Жанр: Электронное издание
vasina10
... еще маленькая отвечать за такие решения! — возмутился Ося.
— Если она считает себя достаточно взрослой, чтобы спать с мальчиком
двенадцати лет, пусть найдет в себе силы пережить неудачное сватовство!
— Ты, Нефила, с утра всегда такая тупая, — заметил Ося. — Мы потому и спим
вместе, что она еще маленькая! Можно мне хотя бы пойти с ней?
— Ни в коем случае! — заявила я категорично. — Женщины в нашем роду всегда
самостоятельно решали все проблемы с мужчинами.
— Это в каком смысле? — удивленно оглядывается Нара, пока я подталкиваю ее
в спину к лестнице.
— Во всех смыслах!
— Ты что, вот так запросто собираешься пообещать меня какому-то тупому
охраннику?
— Нет. Я хочу, чтобы ты сама все ему сказала. Категорично. Чтобы он больше
не таскал мне кусты роз и не угрожал сунуть в шипы ногами!
— Так бы и сказала! — обрадовалась Тегенария.
— Только без экстремизма!
— Ладно.
— И никаких необоснованных угроз!
— Хорошо.
— Никакого мата и личных оскорблений!
— Я уже год не ругаюсь!
— Ну, тогда — вперед!
— И как я выгляжу? — сладеньким голосом поинтересовалась Тегенария,
тряхнув плечиками.
Я с негодованием замахнулась, она убежала, смеясь, к высокой фигуре у
открытой двери.
— Прикус! — радостно закричала Нара. — Нефила говорит, что ты пришел меня
сватать? Что это? О, кольцо! Прикус, ты — дурак, оно же мне велико, если только
засунуть сразу три пальца... Ты его что, мерил паевой...
— Нара! — успела я добежать.
— Ой, извини, чуть не сорвалось. Прикус, как тебя зовут?
Тут я узнала, что Прикуса зовут Владимир.
— Володя, — доверительно сообщила Нара, — я еще маленькая принимать
решения. Приезжай лет через пять. Понимаешь, к моменту полового созревания у
девочек меняется и психика, и восприятие жизни. Вдруг у меня все так сильно
изменится, что я на тебя сразу западу без памяти, как Нетка на Гамлета, а?
— Я приеду, — серьезно пообещал Прикус.
— Ты же хотела сказать... — растерянно напомнила я.
— Мы отлично друг друга поняли, да, Володя?
— Я понял, — кивнул он. Подошел сначала ко мне, взял безвольную ладонь и
слегка пожал ее. — Спасибо. — Потом — к Паре, та сама протянула ручку. Прикус
бережно потряс ее и смущенно отпустил.
— Ты не вернешь ему кольцо? — тихонько процедила я сквозь зубы.
Нара только молча сделала ручкой уходящему Прикусу.
— Что это ты творишь? — накинулась я на нее, когда грустная, чуть сутулая
фигура скрылась за поворотом коридора. — Ты же собиралась от него отделаться?
— А я разве не отделалась? Я что, прыгнула ему на руки, предложила меня
забрать немедленно из этого дурдома, обещала стирать носки, варить борщ из
свиной лопатки и рассказывать анекдоты?
— Нара!.. — схватилась я за голову в ужасе от того, что она все это
запомнила.
— Что — Нара? Ты совсем какая-то чумная стала в этом доме! Мне первый раз
в жизни предложили выйти замуж, могу я хотя бы получить удовольствие?
Восемьдесят пять, еще пять — девяносто, еще пять — девяносто пять...
Осталось пять роз. Странно. Начнем сначала. Десять, пятнадцать, двадцать, в
этом ведре сразу пятнадцать — тридцать пять... Ничего не получается. Прикус
притащил на свое сватовство четное количество роз!
Я еще раз обошла свою спальню, отсчитывая розы в банках, в вазах, в двух
ведрах — по пятнадцать, еще у пяти я отрезала головы, и они плавают в
керамическом салатнике вместе с зажженными свечками. Считай, не считай —
получалось ровно сто роз.
Пришел Гамлет и охнул.
