Жанр: Электронное издание
krap-v18
...мать.
На следующий день, когда Юджин опять навестил меня, я смущенно спросил:
- Ну, не советовал Дмитрий что-нибудь... по поводу того, что я болтал вчера?
- Советовал, - вздохнул Юджин.
- Что?!
- Он и сам бы мог сказать, еще вчера, но не посмел, исходя из разницы возрастов и
уважения к твоей персоне. А мне рекомендовал...
- Что именно?
- Извини, но дать тебе по зубам. Как следует. Это, говорит, снимет у старого дурня все
комплексы и синдромы... Лучше бы, говорит, следил за Петькой, чтобы тот не шастал с
другими юными авантюристами по скалам и по зарослям в старой крепости, а то ходит
мальчишка тощий и ободранный, как недокормленный Маугли...
Это точно! Петька в самом деле нашел в классе приятелей и любил с ними лазать где не
надо. И это меня порядком беспокоило. Но сейчас я испытал большущее облегчение.
Неожиданный Митин рецепт (даже не осуществленный на практике) словно встряхнул меня.
Вроде той оплеухи, которую я заработал в детстве от Игоря Яшкина. И я не обиделся на Митю
и на Юджина за нахальство, хотя сделал вид, конечно, что обиделся, и обозвал их сопливыми
мальчишками.
Юджин довольно погоготал. Потом стал серьезным, оглянулся на дверь и тихо сообщил:
- Ребята из оперотдела Полозом поинтересовались. Очень всерьез.
- Ну... и что?
- Гад! - резко сказал Юджин. - Ты даже не представляешь, какой гад.
- В общем-то, представляю...
- Не представляешь... что ждало бы Петьку, если бы ты не подоспел.
У Юджина закаменело острое, плохо выбритое лицо. А я молчал и ждал. И почему-то
опять стало страшно, будто опасность рядом.
- Ты решил, что железный пол - это, так сказать, средство ускорения, да? Живую
материю побыстрее превращать в неживую, чтобы она вовремя исчезала, да?
Я кивнул. Было очень тошно.
Юджин глухо сказал:
- Черта с два... Живая материя тех маленьких биороботов... если они и правда были
только биороботами... никогда не исчезала сама по себе. Ее необходимо было превратить в
неживую. Но Полоз... поступал так не сразу. Сперва он... развлекался с этими ребятишками
как хотел. Это очень удобно и безопасно. Сознание у них затуманено, способности к
сопротивлению никакой, одежда исчезает сама собой...
Меня замутило. Я переглотнул и сказал искренне:
- До чего же жаль, что я не пристрелил эту сволочь...
- И сам оказался бы вне закона.
- Ну и хрен с ним, с вашим законом. Ушел бы опять...
- А Петька?
Да, а Петька... Один, сирота в чужом мире...
- Но теперь-то этого гада взяли?
- Ты слушай уж до конца, - недовольно и почти через силу проговорил Юджин. - Ты
думаешь, все так просто? Думаешь, чем он занимался? "Попугает" полуобморочного ребенка,
включит рубильник - и конец?.. Нет, он изувер до последнего атома. Живую материю
переводить в неживую доставляло ему особое удовольствие. Железный пол и рубильник - это
лишь аварийное средство для срочных случаев. А вообще-то у него оборудован подвал со
специальными приспособлениями. И маленький электрический стул, и... многое другое. Даже
мини-гильотина... по мальчишескому росту... Там, в подвале, он давал... "подопытному
субъекту" стимулятор, чтобы у него прояснилось сознание, чтобы тот все понимал и
чувствовал, как нормальный ребенок. Потом скорбным голосом читал приговор и сочувственно
объяснял: ничего, мол, не поделаешь, другого выхода нет... И, наслаждаясь ужасом ребенка,
совершал "акцию". Один или с помощью Карлуши... И - никаких следов. Жертва почти сразу
распадалась на элементарные частицы, которые исчезали в подпространстве... Даже капельки
крови исчезали. Стерильность... Ты чего? Сердце?
