Жанр: Электронное издание
Нина Васина
Красная Шапочка, черные чулочки
Анонс
Девочка с необычным именем Нефила отправляется в гости к бабушке. Как в
доброй старой сказке, на ней — красная шапочка, в руке — корзинка с пирожками.
Серого волка девочка не встречает, но зато натыкается в лесу на двух странных
субъектов, один из которых тяжело ранен и вскоре умирает. А его приятель,
увидев Нефилу, предложил ей... выйти за него замуж, согласившись любезно
подождать, пока девочка окончит школу. А что, подумала Нефила, почему бы не
выйти? И вышла. Красивый и богатый муж — что еще нужно вчерашней школьнице? Но,
как вскоре выяснилось, ее супруг, которого зовут Гамлет, решает для себя
вопросы в духе: быть или не быть — он должен срочно достать очень крупную сумму
денег, иначе есть риск погибнуть в самом расцвете сил. Но одному ему, без
помощи Нефилы, с этой проблемой, конечно, не справиться...
Выражаю свою благодарность
и восхищение Игорю Акимушкину,
написавшему любовный трактат
о пауках, который надоумил меня
переосмыслить зрительное
восприятие приятного и отвратного.
Паука слегка придави и положи в изюминку или кусочек масла либо хлебного
мякиша — и пилюля готова! От всех болезней она помогает. Врач Уотсон, 1750 г.
Свадебную ткань привезли только к трем часам дня. Самолет опоздал. Я была
спокойна, как дохлая рыба — просто валялась в гостиной на диване с десяти утра
(назначенное время бракосочетания), пила мартини, ела виноград и красную икру.
На мне были черные ажурные чулки, красные туфли на тончайших каблучках, черный
кружевной лиф, выгодно выпячивающий мою грудь наружу, и алые шелковые
трусы-юбочка. Без четырех метров мадагаскарского шелка я наотрез отказывалась
слезть с дивана — не то что надеть на выбор любое платье из трех срочно
доставленных из салонов для новобрачных.
— А мы не будем нервничать, — сказал жених. — Мы будем вспоминать нашу
первую встречу. — И глаза у него при этом стали задумчивые-задумчивые.
У меня отменный жених — высок, красив собой, богат, а что самое главное —
ценит в человеке принцип. Вот сказала я, что пойду под венец только в
мадагаскарском шелке и что это для меня принципиально, и теперь нужно
вывернуться наизнанку на этом диване, стараться не смотреть на огромные
воздушные облака свадебной роскоши, развешенные в гостиной, плеваться
косточками и терпеливо ждать исполнения желания. Чтобы не потерять легкий —
почти незаметный — оттенок уважения в его глазах.
— Нет, ты не подумай, я понимаю, что этот самый шелк обязательно красив и,
если судить по цене, стоит дороже золота, но птичка моя, ей-богу, я одну тряпку
от другой отличаю только по цвету. Может, для разрядки, примеришь парочку
браслетов и колье?
— Невозможно, — покачала я головой. — Никак не возможно. На фоне такого
шелка бриллианты смотрятся, как осколки хрусталя.
— Знаешь, если бы я мог взглянуть хотя бы на лоскут этого загадочного
шелка. Тебе, конечно, видней...
— Я сама его никогда в глаза не видела.
Мой великолепный жених обошел диван дважды, потом склонился надо мной в
своем черном смокинге, и от напомаженных волос потянулась струйка горького
запаха. Сильными ухоженными пальцами он поправил бретельку лифа, щекотно тронул
кудряшку у виска, провел указательным пальцем по моей верхней губе.
— Не сейчас! — отвернулась я.
— Ты хочешь сказать, что никогда не видела ткань, за которую я отвалил
столько денег?
— Никогда. Это же мечта. Это как алые паруса, понимаешь?
Я вглядываюсь в его лицо. За три дня, которые прошли между его
окончательным предложением и нашей свадьбой, я узнала о нем слишком мало.