— Кто-то умер? — спросил он, осмотрев спальню, резко поменявшую цвет на
ярко-красный.
— Сплюнь!
Рассказывая через месяц Марго историю с розами, я уверяла ее, что
несчастье случилось именно из-за моей безалаберности:
— Нужно было всего-то съесть лишнюю розу! — повторяла я в прострации. —
Просто съесть эту чертову лишнюю розу, а мне было лень!.. Понимаешь: лень!
Гамлет зашел и спросил: кто-то умер? В этот момент и нужно было съесть розу.
Почему, спрашивается, я этого не сделала? Я поделила все цветы на нечетные
букеты, а если бы я съела последнюю розу, пришлось бы кое-что переставить. Не
смотри на меня так! И не смей рыдать... Я же уже не плачу. Второй день уже не
плачу. Потому что в последнем букете тогда осталось бы четыре розы, а это —
четное количество! Пришлось бы все переставлять, а мне было лень!
— Я не смотрю на тебя, не смотрю, — давилась Марго в платочек, — я плачу,
потому, что ничем не могу тебе помочь! Будь проклята моя профессия, я ничем не
могу тебе помочь!
— Если хорошенько измельчить, я бы могла съесть и ствол с шипами!.. Если
мелко-мелко, в миксере...
— Почему ты не можешь ей помочь? — рыдает рядом на диване моя мама. — Ты
же специалист, помоги моей девочке, пусть она прекратит говорить о розе,
принесшей несчастье, и о том, что виновата!
— Я не могу, — рыдает Марго, — я уже почти двадцать лет учу людей получать
удовольствие от траханья, я забыла, как нужно отвлекать от смерти!
В подступающем безумии я металась по дому почти сутки — не могла в уме
переставить правильно девяносто девять роз — у сотой я уже мысленно во всех
подробностях сжевала лепестки и заглотала зеленую массу перемолотого ствола с
шипами. Получалось, что если бы я съела в тот злополучный день сотую розу, то
последний букет стал бы похоронным — из четырех штук. Значит, забираем из него
розу — засовываем в предыдущий, но тогда... Тогда там — шесть — четное! И так
далее — по цепочке, к полному отчаянию невозможности ничего понять и вернугь.
Истощив свой мозг до отупения, я свалилась на ковре в обморочной слабости
и только тогда, разглядывая потолок и освободив память на несколько минут от
вида сгоревшей машины Гамлета и зажаренного в ней до состояния головешки
скорченного силуэта, нашла выход. Все оказалось очень просто. Нужно было, как в
замедленной съемке с обратным ходом, мысленно вытащить розы из ведер, банок и
ваз, скинуть их в кучу у порога и поделить всего лишь на девять букетов! Девять
букетов по одиннадцать роз! И ни одного — похоронного! Элементарно...
Я села, осмотрелась и поняла, что стала вдовой. Прошлась по дому. Из окна
второго этажа был виден двор у дома Генерала, много машин в нем, незнакомые
люди, снующие в странных позах обреченных на жизнь и потому слегка виноватых
людей. Садовник поливал из шланга огромные цветущие кусты пионов, дорожку и
фасад дома — июль. Жара...
— Я садовником родился... Я садовником родился, не на шутку рассердился...
Нара услышала, что я напеваю, и побежала сказать Ирине Дмитриевне, чтобы
она сделала мне укол. В те дни мне часто делали уколы.
— Больше не надо, — решительно отказалась я.
— Но ты же опять об этом, — прошептала Нара, гладя мою руку.
— Я садовником родился, не на шутку рассердился, все цветы мне надоели,
кроме... розы!
— Вот видишь! — стиснула мои пальцы Нара.
— Ерунда. Все в порядке. Ирина Дмитриевна, не обсудить ли нам поминальное
меню? Что там полагается сразу после похорон? Блины и рисовая каша с изюмом.
Потом подадим филе из утки с чесночным соусом, фаршированную грибами и улитками
горбушу, баранину с черносливом, брынзу с орехами, да!.. Чуть не забыла —
пирожки с яблоками и селедочное масло. Это — на десерт. Красная Шапочка — на
десерт. Для масла нужна отварная рыба и красная икра — это важно, а для теста —
творог. Кажется, все...