А я - ничего. Только малость звенело в ушах и пасмурно стало за окнами. Я мотнул
головой, отгоняя жуткое ощущение: будто я, маленький Петька Викулов, в лапах этого
чудовища... Откашлялся, спросил:
- Как про это про все узнали-то? Сам рассказал?
- Ну да, держи карман... Прочитали его дневники. Ну, то есть записи на компьютерном
кристалле. Он их подробно делал, эти записи, с изложением всех деталей и своих ощущений...
Конечно, они были зашифрованы ключом, составленным на четырехмерном уровне. Формула x
плюс n. Еще полгода назад возможность прочтения была исключена. Но сейчас в отделе
расшифровки есть один гениальный паренек, он изобрел для кристаллов суперключ, который
перетряхивает до миллиарда комбинаций в секунду. Плюс небывалая интуиция самого
дешифровщика при начальном подходе...
- Значит, все доказано? Арестовали гада?
- Если бы... - вздохнул Юджин. - Во-первых, с дневника сумели взять лишь копию,
без личного молекулярного клейма. И во-вторых, сам по себе этот способ дешифровки
юристами еще не признан официально. Они говорят: "Интуиция интуицией, а полного
технического обоснования нет..." И, кроме того, Полоз хладнокровно заявил, что эти записи -
чисто литературный труд, наброски романа ужасов, который он, Полоз, вознамерился сочинить
на досуге.
- А подвал и эти... приспособления?
- Ну и что? Хобби, странность оригинала. Никому же не запрещено коллекционировать
любые предметы. Ведь следов-то на этих предметах ни малейших... А железный пол - это
своего рода тренажер для него, для Полоза. На чугунные плитки, мол, подавался ток разного
напряжения, который стимулировал подвижность и энергию во время физкультурных
упражнений...
- И... значит, он будет жить по-прежнему? - потерянно сказал я.
- Ну... во-первых, он все же достаточно напуган. И уже официально объявил, что
оставляет руководство хором. Под каким-то удобным предлогом. Во-вторых, специальные
люди теперь не спустят с него глаз. А больше сделать ничего нельзя. Чтобы возбудить дело,
необходимо заявление от кого-то из пострадавших и наглядные доказательства преступлений...
А живой пострадавший только один Петька. Но если Петьку сейчас втягивать в эту историю,
представляешь, сколько всего на беднягу свалится?
Я представлял. Втягивать было нельзя. Петьке надо было жить нормально, без лишних
испытаний нервов и души. Привыкать к нынешним временам...
И тут меня опять обдало страхом: "Единственный живой пострадавший!" Значит,
единственный свидетель!.. А ведь Полоз на свободе. И понимает, что единственный свидетель
- реальная опасность.
Это я перепуганно и высказал Юджину. Он поморщился:
- Да ну, не посмеет. Как и все сволочи подобного рода, он трус... Впрочем, хорошо,
конечно, если Петька не будет болтаться по пустынным местам один...
Я подумал, что он, к счастью, всегда с приятелями или со мной. Но все равно надо быть
внимательнее... Я отчетливо видел перед собой длинное лицо Полоза - с выпуклыми синими
глазами, дряблым подбородком, в обрамлении рыжих повисших локонов. И дернулся от
боязливого отвращения.
- Ну как природа может допустить, чтобы в человеке было столько мерзости и
зверства...
Юджин сказал очень серьезно:
- Это не человек. Это оборотень, воплощенное зло. Исчадие Сатаны... Странно звучит в
наш просвещенный век, но это так, я уверен.
- И нет против него никакого средства? Юджин шевельнул плечом:
- Поживем - увидим... Ну а как Петух-то? В школе все нормально?
4
В школе у Петьки было нормально. Если не все, то в основном. Он подружился с
Никиткой Горячевым - тем самым обладателем поцарапанного носа, моим старым знакомым.
Для Никитки (и для всех знакомых) сочинили нехитрую историю: Петька, мол, сирота, жил в
интернате, а я вернулся из дальнего космического рейса и, оказавшись на концерте хора, узнал
в солисте дальнего родственника и забрал мальчика к себе.
Никитка был самый близкий Петькин приятель, но и с другими ребятами Петька ладил.