— Алые паруса — это я понимаю. Хотя мне у Грина больше нравится
«Крысолов», — кивает мой суженый и замечает: — Но я понял про мечту. Я не
дурак.
Какое облегчение! — он читал Александра Грина.
Три дня назад, ранним розовым утром, когда мы с Авоськой праздновали мой
выпускной, на смотровой площадке Воробьевых гор с визгом затормозил изрядно
замызганный джип. Из него сначала вышел огромный человек в строгом черном
костюме и с красной бабочкой на шее. Человек этот с удивительно отсутствующим
выражением лица смотрел перед собой светло-серыми, почти бесцветными глазами.
Он медленно открыл заднюю дверцу — выкатился веселый рыжий толстяк, сразу же
начавший прихлопывать в ладоши и веселиться с упоением давно не гулявшего
пуделя. За ним показался другой весельчак — высокий брюнет в белом льняном
костюме: одной рукой он изобразил приветствие, а другой — с трудом вытащил за
собой тяжеленный букет роз, как упирающуюся козу.
Естественно, все мои одноклассники тут же сгрудились возле меня и Авоськи
— вероятно, чтобы посмотреть, как я рухну под тяжестью сотни роз, потому что
брюнет кое-как доволок этот букет к человеку с застывшей физиономией, а тот
торжественно протянул его мне.
Наступила тишина. Рыжий толстяк бегал кругами с радостным повизгиванием,
брюнет раздевал меня глазами и потихоньку краснел, а человек-шкаф стоял, держа
в вытянутых руках тяжелые розы, мощно дышал и успевал настороженно осматривать
всех посторонних вокруг джипа.
— Это я, — выступил вперед брюнет в белом. — Ты меня узнала? — И достал
коробочку, в которых обычно дарят кольца. — Помнишь свое обещание?
Я кивнула и покосилась на Авоську.
— Пусть скажет громко, чего ему надо, — шепнула Авоська.
— Какое обещание? — послушалась я Авоську.
— Выйти за меня замуж, как только кончишь школу — уточнил брюнет.
За семь лет, прошедших с нашей первой встречи, он похудел и погрустнел
глазами.
— С чего бы я должна это делать? — Я упорно приглашала его солировать, а
он то ли не понимал, то ли принципиально сопротивлялся. — Мне только
семнадцать.
Внимательно вглядевшись в мое лицо, он произнес:
— Такой уговор. Я бы взял тебя в жены и десятилетнюю, но ты сказала, что
хочешь закончить школу.
Тут из толпы моих одноклассников вышла Розочка и, громко хлопая ресницами,
горячо зашептала:
— Дяденька, возьмите меня в жены, я ужасно покладистая на этот счет!
— Или меня! — трагично вскрикнул красавчик Ерохов. — Я совсем не
покладистый, я ссоры люблю, потасовки, кровь и вино!
— Минуточку! — вмешался рыжий, торопливо утерев лицо платком. — Тут ведь
важно соблюдение определенных правил!
— Брось розы! — приказала я шкафу. Тот покосился на жениха и, получив
утвердительный кивок, разжал руки.
Розы с шорохом рухнули мне под ноги.
— Кто из вас троих станет на колени и будет просить моей руки? — я
показала пальцем на толстенные шипастые стволы.
— Помилуй бог, я женат! — отмахнулся рыжий.
На лице огромного квадратного человека проявилось что-то вроде легкой
растерянности. Потом его лицо вдруг дернулось и расплылось в улыбке, обнажив
выступающие передние зубы.
— Ладно, я понял, — кивнул мой жених. — Я все понял, я был не прав —
слишком по-деловому подошел к столь важному моменту. Я стану на колени и буду
просить твоей руки, но только после уточнения некоторых вопросов. Вопрос
первый. Когда у тебя были месячные?
Даже Авоська застыла, открыв рот, а уж она-то всегда найдет что сказать.
— Нетка, это извращенцы, беги, мы тебя прикроем! - заорал Ерохин.
— Только что прошли, — с дрожью в голосе призналась я.