— Форель подойдет?.. — очень тихо спросила Ирина Дмитриевна. —
Позавчера... Позавчера утром.. — Она подавила в себе упоминание о том дне и
посмотрела на меня чистым и спокойным взглядом. — ...Привезли отменную форель.
— Прекрасно!
— Чернослив предварительно замочить?
— В крепком чае! — удовлетворенно кивнула я.
Первого человека, который сумел меня хоть как-то удивить после похорон,
звали Докучаев Антон.
— Следователь спецотдела, — представился он.
Поскольку я никак не отреагировала — продолжала сосредоточенно пропалывать
грядку с салатной горчицей, — он счел нужным уточнить:
— Отдела по борьбе с бандитизмом.
— С бандитизмом? — удивилась я и встала с колен.
— Так точно, — кивнул невысокий и на вид жутко застенчивый молодой
человек. — Ваш тесть... То есть, отец погибшего, то есть не отец...
— Генерал, — подсказала я.
— Так точно. Он просил именно наш отдел расследовать смерть его...
— Бывшего зятя, — подсказала я. — Значит, Генерал сделал так, чтобы смерть
Гамлета расследовал отдел по борьбе с бандитизмом?
— Так точно, — совсем запарился следователь.
— Он думает, что машину моего мужа взорвала какая-то банда?
— Не совсем так, но...
Я предложила пройти в дом. Когда мы шли по дорожке вдоль бассейна, глаза
следователя мученически застыли на голубой поверхности воды, и я показала на
зонт с другой стороны бассейна. Уговаривать его пришлось долго — он затравленно
озирался, краснел, прижимал к груди папку, но в конце концов поверил, что
здесь, кроме меня, никого нет, закатал брюки и снял туфли.
Мы сидели под зонтом, болтали ногами в воде.
— Ваш муж в последнее время не получал угроз по телефону или почтой?
— Снимите пиджак, жарко.
— Спасибо. У меня по документам получается, что он избавился почти от всех
своих активов, а поскольку не было вложений в новое предприятие, можно
предположить шантаж.
— Я пойду в дом, принесу нам попить.
— Не было ли между вами в последнее время отчуждения, непонимания?..
— Лимонад.
— Что, простите?
— Лимонад. Его долго делать. Нужно порезать лимоны и апельсины, а
апельсиновые корочки измельчить в миксере и залить небольшим количеством
кипятка, потом добавить...
— Может быть, у него была другая женщина? — отчаянно посмотрел на меня
следователь.
— Минут двадцать, не меньше. За это время вы отлично искупаетесь. Не
стесняйтесь, там на лавочке лежит полотенце. Потом вытретесь насухо и
оденетесь.
— Минуточку!
Я ушла, не оглядываясь. В кухне, занимаясь лимонадом, смотрела в окно на
несчастного Антона Докучаева. Дольше всего ему далось расставание с папкой — он
отнимал ее от взмокшей рубашки минуты три. Само раздевание потом произошло со
страшной скоростью.
— Кто это? — с ужасом спросила Ирина Дмитриевна, когда бледные ягодицы
мелькнули в воздухе, чтобы погрузиться в восторженный всплеск.
— Следователь отдела по борьбе с бандитизмом.
— Я могу чем-то помочь? — вдруг спросила она.
Ирина Дмитриевна с вышколенностью идеальной домработницы никогда прежде
ничего такого не спрашивала, никогда не предлагала свои услуги — всегда молча
ожидала, когда прикажут или позовут.
— Спасибо. — Я задумалась, запаривая измельченные корочки с листиками
мяты. — Вы не могли бы посмотреть вещи Гамлета? Одежду, нижнее белье, какие-то
мужские мелочи по бритью, косметику. Стыдно признаться — я ни разу не погладила
ему брюк, ни разу не постирала рубашки и совершенно не знаю, чего может
не.хватать в гардеробе.
— Конечно, — кивнула Ирина Дмитриевна, — я посмотрю. А вы не стыдитесь.