По крайней мере больше, чем со мной. У меня с ним то и дело случались стычки. Одна из
причин - та, что, помня о Полозе, я теперь каждый день ходил встречать Петьку после
занятий. Это его злило. Во-первых, "что за мной ходят, как за маленьким", во-вторых, ему
хотелось после уроков еще поиграть с приятелями, погонять мячик, полазать по развалинам
цитадели или до вечера усвистать в сказочный городок - там в громадных круглых павильонах
могучие базовые компьютеры с помощью стереотехники и роботов создавали полную иллюзию
сказочной и приключенческой обстановки. Можешь с головой окунаться в похождения пиратов
и золотоискателей, в полеты на волшебные планеты и в схватки с нечистой силой... Кстати,
стоили такие удовольствия немало, но Петька выклянчил у меня кредитный жетон с
кругленькой суммой и щедро платил за себя и за друзей... А я, если этого сорванца долго не
было дома, места себе не находил.
Случалось, что я час или два сидел у школьной площадки, терпеливо дожидаясь, когда
Петька устанет резвиться с одноклассниками. Или тащился за ними к морю, с деланой
бодростью уверяя, что не меньше мальчишек люблю купаться в прохладной воде.
Да, море уже было прохладным, хотя в общем-то погода все еще оставалась летней.
Стояла первая неделя октября. Со дня нашей встречи с Петькой прошло около месяца.
Всего-то. А казалось, целый год прошел, столько всяких событий вместилось в эти четыре
недели. И Петька будто был со мной рядом давным-давно. Только не всегда это "рядом"
приносило радость.
Я заметил, что с каждым днем он скучнеет. Раньше он если и огрызался, то с озорной
ноткой, полушутливо. А в последние дни сделался хмурым. Я ничего не мог понять. В
добавление ко всему Петька отыскал где-то бродячего кота и принес в дом. Заявил, что кот
будет жить у нас.
- Он сожрет у Карины попугаев! - перепугался я.
- Они же электронные! Неужели ты не знал? Я этого и правда не знал.
Карина посмеялась, покормила кота и сказала, что пусть живет, не жалко. Ну и я спорить
не стал: чем бы дитя ни тешилось...
Но внутренне я вздрагивал, видя, как Петька лижется с этим отвратным существом. Кот
был обшарпанный, тощий, с короткой пыльно-серой шерстью и рваным ухом. Его узкая морда
была лишена всякой кошачьей симпатичности и ласковости. Характер - смесь лени,
вороватости и бессмысленной дури: иногда этот идиот начинал носиться по квартире, сшибая
со столов разные предметы.
Петьку я просто не понимал. Сам я в детстве был равнодушен к кошкам. При случае мог
погладить, приласкать, но чтобы всерьез привязаться к драному коту, это было немыслимо.
Петька же охотно сажал эту скотину себе на колени, таскал на руках и укладывал с собой
спать. Он звал его примитивным именем Кыс.
Надо сказать, что скоро Кыс начал отвечать Петьке той же преданностью. Ходил по
пятам, просился на руки и, как собачонка, бежал к двери, когда Петька являлся из школы.
- Кыс, миленький ты мой... - начинал причитать Петух, садясь на корточки. - Иди ко
мне, мой хороший... - И подхватывал это урчащее от приторной ласковости страшилище.
Однажды я не выдержал:
- Ну что ты нашел в этом обитателе помоек?
Петька стрельнул неласковым взглядом и впечатал в меня тихий, но тяжкий ответ:
- А потому что... только ему я и нужен на этом свете.
Я так и сел на табурет в прихожей. И у того подломилась ножка.
- Петька, да ты что! Сдурел?
- Ничего я не сдурел... Иди ко мне, Кыс, иди, мой славный...
Я решил, что сегодня вечером плюну на все, позвоню Юджину и Мите Горскому, и мы
напьемся в "Разбитой амфоре". По крайней мере я...
Но вместо этого весь вечер просидел дома. Тем более что Петька, видимо, чувствовал себя
виноватым. Слегка подлизывался, и мы разговаривали с ним по-хорошему, вспоминая разные
приключения в Старотополе...
