по мостам вверх-вниз бежали цветные вагончики).
На пустыре вперемешку росли луговые цветы и сорняки. Было много мелких ромашек.
Тихо-тихо плыли в воздухе невесомые шелковые пауки - семена белоцвета. Я вдруг увидел,
какое синее над этой поляной и над городом небо. И в нем поднимались башни-облака из
неподвижных белых клубов. Этакие округлые сахарные головы космического масштаба. Но
они не заслоняли синеву и солнце, которое почему-то опять стояло высоко.
Петька держал куртку на плече. Он взял меня за руку. Тропинка исчезла, и он раздвигал
траву своими петушиными коричневыми ногами. Смотрел на облака. Потом вдруг сказал:
- А все-таки интересно, куда пропали наручники...
- Какие наручники?
- Ты что, не помнишь?
Я поморщился. Вспомнил. С усилием. А Петька, видимо, тут же забыл.
Было тихо, только трещали кузнечики.
- Теперь-то уж это точно не зуммер катапульты, - заметил я.
- Какой катапульты? - удивился Петька.
Тогда и я хотел удивиться - его забывчивости. Но тут сквозь кузнечиков, сквозь тихий
звон августовского дня (именно дня, а не вечера) проступил еще один звук. И стал нарастать.
Где-то неподалеку играла пластинка.
Мы не сговариваясь пошли на этот голос.
Голос был патефонный и... мальчишечий. Он пел знакомую песню:
Я боюсь, ты меня
Не простишь за уход, за обман.
На коленях молю:
Не сердись, пожалей и прости.
Разве я виноват
В том, что создал Господь океан,
И на острове дальнем
Клинками скрестились пути.
Я молю: помоги мне в пути моем бурном и длинном...
Мы ускорили шаги. И скоро увидели: в ромашках стоит обшарпанный синий патефон; и
на нем вертится черная пластинка с пунцовой круглой этикеткой.
Покачивалась мембрана с изогнутой трубкой. На изгибе трубки качался нестерпимо яркий
солнечный зайчик.
- Вот это да... - одними губами сказал Петька. И присел у патефона на корточки.
Помоги одолеть мне
И жажду, и голод, и боль...
Я стоял рядом - без удивления, только с ласковой печалью. Так стоят на старом перроне
те, кто после долгих лет странствий вышел из вагона на вокзальную платформу родного
городка.
Я вернусь, только ты не оставь меня памятью доброй,
Не оставь меня в мыслях, молитвах и сердце своем...
Пластинка кончилась, патефон зашипел, мембрана стала рыскать на кольце замкнутого
витка. Петька поднял ее, запрокинул на "лебедином горле" хромированной трубки. Снял с
диска пластинку.
Тут из кустов репейника вышел мальчишка. Лет девяти. В синих сатиновых трусиках и
голубой майке с пятнами помидорного сока на животе. Босиком. Он был с деревянным мечом,
со щитом из фанеры и в шлеме из обрезков оцинкованной жести, которых много на свалках
Старотополя. Забрало шлема было поднято. Конопатое лицо было опасливым и строгим. В
щели шлема выбивались бронзовые кудряшки (как у Сивки!).
Мальчишка насупленно сказал:
- Это мой патефон. И моя пластинка.
- Мы ведь ничего не испортим. Только посмотрим, - очень миролюбиво отозвался
Петька. - Мы просто услыхали и подошли. Такая хорошая песня.
Тогда мальчик заулыбался - щербато и доверчиво:
- Ага, хорошая...
- Мы и не знали, что есть такая пластинка, - опять заговорил Петька. - Давно она
появилась?
- Конечно, давно! Еще до войны.
В самом деле, на пунцовой этикетке была марка Московского завода имени 1905 года -
ласточка с нотным ключом. Такие пластинки выпускались в тридцатых годах прошлого века...
Какого?..
Прошлого?..
Серебряными буковками было отпечатано: "Песня Джима из оперетты "Остров
сокровищ". Муз. Ю.А. Траубе. Исп. дет. хор. г. Москвы под упр. И.А. Петрова. Солист Коля
Ловцов".
Не я, значит, в детстве исполняю. Не Петька... Ну и ладно. Никакой обиды я не ощутил.
Петушок, по-моему, тоже. Просто спросил:
- А на той стороне что?
- Она же односторонняя. Старинная.
На другой стороне - черной, глянцевой - были оттиснуты ласточка с нотным ключом и
название завода.
Ну и дела! Раньше я был уверен, что пластинки с записью на одной стороне выпускались
только до революции.
Я спросил:
- А почему ты крутишь ее здесь, в чистом поле?
- Дома бабушка ругается, говорит: надоел. А я разучиваю. Для хора. Я там пою... И
воюю, пока она играет, с репейниками... - Он показал мечом на сорняковую чащу.
Петька ревниво заметил:
- По-моему, у песни другое настроение. Не военное...
- Ага. Но я раздваиваюсь. Один воюет, а другой слушает.
- Раздваиваться опасно, - сказал Петька и поглядел на меня. С чертиками в глазах.
- Не опасно. Не слушай его, - сказал я мальчику.
Он засмеялся и кивнул. Сел на корточки, стал вертеть ручку патефона. Поставил
пластинку снова... И не ушел, прослушал ее вместе с нами.
Только после этого мы двинулись дальше, сказав мальчику "счастливо"...
Отошли мы совсем недалеко. Опять запетляла в ромашках тропинка и привела нас к
заросшей по краям круглой дыре. Широкой, словно туда провалилась железнодорожная
цистерна. Черная глубина дышала холодной влагой - как заброшенный колодец.
Петька зябко запереступал на краю, заглянул в черноту. Я ухватил его за куртку.
Петька оглянулся:
- По-моему, он там...
- Кто "он"?
- Конус!
- А-а... - сказал я. Словно отряхивая с себя сон. Тоже нагнулся. Крикнул: - Ау!
- Ау-у-у! - прокричал и Петька.
Но не было никакого отклика. Да и что могло быть? Конус не откликнется так просто,
нужен контактный шлем. А где его тут возьмешь? Но эта мысль не особенно огорчила меня. Не
то чтобы проблема Конуса меня вовсе не волновала, но казалось, что для решения ее будет еще
много времени.
Так я и сказал Петьке. И добавил:
- К тому же я не уверен, что здесь именно он.
Петька пожал плечами: мол, ну и рассуждения у тебя. Однако спешки тоже не показал.
Взял меня за руку:
- Пойдем...
И мы пошли. Прямо по траве, потому что тропинка была узкая.
- Никогда не обращал внимания, какие замечательные над Старотополем облака, -
сказал я.
- Потому что некогда было смотреть вверх. Старотополь на фоне сахарных облаков и на
фоне синевы между ними вставал во всей красе. Желтовато-серая громада старой крепости
была весело освещена солнцем. Сколько в этой крепости у нас, у мальчишек, было
приключений! Кружевной Стеклянный мост выгибался над крепостью искрящейся дугой, а
выше его висели два серебристых аэростата и держали громадный плакат с клоуном - рекламу
Старотопольского цирка. Я подумал, что ужасно давно не был в нашем цирке... Вон купол его
блестит, словно крышка алюминиевого чайника... Сторожевые башни и колокольни Троицкого
монастыря поднимаются на речном обрыве, словно сказочный городок. Слева от него -
круглая, могучая Башня атт
...Закладка в соц.сетях