Все придет в свое время. Сразу научитесь, если припечет. Вы много чего умеете,
недоступного большинству людей.
— Да?.. — удивилась я, доставая лед. — Что, например?
— Вы в себя верите.
Залитая полуденным солнцем, медленно проходя с подносом в руках по
дорожке, я пыталась нащупать в себе веру. Ну, еще одно усилие, самое
маленькое!..
— Нефила Доломеевна! — Бодрый следователь с мокрыми, зачесанными назад
волосами решил взять инициативу в свои руки. — Скажите честно, вы будете мне
помогать?
— Честно?
Я осмотрела его лицо. Не нашла в глазах ничего, что могло бы меня убедить
в его лицемерии, умении скрыть правду, притвориться или соврать, и честно
ответила:
— Вряд ли.
Такой следователь мне не нужен. Он никого не сможет обмануть, скрыть вдруг
возникшие обстоятельства, а уж вести расследование за спиной начальства!..
— Я так и подумал, — не огорчился он. — Тогда мне от вас понадобится всего
лишь мелочь. Дело в том, что в багажнике сгоревшего автомобиля обнаружены
металлические защелки от достаточно объемистой тары. Чемодана, например.
Осмотрите вещи своего мужа — все ли на месте? Вы должны знать, сколько у него
было рубашек, брюк и туфель. Да! Еще, если можно, обратите внимание, не пропали
ли косметические принадлежности, драгоценности — если он их носил — и личный
архив.
— Архив?
— Какие-то фотографии, пара рисунков сына, всякие мелочи, которые обычно
хранятся бессмысленно, но с любовью, вы меня понимаете? Если ваш муж, ничего
вам не сообщив, собрался куда-то уехать с достаточно большим чемоданом и
огнестрельным оружием в количестве двух пистолетов и одной винтовки, то вполне
возможно, что это был тайный отъезд, и убедиться в этом возможно только, если
он прихватил с собой и небольшой архив на память... так сказать, о... второй
жене. Извините.
— А вы не извиняйтесь, — отмахнулась я.
— А вы не обижайтесь тогда — сами отказались помогать. Не хотите говорить,
была ли у него женщина. И про угрозы опять же...
— При чем здесь женщина? Вы — следователь отдела по борьбе с бандитизмом,
вот и ищите бандитов, раз вам так Генерал приказал!
— Да я землю буду носом рыть, пока не отловлю всех бандитов! — весело
посмотрел на меня Докучаев.
Странно как посмотрел. Может быть, я зря ему не доверяю?
— Далась вам эта женщина!.. На что вы намекаете? Что муж мне изменял, и
поэтому я от него избавилась? Это смешно. Взрывчатка — не мой стиль.
— А что бы вы выбрали? —.поинтересовался следователь.
— Конечно, яд! — воскликнула я. — Это же очевидно!
— Понятно... Какой именно, разрешите полюбопытствовать?
— Сейчас подумаю... Каракурта или тарантула. Желательно — каракурт.
— Почему? — застыл на моем лице глазами следователь и слегка побледнел.
— Эти два вида ядовитых пауков можно легко найти у нас на юге, не выезжая
в экзотические страны. Поймать паука, поместить его в коробочку, привезти в
нужное место и собирать потихоньку яд — необходимое количество. Понимаете, яд
пауков действует на организм человека как стрихнин. Но если стрихнин в чистом
виде еще можно обнаружить при вскрытии, то о наличии паучиного яда по анализам
трудно догадаться. Сначала человек выглядит чересчур возбужденным, потом —
упадок сил, затрудненное дыхание, частичный паралич.
— А почему каракурт?
— Потому что у тарантула в яде больше гемолити-ческих веществ, разрушающих
кровь. Грамотный гематолог может заподозрить. А у каракурта преобладают
нейротоксические вещества, которые...
— Вы занимаетесь насекомыми? — перебил Докучаев.
— Нет, я... как бы это сказать... Меня интересуют только пауки.