На следующий день судьба отплатила мне за хороший вечер.
Петька утром обещал сразу после уроков прибежать домой, и я решил не встречать его.
Ну что может случиться с мальчишкой среди бела дня на протяжении пяти людных кварталов?
Но к полудню, как было обещано, он не пришел. И к часу дня не пришел. И к двум. Я
задергался всеми нервами, пошел к школе, но там ни Петьки, ни его приятелей не оказалось. Я
сходил на маленький пляж под обрывом, где они обычно купались, - никого.
Я вернулся домой. Карина была в своем магазине, Кыс неприкаянно ходил по комнатам и
смотрел на меня с упреком: словно это я куда-то запрятал его хозяина...
Петька появился в пятом часу. Исцарапанный и потрепанный, словно спасся из-под
горной лавины.
- Это, по-твоему, двенадцать часов? - спросил я сперва еще довольно сдержанно.
Он понимал, конечно, что виноват, но понимание это спрятал за хмурым нахальством:
- А чего такого? Погулять нельзя?
- Где тебя холера носила?!
- На Песчаной горе. Мы там один старый бастион откопали, со старинной пушкой...
- Там же такие откосы и провалы!..
- Ага, - сказал он с мрачным удовольствием. - Я два раза сверху донизу катился.
Кубарем... Кыс, иди сюда, мой хороший. Соскучился, маленький...
- Оставь кота, когда с тобой разговаривают!.. Посмотри, на кого похож! Ноги все
ободраны, одежду измочалил...
Он, гладя на груди урчащего кота, сказал еще более нахально:
- А тебе жалко, что ли, новую купить? Сам говорил, что денег куры не клюют.
- Дубина! Тебя жалко! Если бы там шею свернул...
Он угрюмо глянул из-под сильно отросшей выгоревшей челки:
- Ну и свернул бы. Кому какое дело? Все равно я... это... дубликат.
Нет, не со зла, а скорее от мгновенного страха, от тоскливой растерянности я дал ему
оплеуху. Звонко получилось, крепко.
Он отшатнулся. Не уронил, а поставил на пол кота, выпрямился. Глянул опять. Глаза
стали мокрые, но губы он скривил презрительно:
- Унтер-офицерская вдова... В ухе не звенит? Мне захотелось повеситься, и я сказал
беспомощно:
- Извини, Петушок.
- Да ладно, чего там, - опять скривил он рот. - Хорошо хоть, что не побоялся...
- Чего... не побоялся?
- Дотронуться, - хмыкнул он снова и вдруг сердито всхлипнул. - Думаешь, я не знаю?
Я же слышал...
- Господи... что ты слышал?
- Как ты про свой сон... про отрезанную руку... дяде Юджину...
Боже ж ты мой! Я-то уже и думать забыл про это! После разговора с Юджином о Полозе
все другие страхи и сомнения, все "комплексы" отскочили от меня, как высохшая кожура. Одна
была мысль: только бы с Петькой ничего не случилось. А он, значит, подслушал ту мою
дурацкую исповедь и после этого маялся все дни!
- Петька! Это же давно было! И случайно! Это... ну, приступ дури такой, минутный! А
ты, глупый, вбил себе в голову!..
Я хотел подхватить его на руки, но в последний миг не решился. Только взял за тонкие
запястья - коричневые, в ссадинах, с бьющимися жилками пульса. Петька постоял, опустил
голову и... прижался лицом к моей куртке. И заплакал. Но уже без обиды, без горечи, а с
облегчением. И не стесняясь.
Я пальцами лохматил Петькины волосы и чувствовал, как со слезами уходят из него
колючесть, печаль одиночества, невысказанность горя. И понимал, что жить обоим нам теперь
будет легче. И не останавливал, не утешал Петьку. Пусть поплачет.
Он потерся наконец о куртку мокрыми щеками и пробормотал:
- А Кыса ты не ругай. Он хороший...
- Я и не ругал никогда. А сегодня даже гладил. Мы вдвоем скучали по тебе. И
нервничали...
