Жанр: Любовные романы
Новости любви
...до говорю я. — Но я никогда не покончу с собой,
если он меня бросит.
— А когда ты полюбила его?
— Точно не знаю, — задумчиво отвечаю я. — Но смерть Джоя
оказала на меня большое влияние. Его смерть так ужасна, так страшна, что
жизнь показалась мне совершенно бессмысленной. Я была подавлена этим ужасом.
Все может закончиться в одно мгновение и так кошмарно...
— Значит, ты влюбилась в него в тот день, когда погиб твой
звукорежиссер?
Я улыбнулась.
— Не совсем так. Я полюбила его с первого взгляда, но никому в этом не
признавалась, в том числе и самой себе. До того дня, когда погиб Джой. Мне
вдруг стало очень страшно от мысли, что моя жизнь — не что иное, как
заурядная командировка. А потом... потом я испугалась его и сбежала...
— Как так испугалась?
— Я разрывалась между Ави и моей работой. Я боялась, что, если буду
любить, моей работе придет конец.
— А теперь?
— Теперь я вижу, что без него моя душа совершенно пуста. Я нуждаюсь в
нем, а все остальное не имеет значения. Однако я сейчас здесь, а он там...
Родительница берет у меня из рук щетку для волос и сама принимается меня
причесывать.
— Когда я встретила твоего отца, — мягко говорит она, — у
него уже были другие женщины. Но я чувствовала себя очень независимой —
хочешь верь, хочешь нет. Мои мысли были заняты школой и замужество меня
нисколько не интересовало. — Она улыбается. — Мне кажется, он и
захотел меня с такой силой, потому что я была первой женщиной, которой он
действительно был не нужен.
Родитель бегал за ней несколько месяцев прежде, чем она согласилась с ним
встретиться. Когда же она наконец приняла его приглашение поужинать, то
увидела перед собой не наглого, прожженного еврея-юриста, который хотел быть
лучшим во всем, чем бы он ни занимался, и владеть всем, что только
попадалось ему на глаза, — поэтому он и возжелал ее, — она увидела
перед собой кроткого агнца.
— Он предложил встретиться еще раз, и я согласилась, — говорит
она, возвращая мне расческу.
— Наверное, ты действительно его любила, — говорю я.
— Знаешь, Маргарита, — застенчиво советует она, — тебе не
следует слишком доверять своему чувству к этому Ави...
Этот совет кажется мне очень знакомым. Не так давно я где-то уже это
слышала.
Ави стоял в ванной у раковины — в моем маленьком номере в тель-авивском
отеле. Его лицо покрывала пена для бритья, а через жилистую руку было
перекинуто белое полотенце. Я стояла сзади, обнимая его за грудь и устроив
голову на его широком плече. На мне был его голубой махровый халат. Он
рассказывал, как в Ливан вернется мир, что Сирия укрепит свое положение
после покушения на Вашира Джемаля и резни в Сабре и Шатилле. Я все еще
надеялась, что ему не нужно будет отправляться сегодня на север, на израильско-
ливанскую границу, где палестинские террористы снова обстреляли из
катюш
маленький израильский городок Рош Ханикра.
— Миллионы мужчин бреются этим утром, но я единственный, у кого за
спиной стоит женщина и гладит руками мою волосатую грудь, — с улыбкой
сказал Ави.
— Миллионы женщин провожают своих мужчин этим утром на работу, —
ответила я, поглаживая его сильный живот, — но я единственная, кто
провожает мужчину на войну.
— Вовсе нет, любимая, — успокоил он меня. Конечно, глупо было так
пугаться, но было шестое декабря, и только две недели прошло с тех пор, как
я провожала серый цинковый гроб. Я старалась не думать об этом и стала
целовать его спину и тереться лицом о его кожу, пока он брился, ополаскивал
щеки водой и вытирался полотенцем. Повернувшись, он обнял меня.
— Разве ты забыла о тех четырех днях, которые мы проведем
вместе? — спросил он, целуя мои волосы.
— Расскажи еще, — прошептала я, касаясь губами его уха.
— Я вернусь в шесть и встречу тебя на веранде отеля
Царь Давид
. Потом
мы поедем на Мертвое море и четыре дня будем вместе.
— Нам будет там хорошо? — спросила я, уткнувшись лицом в его шею.
Он взял меня рукой за подбородок и нежно поцеловал в губы.
— А как ты думаешь? — хрипловато спросил он.
— Расскажи, — снова попросила я. — Мне хочется услышать еще
раз.
И мы оба понимали, что это лишь уловка, маленькая хитрость, которой мы
пользовались, чтобы не думать о том, что сейчас за ним приедет его шофер, и
они уедут на север.
— Да, — терпеливо повторил он. — Нам будет хорошо.
— Еще, еще раз! — поддразнивала я. — Скажи мне о том, что
лучшее — враг хорошего!
— Ты просто смеешься над моим английским! — воскликнул он,
улыбаясь.
— Вовсе нет, — сказала я. — Прошу тебя, скажи. Он молча взял
меня за руку и повел в спальню.
Там он усадил меня в большое кресло около окна, а сам опустился передо мной
на колени и обхватил ладонями мою талию.
— Ну же, — сказала я, пробегая пальцами по его жестким
волосам, — скажи.
Он закрыл глаза и улыбнулся.
— Ну ладно... Лучшее — враг хорошего.