— Отлично, — кивнул жених. — Тогда, если ты не против, — свадьба через три
дня. — Открыл коробочку и взял меня за руку, чтобы нацепить на палец кольцо.
— Ничего не получится, — отбивалась я, обратив внимание, что кольцо из
белого металла с тремя крупными прозрачными камнями. — Ты не
успеешь...Платье...
— Платье купим любое за два часа.
— Нет. — Я упорно качаю головой и смотрю на него с исследовательским
интересом. — Я пойду под венец только в мадагаскарском шелке.
— Хоть в африканском! — еще не понимает жених.
— Минимум четыре метра, — устрашающе замечаю я. — Столько могут не собрать
во всем Мадагаскаре!
Почуяв неладное, рыжий вклинился между нами и вытащил мою руку из руки
жениха. Он потряс ее, слегка сжав в потной мягкой ладошке, и от души
представился: — Ёр-р-рик. Конечно-конечно! — закивал он радостно, хотя я не
собиралась ничего спрашивать, — можете называть меня «бедный Ерик», всегда —
пожалуйста! Так что там с мадагаскарским шелком? Вы сказали: столько не
собрать?
— Точно. — Я выдернула руку и потихоньку вытерла ее о черное платье. Мое
выпускное платье было черным, а шляпа с огромными полями — красной, и
приколотая птичка на этой шляпе была настоящая колибри — чучело.
— Так-так-так... — забормотал Ерик. — И что это за шелк такой?
— Долго объяснять, но...
— Вот и не надо, и не объясняйте, желание невесты — закон! Вы только
скажите «да», хорошо?
Я чуть наклонилась, потому что Ерик был мне по плечо, и громко крикнула
ему в лицо: — Да!!
— Не мне! — отпрыгнул Ерик и спрятался за телохранителя в красной бабочке.
— Ладно, Ерик, кончай эти переговоры, — решился жених, посмотрел мне в
лицо с вызовом и вдруг рухнул коленями на шипы — в самую середину сваленных
толстых стволов. — Будь моей женой, разреши мне тебя любить и защищать, —
произнес он, когда выдохлось общее «А-а-а-х-х!».
— Разрешаю...
Я продержалась на высоких каблуках еще минут десять, пока из джипа
выгружали ящик шампанского и открывали бутылки; потом предчувствие обморока
заставило взять в руки по туфле и бежать босиком — по разлившейся пене, по
россыпям конфетти, по клочкам тополиного пуха — так долго, насколько хватило
сил дышать.
— Когда ты встал с колен, на белых брюках проступили красные точки, — я
выбираю самую большую виноградину и катаю ее по лицу, пока она не нагреется и
не потеряет своей холодной нежности. — Ты исколол свои колени до крови.
— Да что там — пропал костюм! — соглашается мой жених, поглядывая на часы.
— Когда ты сбежала, твоя подружка... эта, как ее?..
— Авоська?
— Да, она все выпытывала у меня — зачем я спрашивал о месячных.
— И что ты сказал?
— Сказал, что хочу иметь сразу же после свадьбы полноценный, ничем не
сдерживаемый секс, дней на десять.
- О! — Я округлила рот и попробовала эротично протолкнуть в него нагретую
виноградину.
— Знаешь, что мне сказала эта язва? Она, видишь ли, подумала, что меня
беспокоит происхождение крови на брачной простыне. Вроде того, что я должен
быть уверен — это кровь девственницы, а не кровь месячных. Ты обсуждала с
подругой наш договор?
— Договор о моей девственности? Конечно, обсуждала. Сразу же после того,
как ты выскочил на меня из леса. Попозже. Вечером. С бабушкой.
— Ты еще и бабушке это рассказала?
— Я должна была выяснить, что такое — девственница! Мне только что
исполнилось десять — тебе не приходило в голову, что я просто могу этого не
знать?!
— Десять!.. — Мой жених садится на ковер у моих ног, снимает туфельку и
задумчиво проводит моей ступней по своей щеке. — Ты была так прекрасна, у меня
сердце остановилось, так ты была прекрасна! Испуганная, как застывшая на
секунду в луче солнца птичка...