Петька сказал уже слегка дурашливо:
- Я больше не буду... лазать где попало без спросу... И падать с обрыва.
- Да, уж сделай одолжение. А то вон какой весь, как с поля битвы. Придется ехать в
"Пиноккио", а то завтра не в чем в школу пойти...
- Я эти штаны и жилетку отчищу! А тетя Карина зашьет! Сейчас даже модно ходить в
заштопанном. У Никитки три заплаты!
- Все равно тебе нужен костюм для холодной погоды.
Лето вот-вот кончится.
Петька поднял мокрое лицо. На ресницах - прозрачный бисер. Шмыгнул носом.
- Знаешь что? Ты лучше подари мне свою куртку. Чтобы все думали...
- Что думали?
- Ну... разве ты не знаешь? Такие куртки носят те, у кого есть отцы. Так и называется -
"папина куртка".
Я понял наконец, что это за обычай! Большая мужская куртка - это предмет
мальчишечьей гордости. Это значит - в доме есть отец: опора, защита, символ незыблемой
семьи.
А отцы - я уже знал это - были далеко не у всех. Как и в прежние, знакомые мне
времена. Увы, не все в этом благополучном и праздничном мире было хорошо. Может быть,
именно сытость и отсутствие боязни за будущее делали семьи непрочными. И ребята порой
знали отцов лишь понаслышке или по коротким встречам. А то и не знали совсем...
Да и был ли он благополучным, этот нынешний мир? Чем дальше, тем больше я узнавал,
что далеко не всем живется спокойно. На границах нет-нет да и случались всякие
неприятности. То на таможенных постах, то между гарнизонами. Казалось бы, чего делить? Но
что-то делили...
А потом вдруг в нашем городе заговорили о террористах. Какая-то группа "Черное
солнце" объявила сытость и беззаботность этого государства пороком и зародышем будущих
бед. Лихие парни сперва рванули один из мостов над бухтой, а потом несколько домов на
окраинах. Были жертвы. Город всполошился. Появились на улицах патрули в полевой
униформе. Комментаторы на стереоэкранах ругали правительство. Растерянно оправдывался
бледный министр безопасности, а проповедники разных сект вспоминали, что именно этот год
был предсказан как начало страшной, искупительной эпохи.
- Ни фига себе, построили светлое будущее, - сказал я Юджину, когда мы встретились
на базе. Митя Горский таскал Петьку по всяким таинственным помещениям, а мы сидели в
служебном бункере начальника.
- Хорошо бывает только в светлом прошлом, - философски отозвался Юджин. - Да и
то не в реальном, а в придуманном... Впрочем, нет худа без добра...
- То есть?
- Сегодня в ночных новостях скажут... Взорвался и сгорел особняк маэстро Феликса
Антуана Полоза. Найдены трупы домашнего служителя Карла Куши и самого хозяина дома...
Я помолчал, переваривая информацию. Потом присвистнул. Затем усомнился:
- А если этот подонок просто замел след?
- Экспертиза установила, что один из трупов - точно Полоз. Лицо, кстати, не
обгорело...
- Он ведь мог все, что угодно... Если умел делать дубликаты мальчишек прошлых
времен, то разве не сделал бы копию самого себя, когда приспичило?
- Логично, - вздохнул Юджин. - Однако в этом случае труп должен был исчезнуть,
как только... стал трупом...
- Черт его знает... Маэстро хитроумен и мог придумать способ...
- Ну, если даже и так, то в сфере нашего внимания маэстро едва ли когда-нибудь
появится, - беспечно отозвался Юджин. На мой взгляд, излишне беспечно. И, по-моему, он
меня просто успокаивал. - Едва ли этот оборотень заметал следы для того, чтобы опять
вынырнуть у нас на пути...
"Но ведь он вынырнет на пути у других", - подумал я. И Юджин понял, о чем я думаю.
- Очень маловероятно все это, - сказал он. - Нет никаких оснований сомневаться, что
эта нечисть убралась к себе в преисподнюю.
И я почувствовал облегчение. В самом деле, сколько можно жить с оглядкой?