Если бы в тот момент следователь спросил, что означает мое имя, я бы точно
столкнула его в воду — в костюме и галстуке, с папкой под мышкой. Но он не
спросил. Он надел носки, сосредоточенно зашнуровал туфли и посмотрел на меня с
сомнением.
— Что еще?
— На обыск дома никакой надежды, так ведь? — с извинительной улыбкой
спросил Докучаев.
— Что вы хотите найти?
— В идеале — пульт. Мы обнаружили почти все составляющие от детонатора,
определили его тип и количество взрывчатки.
— Вы хотите найти в моем доме пульт дистанционного управления, с которого
кто-то послал сигнал на взрыв?
— Это было бы логично. Вариант, когда взрыватель мог сработать сам,
маловероятен. От вашего дома до места происшествия — чуть больше пятисот
метров. Машина взорвалась на ходу, в отдалении от строений, на пустой дороге.
Кстати, где вы были во время взрыва?
— На процессе. Еремей Срулевич пригласил меня на суд, послушать его
выступление в защите. Я звонила в то утро Гамлету, потому что мы не виделись —
он бегал, когда я встала. Я звонила... Я звонила сначала в дом, а потом на его
телефон в машине.
— Посмотрим... Еремей Срулевич Кац, юрист.
— А что там про меня написано? — Я стала на цыпочки, пытаясь заглянуть в
папку.
— Вы для нас — натура загадочная, Нефила Доломеевна. На вас ничего нет.
Вернувшись в дом, я попросила у Ирины Дмитриевны ключ от ванной. Она
посмотрела удивленно.
— От перламутровой, — уточнила я.
Она думала несколько секунд, потом протянула всю связку, выделив небольшой
ключик для замка в поворачивающейся ручке.
Такой роскоши я не ожидала. Комната была квадратной, с двумя окнами, один
из ее углов занимала сама ванна — треугольная, сделанная в виде глубокой
створки раковины, с изящно выгнутым волнообразным бортиком, отсвечивающая
разводами бензина в яркой летней луже. Перламутр... Я потрогала рукой
поверхность. Теплая. Осмотрела отверстия для подачи воды. Джакузи. Интересно,
Синичка лежала мертвая в спокойной воде или в красных гейзерах?
Стойка с полочками, занятыми баночками и пузырьками, на вешалке — два
халата, прозрачная пластиковая сумка-косметичка с открытой древней упаковкой
тампаксов, маникюрным набором и щетками для волос; рядом с сумкой висела
шелковая абрикосовая рубашка на бретельках и... Такого же цвета трусики. Меня
отнесло в сторону от почудившегося запаха чужого тела, пришлось присесть на
изогнутый наружу краешек ванны.
Сама не знаю, как получилось, что я сбросила шле-панцы и ступила босыми
ногами в ванну. Постояла, подумала и... прилегла. Голова удобно устроилась на
выступе. Повернулась направо — баночка с солью для ванн, налево... Я застыла и
долго еще уговаривала себя не брать в руки и не открывать опасную бритву с
костяной ручкой.
Не хотелось двигаться, даже думать. Мозги мои, похоже, совсем отключились,
потому что вдруг стало больно указательному пальцу. Я очнулась и потащила его в
рот, осматривая кровоточащую ранку. Оказывается, моя правая рука стала шарить
под фигурным выступом ванны, что-то искать, ощупывать. Дождавшись капли крови
из небольшой царапины, я мазнула по перламутру. Значит, я в себя верю, да?.. Я
верю. Верю... А тогда что это за красное пятно от моего пальца?
Жертвоприношение?
Мне не давала покоя упаковка тампаксов. Не отдавая отчета и даже не
пытаясь подумать, на кой черт мне это надо, я встаю, беру с вешалки —
осторожно, стараясь не прикоснуться к шелковой рубашке — прозрачную сумочку и
укладываюсь с нею в ванной. Выпотрошив сумку на живот, смотрю на щетки с
запутавшимися в них светлыми волосами, трясу коробкой, высыпая тампаксы. Они
вывалились на меня карикатурными подобиями сигарет — с хвостиками, а потом...