— А ты был настоящий идиот! Весь в крови выскочил из кустов на ребенка и
плотоядно зарычал: «Красная Шапочка, я тебя съем!» И бросился кусать мою
коленку!
— Я не кусал! Я упал перед тобой, обхватил ножки, чтобы поцеловать.
Согласен, с Красной Шапочкой получилось слишком напряженно, но я же сразу
попросил прощения и еще попросил стать моей женой.
— Я чуть не умерла со страха!
— Да? Мне так не показалось. Ты потрепала меня ручкой по затылку и нежно
так согласилась: «Хорошо-хорошо, только мне нужно закончить школу». Такой
прагматизм меня привел в замешательство. Мне стало стыдно своего возбуждения.
— Ничего тебе не было стыдно. Взял меня на руки и с пристрастием стал
допрашивать!
— Ничего я не допрашивал. Я спросил, целовалась ли ты в губы. Я же не
просто так спросил, я хотел, чтобы ты разрешила мне показать тебе, как нужно
правильно целоваться, раз уж мы с тобой пришли к такому важному соглашению —
стоило закрепить его поцелуем. — «Пять раз», — ответил мне ангелочек с запахом
ванили и яблок. — «Наверное, тебе понравился этот мальчик, раз ты целовалась с
ним пять раз?» — Я решил притупить укол ревности, да-да, настоящей ревности! И
что же я слышу в ответ? — «Это были пять мальчиков», — отвечает моя прекрасная
птичка! Что я должен был подумать? Пять мальчиков! А я уже предложил этой
ветренице руку и сердце?!
— Да ты весь затрясся, как больной, опустил меня на землю и потребовал
обещания, что сохраню свою девственность для мужа. Что мне было делать? Я
обещала, обещала, обещала... У тебя глаза плавали в полном безумии, руки и
одежда в крови, лицо залито слезами!..
— Ладно, не вспоминай, у меня тот день был просто черным, пока я не
встретил тебя. Проклятый день...
— А у меня тот день был решающим. Как будто я переступила границу света и
тени. Я помню все до мелочей, все краски и запахи. Разве так бывает?
Мне было десять лет. Стояло яркое июньское утро, и все было бы прекрасно,
если бы не ранняя пора этой яркости и легкого душистого ветра (тополя
расклеились) — шесть утра! Мама растолкала меня и попросила испечь пирожки. Она
не обращала внимания на мои глаза, вытаращенные в сторону тикающего будильника,
на зевки во весь рот.
— Я сделала опару, а она не подходит! — восклицала мама в отчаянии. —
Сегодня седьмое июня, тебе уже десять лет, это очень важный день, очень!
Опростоволоситься в такой день будет самым страшным ужасом моей жизни!
— А что у нас седьмого июня? — сочувственно поинтересовалась я.
— Это день бабушки.
— Бабушка умерла зимой, а родилась весной.
— Это другая бабушка! — Мама трясет меня за плечи и умоляет поторопиться:
поезд в десять двадцать.
— Поезд? Какая-то бабушка приедет к нам на поезде?
— Да нет же! — Она толкает меня к раковине и даже делает довольно неумелую
попытку обмыть холодной водой лицо, как маленькой. — Это ты поедешь на поезде!
— Здорово! — От такого сообщения я моментально проснулась. — Одна?
— Одна — до Мещерской, а там тебя будут ждать и отвезут в Загниваловку на
телеге!
— Куда меня отвезут?
— В Загниваловку, к бабушке. Ты ее не помнишь, это моя свекровь — мама
твоего отца. Ну, шевелись же, я тебя прошу!
Осмотрев совершенно бесчувственное сероватое месиво в миске, я укоризненно
вздохнула:
— Дрожжи разводила молоком?
— Молоком! — стонет мама.
— Нагрела как следует, да?
— В книжке написано, что разводят теплым молоком!
— А ты, как всегда, чтобы побыстрей было, решила, что чем горячее, тем
лучше, так? — провожу я доследование, обряжаясь в фартук. — Ничего с этой
опарой не выйдет, ты сварила все дрожжевые споры.