Словно успокаивая меня и Юджина, ровно горел на письменном столе зеленый маячок -
точная копия маяка на Георгиевском мысу. Это означало, что "Игла" продолжает благополучно
сверлить пространство и наше дело живет и движется, несмотря на все земные потрясения.
А Петька в соседнем бункере хохотал и дурачился с Митей. Потом выбежал к нам:
- Дядя Пит, дядя Юджин! Митя грозится выкинуть меня в межпространственный
вакуум!
- И правильно сделает, - сказал я. - А то ты скоро всю базу разнесешь.
- У, какой... - Он с притворной обидой надул губы и бросился в тамбур - как торпеда.
За открытой дверью снова послышались вопли и хохот.
Я сидел, откинувшись в кресле, и отдыхал от всяких переживаний. Потом признался
Юджину:
- Ты знаешь, теперь без этого чертенка я просто не смог бы жить.
- Надо полагать, - усмехнулся Юджин. - Вы же... такая родня друг другу, что роднее
не придумаешь. Одна только разница - в размерах. Как у большого маяка и вот у этого...
"А душа вообще одна на двоих", - подумал я.
Развилка
Я купил Петьке патефон. Вернее, Петьке и себе. Чтобы крепче помнить сороковые годы
двадцатого века и милый наш Старотополь.
Кстати, сейчас уже мало кто знает, что такое патефон. Это механический проигрыватель,
древнее изобретение. Такие штуки воспроизводили звукозапись, сделанную на черных
пластиковых дисках с цветными наклейками и дырками посередине. Пластик был тяжелый и
хрупкий - что-то вроде застывшей асфальтовой смолы. Уронишь на пол - и прощай музыка.
Патефон сделан в форме чемоданчика. Поднимаешь крышку, вставляешь в боковое
отверстие изогнутую ручку, закручиваешь пружину двигателя, сажаешь диск на шпенек в
центре оклеенного цветным сукном крута, нажимаешь рычажок пуска - круг завертелся. На
край диска опускаешь никелированную головку на изогнутой, как лебединая шея, блестящей
трубке. В головке - игла. От бороздок на диске звук передается мембране, а от нее через
трубку - в железный рупор, спрятанный внутри чемоданчика. И пожалуйста - вальсы,
фокстроты и всякие песни...
Ну, звук от такой старинной штуки, конечно, не ахти какой: с металлической вибрацией,
шипением и скрежетом. Но именно эти скрежет и шипение вперемешку с забытыми сейчас
песнями тешили мое и Петькино сердце - голос детства, голос родного дома...
Кстати, продавалась эта штука в лавке со всякими древностями и стоила сногсшибательно
- как автомобиль среднего класса. Но я почесал в затылке, потоптался у прилавка и все-таки
отсчитал на автомате нужную сумму. Тем более что к патефону прилагалось два десятка
пластинок с записями, которые в нынешнее время никто уже не знал (разве что кроме Феликса
Антуана Полоза, не к ночи будет помянут). Здесь была и милая нам "Рио-Рита", и Клавдия
Шульженко с песнями про Челиту и синий платочек, и озорная мексиканская "Кукарача", и
песни из военных фильмов, и щемящий душу вальс "Ночь коротка", и песенка Паганеля из
фильма "Дети капитана Гранта", и еще многое в том же духе...
Петька просто обомлел от счастья. Целую неделю, вернувшись из школы, накручивал
ручку, меняя пластинку за пластинкой. Только и слышалось в квартире: "Летят перелетные
птицы...", "В далекий край товарищ улетает...", "Давай закурим, товарищ, по одной..." и так
далее.
С неожиданным интересом и, я бы сказал, с пониманием к патефону отнесся Кыс. Едва
эта штука начинала играть, он прыгал на стол, садился рядом и пристально смотрел на
вертящуюся пластинку. Порой Кыс поднимал растопыренную лапу и протягивал к головке с
мембраной, но не тронул ни разу: видимо, сознавал, что нельзя переходить грань дозволенного.
А когда музыка кончалась, Кыс вставал, горбил спину и терся боком о поднятую крышку.
Наверно, в знак благодарности.