Последним из коробки выпал медальон. Такой же, как у Оси. Я даже подумала, что
это он запрятал в такое странное место медальон с крошечной фотографией своей
матери, но после некоторых усилий из открывшейся круглой створки на меня
глянуло веселое лицо юнога мальчика в обрамлении тонкой изогнувшейся прядки
волос цвета спелого каштана. Трогаю пальцем волосы. Смотрю на фотографию. Это
лицо мне незнакомо. Итак, Александра Синицына прятала медальон с чьей-то
прядкой волос в упаковке тампакса. Медальон с ее волосами хранится у Оси. Кто
же носит твой медальон, Гамлет? Где он?
— Кто — он? Ты с кем разговариваешь? — спросил испуганный Ося, застывший в
открытой двери. Снизу из-под его руки выглядывает Нара.
Отлично... Наверняка я отлично смотрюсь в этой ванне, обсыпанная
тампаксами.
— Что ты здесь делаешь? — шепотом спрашивает Нара.
— Я?.. Медитирую, — уверенно заявляю я, встаю, стряхиваю с себя тампаксы,
незаметно пряча медальон в карман халата.
— И бритву трогала? — подозрительно прищурился Ося.
— Бритву? Зачем? — застыла я, переступив одной ногой через край раковины.
— Ты ведь не собираешься... — задумался он, подбирая слово. — Ты ведь не
думаешь, что жизнь больше не имеет смысла?
— Еще как имеет! — С трудом, но удалось перетащить и другую ногу и не
упасть при этом.
— Хочешь поговорить о Гамлете? — спрашивает Нара.
—Здесь?..
— Можем пойти в подвал, — предложил Ося. — Там чисто.
— В подвал? Это где трубы водопроводные и электрогенератор?
— Есть еще комната, куда сносят старую мебель.
— Мебель, — киваю я, размышляя, стоит ли сейчас собирать все, что
набросано в ванне. — Мебель — это хорошо...
Потом соберу. Сейчас мне не помешает какая-нибудь мебель.
— Ты плетешься, как больная! Может, вызвать врача? — посочувствовала Нара,
когда я опять присела на ступеньку — в третий раз подкосились ноги на лестнице
в подвал.
— Только не врача! В крайнем случае — следователя. Куда вы меня привели?
Это называется — чистое место?
Неуверенно останавливаюсь в проеме, осматривая свалку пыльных продавленных
кресел, висящие на стенах раскладушки в паутине, огромный торшер со шляпой
мухомора.
— Я сказал «чисто», в смысле — никаких прослушек! — объясняет Ося.
Какое облегчение! Последний год мне стало казаться, что даже в сливе биде
что-то подозрительно поблескивает.
— Пройдем к окошку, там уютней. Втроем мы прошли к окошку и уселись на
древний диван с деревянной спинкой.
— О чем будем говорить? — осмотрелась я.
— О чем-нибудь успокоительном, — пообещала Нара, поджала ноги и легла мне
головой на колени.
— Если ты собираешься умереть, — начал успокоительную беседу Ося, —
пожалуйста, не делай это в маминой ванне.
— Я не собираюсь умереть и больше не залезу в ванну твоей мамы. Здесь есть
старые альбомы с фотографиями?
— Нет, конечно. Фотографии хранятся в библиотеке у деда, даже совсем
старые, еще прошлого века, — ответил Ося и подозрительно на меня посмотрел. —
Кого ты хочешь увидеть?
— Ну, вообще... Вон те коробки от обуви, что в них?
— Мамины игрушки, — встал Ося и закрыл собой обзор стола, на котором
лежали несколько обувных коробок — друг на друге.
— Ладно, ладно. Не прыгай. Как мы теперь будем жить, думали? Мне одной
с.вами не справиться.
— Ты так говоришь, потому что есть кто-то на примете?
— Нара, ну что за чушь!
— Не чушь! Я ничего не имею против, если ты снова выйдешь замуж.
— Я тоже, — пожал плечами Ося.
— Вы!.. Вы маленькие злые извращенцы! Как вы можете говорить мне такое?
Еще сорок дней не прошло после смерти Гамлета! Ося! Ты разве... Ты не скучаешь?