— Чего я сварила?
— Много-много крошечных розовых зародышей будущего чревоугодия. Понюхай,
их окоченевшие трупики уже попахивают тухлой кислятиной!
Мама шарахается от поднесенной к ее лицу миски.
— Что же делать? — Она в отчаянии.
— Купим этой бабушке десяток эклеров в булочной на углу. Подумаешь,
проблема!
— Ты не понимаешь, у нас уговор, и я должна была его выполнить день в
день! Я проснулась ровно в полночь, с потолка свисал тяжелой паутиной страшный
космический мрак, и я вспомнила, что обещала своей свекрови девять лет назад,
клялась, можно сказать, на крови!
— Сядь, — предложила я на всякий случай табуретку. Мама была не только
бледная, она была еще и потная! С виска стекала капля пота, и это убедило меня
в важности происходящего.
— Твой отец не хотел разводиться, хотя уже сожительствовал с другой
женщиной! — вдруг громко воскликнула мама.
— А это тут при чем? — я обеспокоилась, не тронулась ли мама мозгами от
запаренных горячим молоком дрожжей.
— А свекровь сказала, что поможет избавиться от этого бабника и заставит
его платить деньги на содержание ребенка, но при одном условии! В первое
воскресенье июня месяца, когда тебе исполнится десять лет, ты должна приехать к
ней в гости!
— Интересная мысль. — Я тоже присела рядышком, наклонилась и положила
голову маме на колени. — Десять лет — это странно, тебе не кажется? Она что,
боится маленьких детей?
— Нет. — Мама замялась. — Как бы это сказать... Она не была уверена, что я
смогу тебя вырастить до этого возраста и не угробить, понимаешь?
Это я как раз отлично понимаю. Мама дважды забывала меня в младенческом
возрасте в коляске у магазинов и четыре раза в песочнице у дома, когда я уже
начала ходить.. Но дело, конечно, не в этом. Дело в Службе спасения. Был такой
кошмарный год, когда я вызывала эту службу шесть раз. У мамы при протира-нии
пыли дважды застревала рука в батарее, она провалилась ступней в сток унитаза и
не смогла ее вытащить, постирала котенка в стиральной машине вместе со своим
шелковым бельем (деликатная стирка), свалилась с балкона, вешая простыни, и
повисла на оборванном шнуре, обмотавшем ее запястье, а уговорив меня,
шестилетнюю, покататься на санках, села показать, как правильно рулить на льду
пруда, и дорулила как раз до проруби. Сердобольные диспетчеры в Службе
спасения, уже узнающие мой голос по телефону, во время успокаивающих разговоров
советовали мне (шестилетней!) пройти курсы оказания первой медицинской помощи,
побыстрей научиться плавать, готовить, стирать и убирать квартиру. Что я и
делала в перерывах между учебой и балетной школой.
— Ладно, — сказала я маме. — Десять лет наступило в прошлом месяце, я
выжила. Что дальше?
— А дальше свекровь сказала, что сама разберется с укреплением твоей
жизнеспособности.
— Да я ее не помню!
— Это неважно, — отмахнулась мама. — Пирожки, вот проблема!
— А пирожки зачем?
— Она сказала, чтобы в первое воскресенье июня твоего одиннадцатого года
жизни я испекла пирожки, — вспоминает мама, — приготовила ее любимое... О боже!
— Она вскочила и забегала по кухне. — Ее любимое селедочное масло! Нет мне
прощения!
— Еще и масло, — только и смогла посетовать я, уроненная ею на пол при
вскакивании.
— Масло — это просто, — утешает себя мама, — это ерунда совсем, нужно из
селедки вытащить все кости, перекрутить ее через мясорубку и смешать со
сливочным маслом в какой-то простой пропорции. Это просто, но вот пирожки!..
— Давай выпотрошим и вымоем холодильник, — предложила я.
— С ума сошла? — ужаснулась мама. — Сегодня еще и холодильник мыть?!