Иногда Петька приводил Никитку и других приятелей. Мальчишки слушали сиплые, с
"жестяным" привкусом мелодии, открыв рты. Дивились чуду прошловековой цивилизации и
сперва не верили, что внутри чемодана нет никакой электроники, а только пружина,
шестеренки и валики. Пришлось патефон осторожно вскрыть и показать гостям механические
потроха.
Никитка рассказал, кстати, что после гибели Полоза хор "Приморские голоса" закрылся,
нового руководителя найти не удалось.
- А я бы все равно из "Голосов" ушел, - сообщил Никитка. - Там репетициями совсем
замучили. У нас в гимназии свой хор создается, называется "Солнечный парус", я в него
пойду...
Я посмотрел на Петьку: "А ты?" Петька засопел и отвернулся. Никитка сказал:
- Стесняется почему-то. Сам же говорил, что в интернатском хоре целый год занимался.
И на нашем концерте вон как здорово тогда выступил...
Я понял, что Петька сочинил про себя обстоятельную легенду. Ну и правильно. Никому не
надо знать, откуда он на самом деле...
Петька пробормотал:
- У меня все равно скоро голос будет ломаться...
- Не выдумывай, - сказал я. - Еще очень не скоро.
- А руководительница в "Парусе" в тыщу раз лучше, чем Полоз, - добавил Никитка и
смутился: вспомнил, что о мертвых плохо не говорят. Он ведь ничего не знал...
Через неделю после того разговора Петька пришел из школы очень возбужденный и в то
же время молчаливый. Я на "Доценте" считал кое-какие параметры формул типа "n + a"
(свертывание необычных явлений при достижении Конусом предельной скорости). Петька
встал сбоку от меня, завздыхал, заперебирал худыми ногами, почесывая пятками щиколотки.
- Ты чего танцуешь, будто в туалет не терпится? - подозрительно спросил я.
Петька запахнулся в мою куртку, как в черкесскую бурку, вздохнул еще раз и признался:
- Я в ту самую лавку заходил. В ан-тик-варную... Там такую пластинку продают...
- Какую? - Совсем-совсем старинную... Как у нас в Старотополе была. Еще не для
патефона даже, а для граммофона с трубой. До революции выпущенная...
У нас в самом деле было когда-то несколько таких пластинок - от маминой бабушки
остались. С Шаляпиным, с известной в начале того века певицей Вяльцевой...
- А какая именно, Петух? - поинтересовался я осторожно. Очень уж он был
напряженный.
- Ну, та самая. Из оперы "Дубровский". Где он поет перед портретом своей мамы: "О,
дай мне забвенье, родная..." Мамина любимая... - Петька вдруг заморгал и отвернулся. И
добавил чуть слышно: - Только она стоит... почти как целый патефон...
Я не помнил такую пластинку. Любимая мамина? Нет, не помнил... Наверно, Петька
что-то придумал или путает. Но он впервые заговорил о маме, и я не возразил ни слова. Тут же,
прямо через "Доцента", связался с антикварным магазином, узнал про пластинку, с кредитной
карточки перечислил (даже не охнув) сумасшедшее число и попросил доставить пластинку с
посыльным.
Через полчаса на детском роллере прикатил блестящий и мигающий огоньками
робот-мальчишка (новинка здешнего сервиса). Петька на время забыл даже о пластинке -
ходил вокруг этого электронного существа и задавал ему всякие вопросы. Роботенок вежливо
отвечал механическим, но приятным голоском. Он отдал Петьке плоский небьющийся футляр,
попросил "господ покупателей" подтвердить по связи получение заказа и уехал, мигая
горящими пониже спины красными сигналами.
Петька сразу забыл о роботенке. Торопливо распечатал футляр, вытащил большущий
диск.
Это было тяжелое асфальтовое блюдо с бороздками записи лишь на одной стороне. А на
оборотной - во всю ширину печать фирмы: "GRAMOPHONE. TPADE MARK". Лаковая,
розовая с золотом наклейка блестела как новая. Знаменитая полтора века назад марка
"Пишущій амуръ". Пухлый пацаненок с крылышками сидит на чер
...Закладка в соц.сетях