— Нет, — спокойно ответил Ося. — Я ничего не чувствую. Наверное, отец
специально так сделал, что я ничего не чувствую.
— У Оси есть теория, что Гамлет его специально унижал и оскорблял, чтобы
не травмировать психику ребенка своей смертью. Заранее подготовил, чтобы Ося не
страдал, — разъяснила Тегенария.
— Ради бога, замолчите оба! — взмолилась я.
— Дед говорил, что Гамлета бил отец. Ну, в смысле, воспитывал. А когда его
отец умер, Гамлет нисколько не переживал — ему было тогда двенадцать лет. Он
даже испытал облегчение. Может быть, взрослые так делают специально, чтобы их
не любили и не понимали, тогда смерть не будет страшной. — Теперь и Освальд
поджал ноги и пристроился головой на моих коленях.
Я погладила одной рукой его волосы, а другой — волосы Нары.
— И давно ты так думаешь об отце?
— Давно. Помнишь, в Загниваловке? Он сказал, что круглый сирота. Сирота,
понимаешь? Он даже не вспомнил обо мне. Тогда стало ясно — я тоже круглый
сирота. Мне даже сестренка не светила по вашему дурацкому брачному соглашению.
— Ты... — Я проглотила подступившее к горлу удушье, пыталась вспомнить и
не смогла — я не смотрела тогда за столом на Осю, я была слишком занята
собственной обидой! — Тебе стало очень больно?
— Мне стало... — Ося подумал и уверенно закончил: — ...одиноко. Это не
больно и не страшно. Это даже хорошо. Ни о ком нe нужно думать. И тебе не нужно
думать, что ты не справишься. Потому что мы поедем с Нарой осенью в Лондон.
— Как интересно... — равнодушно прошептала я. — Почему — в Лондон... Зачем
в Лондон...
— Учиться, конечно, — объяснил Ося. — Тебе придется поехать с нами. Иначе
Нару не пустят. Она еще маленькая.
— Ося. — Я ухватила его за ухо. — Неужели ты решил заняться устройством
моей жизни? Ты ведь со мной не справишься, я даже хуже двоих детей, которые
пьют водку и спят вместе голые!
— Я не пью, — шептала Нара в подступившей дреме, — я только один раз
попробовала, мне не понравилось.
Сквозь грязное стекло пробилось закатное солнце, рассыпавшись отблесками
на металлической спинке с шишечками, на хрусталиках запыленной люстры и
раздробив тусклое пространство подвала на мозаичные отсеки. И тогда я вдруг
словно прозрела. «Один будет мне зятем, а другой — сыном». И герб клана
Тейманов, который Гамлет не стелил в свою первую брачную ночь, потому что
Александра Синицына уже была беременна. Солнце переползло по стене, высвечивая
красноватым огнем висящие впритык старые чеканки по металлу — женский профиль
на фоне плакучей березки, лошадь с развевающейся гривой, кораблик с парусами —
и тогда рассыпанная картинка в калейдоскопе свернулась в четкий и гармоничный
узор. Я дернулась и задержала дыхание, чтобы не разбудить задремавших детей и
чтобы рука судьбы, подставившая калейдоскоп, не дрогнула и не сбила в моей
голове пойманный узор — такой разноцветный, симметричный, изящный.
На сороковой день на кладбище собрались все, кто был на похоронах. Тогда я
не обратила внимания, а сейчас удивилась: в последний путь его провожало очень
мало народу. Кроме меня и детей, пришли Клара Аристарховна, Ирина Дмитриевна,
генеральская чета, их садовник (?) и Агелена с одной-единственной желтой розой.
Агелене и сейчас рядом со мной было неуютно.
— Можно обойтись без соболезнований? — первым делом спросила она, обрывая
у розы лепестки и бросая их на свежий холм земли.
Я только пожала плечами.
— Почему его так долго не хоронили? — Второй вопрос.
— Проводили анализы биологического материала, исследования разные.
— Что-нибудь нашли? — Это был третий вопрос и последний. Больше мы не
говорили: я вместо ответа более пр
...Закладка в соц.сетях