— Ты же знаешь, что это самый простой способ обнаружить, много забытых там
продуктов. Это я на селедку намекаю. Ты хоть представляешь, что это значит —
вытащить все кости?
— Ну, это наверняка не трудней, чем приготовить дрожжевое тесто, оно-то
требует часа три...
— Нам повезет, если мы найдем какую-нибудь забытую банку с селедкой в
винном соусе или что-то подобное.
— Точно! — обрадовалась мама. — С Нового года должны были банки остаться!
Обрадовавшись, мы вытаскиваем все из холодильника. С удовлетворением
первобытных охотников, заваливших мамонта, оглядываем массу упаковок и
упа-ковочек, банок, пластмассовых салатников. Определяем наконец источник
подозрительного запаха, изводившего нас с прошлой недели, — это протухшее
треснувшее яйцо, оно свалилось в тарелку с остатками тертого сыра и затерялось
там.
— А «сайра в собственном соку» не сгодится вместо селедки в винном соусе?
— с надеждой интересуется мама.
Я задумываюсь и решаю, что самое время кое-что выяснить.
— Как ты к ней относишься?
Мама сразу понимает, о ком я говорю, и отвечает искренне:
— С ужасом.
— Мы можем, конечно, сделать ей масло с этой сайрой в собственном соку, но
только если хотим отравить бабушку. Банка вздулась и дата употребления давно
просрочена.
— Пусть живет! — отмахивается мама. Вероятно, я не совсем правильно
поняла, что она понимает под «ужасом».
— То есть ты хочешь выполнить заключенный с нею договор и отправить меня в
эту Зафигаловку...
— Загниваловку.
— Ну да, в Загниваловку. С пирожками и селедочным маслом. К страшной
вредной бабке, которую я совсем не знаю!
— Она сидела с тобой до восьми месяцев, я писала тогда диплом и мне было
совсем невозможно...
— Но я ее не помню! Почему ты никогда о ней не рассказывала? Где
фотографии, где поздравления с праздниками? Как ее вообще зовут? Почему ты не
называла ее имени?
— Я боюсь ее, — честно отвечает мама. — Боюсь так, как ничего больше в
жизни не боюсь.
— В прошлом году ты говорила, что боишься выкидыша!
— Выкидыш, — доверительно сообщает мама, — это ерунда по сравнению с твоей
бабушкой. Но она честно выполнила свою часть уговора. Твой отец взял на себя
все хлопоты по разводу, исправно переводит на книжку деньги и даже дал номер
телефона, по которому я могу звонить с просьбой о помощи. Она сказала, что я
больше не увижу его, а тогда для меня это было важно. Она сказала, что я и ее
никогда не увижу, но для этого и нужно-то было всего лишь отправить тебя
сегодня в Загниваловку.
— Ладно, не кисни. Что-нибудь придумаем. В холодильнике нашлась подсохшая
пачка творога, половина соленой горбуши и банка красной икры.
— Из этого сделаем тесто для пирожков, — стукнула я творогом по столу, — а
из горбуши и икры — селедочное масло; ничего, что оно будет красное? Бабушке
понравится. Остался последний вопрос. С чем будут пирожки? Какая начинка?
— Как это? — удивляется мама и кривится, предчувствуя дополнительные
сложности. — А разве пирожки — это... Ну да, я спутала с оладьями — оладьи без
начинки, а пирожки с начинкой...
— Что она любит?
— Она?
— Ну да, эта странная бабушка. Скажи наконец, как ее зовут!
— Рута Даниловна, — шепотом произносит мама и опасливо косится за спину. —
Видишь паука в углу? — вдруг спрашивает она. — Он нас слышит.
— Он нас еще и видит, но беспокоиться нечего — мы слишком крупная добыча,
— успокаиваю я маму, как могу. — И с чем же пирожки любит бабушка Руга?
— Я не знаю, — разводит руками мама. — Я помню только, что она не любила
шарлотку, которую я всегда пекла на скорую руку; ну, ты знаешь — бисквит с
яблоками...
— У тебя это омлет с яблоками, — уточняю я. — Ты думаешь, она не любит
печеные яблоки? Отлично, сделаем пирожки с яблоками. — Я выкладываю на стол два
красных яблока и одно зеленое.
— А ты уверена, что из этого... — мама брезгливо трогает слегка
заплесневевшую пачку творога, — получится тесто?
— И преотличное, — успокаиваю я ее. — А ты пока отвари горбушу, минут
пять.
— С хвостом? — ужасается мама и осторожно нюхает подсохшую рыбу.
Мы даже успели к отходу поезда.
— Так ты умеешь готовить? — уточнил мой жених. На часах — полдень.
— Есть такой грех, — киваю я.
— Это же отлично! Моя жена... Моя первая жена ни черта не умела делать.
Так, болталась дорогой пристежкой к автомобилю.
— Когда... Когда вы развелись? — решилась я на выяснение некоторых деталей
прошлого.
— Разве я не говорил? — удивляется мой жених. — Мы не разводились. Перед
тобой — вдовец! — Он встал и отчаянно мотнул головой, стараясь изобразить
военную выправку. А в глазах — злость.
— Ты злишься, потому что я в такой день спрашиваю тебя о первой жене?
— Нет. Я вспомнил, как именно все произошло.
— Я не хочу ничего знать. Если ты ее убил на рассвете, удрученный
брезгливостью, с которой эта женщина ответила на твои ласки, либо в обед, когда
она бросила тебе на тарелку что-то уж совсем неудобоваримое, или к вечеру,
когда вы опаздывали в оперу, а жена запуталась в бриллиантах и рухнула на
ковер, разбив вазу династии Тинь!.. Если ты даже придушил ее в полночь,
обнаружив в нижнем белье жены, разбросанном на полу, чужую мужскую запонку,.—
мне на все это абсолютно наплевать!..
Я вскакиваю с дивана и черно-красным смерчем несусь к ванной комнате.
Там меня долго выворачивает наизнанку виноградом и красной икрой с
мартини.
Вернувшись в гостиную, обнаруживаю, что на моем месте на диване развалился
Ерик. Он так широко раскинул ноги, что я сразу же заподозрила у него как
минимум воспаление мошонки. И носки!.. Эти короткие носки цвета крем-брюле
из-под синих штанин и пять сантиметров обнаженных щиколоток с невероятной
волосатостью!.. На всякий случай зажимаю рот рукой.
— Я чувствую, что тебе сегодня ночью придется попотеть! — радостно
объявляет Ерик, толкнув слегка озадаченного жениха плечом. — Девочка-то с
неуемным воображением! Ты слышал? Ваза! Опера!.. А запонка?! Обратил внимание
на запонку в нижнем белье на полу?
— Птичка моя, — осторожно поинтересовался жених, — куда это тебя занесло?
Какая запонка? Моя жена перерезала себе вены в перламутровой ванне.
— Не называй меня птичкой! — затопала я ногами. — Ты хотя бы знаешь, как
меня зовут?! Ты знаешь, что обозначает мое имя?
— Ну, голубки, я вижу, у вас начались настоящие разборки. Говорил же я,
говорил — в загс нужно бежать в любом виде, а уже потом, после регистрации, без
спешки обменивались бы под поцелуи взаимными подробностями личной жизни. — Ерик
встает и некоторое время задумчиво оглядывает нас по очереди. — Да-а-а... —
вздыхает он. — Удивляюсь я на вас. Столько энергии, боже-ж мой, столько
энергии, столько огня в глазах!.. А там, за дверью, подружка сердечная истекает
любопытством. Пускать?
— Да как он смеет? — зашлась я негодованием. — Что значит — пускать? Это
моя подруга, она может приходить в любое время, я не собираюсь ни у кого
спрашивать...
— Пусти, пожалуй, — кивает жених. — Пусть моя девочка успокоится.
— Как же — успокоится! Рыдать небось сейчас начнут в два голоса, —
предлагает свою версию нашего с Авоськой
...Закладка в соц.сетях