И мне было доподлинно известно, какое значение он вкладывает в эту фразу. В
ней было все, чем мы жили.
Где-то в Польше, когда нацисты проходили через города и деревни, одна мать
говорила своей дочке.
— Скажи спасибо, что они нас не нашли, что у нас еще остался хлеб и
крыша над головой. Значит, все хорошо.
Потом заговорили пушки, дома были сметены с лица земли, а люди, которые в
них жили, уничтожены. Этой самой матери вместе с дочерью удалось выжить и
бежать в Израиль. Однажды в Тель-Авиве, во время войны, она жаловалась
дочери:
— Видно, когда есть хлеб и крыша над головой — это еще недостаточно
хорошо. Мы умрем, защищая нашу страну. Потому что лучшее — враг хорошего. А
лучшее — это когда нет войны.
Был понедельник, полседьмого утра. В семь часов он должен был уехать. А в
восемь часов в иерусалимской тюрьме у меня было намечено интервью с одним
убежденным террористом-подрывником. В этот раз Ай-би-эн уговорилась с
властями, что нам не подсунут субъекта, который вымуштрован специально для
западного телевидения, — эдакого красноречивого кающегося убийцу с
университетским образованием, готовую звезду экрана. Мы заранее условились с
властями, которые уверили нас, что на этот раз будет настоящий убийца, руки
которого действительно в крови и который нисколько не раскаивается в
совершенных во имя своей революции преступлениях.
Самый обычный день в жизни двух людей, подумала я, глядя, как Ави одевается.
Мои глаза наполнились слезами умиления, когда я увидела, как он копается в
шкафу, разыскивая пару носков, и даже не замечает, что кто-то наблюдает за
ним во время этого обыденнейшего занятия.
— Придет день, — сказал он, вываливая на пол вещи, — когда
жизнь войдет в нормальное русло. Тогда ты заведешь для меня два комода. Это
будет признаком того, что я тебе не безразличен. Не говоря уж о том, что
поутру я легко смогу находить свои вещи...
Я смахнула слезу и ничего не ответила.
Он победно улыбнулся и помахал найденными носками. Он заметил мои слезы, но
предпочел ничего не говорить, потому что все равно ничего не смог бы с этим
поделать. Он уезжал на север Израиля и на юг Ливана, где, может быть,
попадет прямо под
катюши
и где так и шныряют стрелки с ужасными ручными
гранатометами, такими же, из какого две недели назад был убит Джой Валери. Я
выглянула в окно и увидела синие воды залива и белые пески пляжа, где
отдыхающие уже купались и гоняли мяч. Все это казалось бесконечно далеким от
войны, которая сейчас полыхала в Бейруте. После шести лет сражений, вопреки
всем разделительным линиям, которые должны были отмечать зоны мира, Сирия и
Израиль снова противостояли друг другу, а значит, до конца войны было еще
далеко. Жизнь Ави постоянно находилась под угрозой.
Он уже надел свои пятнистые армейские безразмерные галифе и высокие черные
ботинки со шнуровкой. На нем была зеленая рубашка с генеральскими знаками
отличия — меч, скрещенный с оливковой ветвью. Он так одевался только, когда
отправлялся в поле. Он был так красив в своей
рабочей
одежде. Одежде, в
которой он должен был убивать или, что еще хуже, мог быть убитым.
Громко зазвонил телефон и вывел меня из этой жуткой задумчивости. Это мог
быть водитель Ави, который звонил доложить, что уже ждет внизу.
— Это тебя, — сказал Ави, передавая мне трубку.
Смущенно глядя на него, я слушала, как Гила интересуется, можно ли прислать
кого-нибудь, чтобы переменить в нашей комнате матрас.
— Хорошо, — сказала я, — в любое время. Мы оба сейчас уходим.
Едва я положила трубку, как телефон зазвонил снова. На сей раз это был
водитель Ави, Моше Морад. Он сообщил, что ждет внизу.
Мы вместе вышли в коридор и направились к лифту, держась за руки. Лишь на
несколько мгновений мы задержались, чтобы обняться. Наверное, я очень мило
смотрелась в просторном махровом халате. Женщина, которая провожает любимого
мужчину на фронт. Такая естественная для меня драматизация действительности.
Нужно только учесть, что на этот раз так оно и было. Я подняла руку Ави и
прижала ее к своим губам. Он улыбнулся и погладил меня другой рукой.
— Если ты будешь так изводить себя каждый раз, когда я буду уезжать
туда, куда я уезжаю, ты будешь выглядеть ужасно, — сказал он, целуя
меня в нос. — И тогда... ты не будешь нужна никому, кроме меня.
— Что же, — сказала я, — во всяком случае, никто и не желает
меня так, как ты...
В этот момент я выглядела, пожалуй, как те милые девчушки, которые во время
второй мировой прыгали и махали своим морячкам, отправлявшимся на огромных
военных кораблях по морям, по волнам сражаться с врагами. Я представила, как
я стою на причале в босоножках и желтеньком платьице, туго застегнутом на
все пуговички. За ухом у меня желтый цветок, а на губах яркая помада. Разве
это не удивительно — провожать на фронт своего мужчину, стоя в коридоре
отеля в старом банном халате, даже не накрасив губы и толком не
причесавшись, с двумя гребешками в волосах... Однако это, похоже, вовсе не
беспокоило Ави Герцога.
— Нет, — сказал Ави, улыбаясь. — На тебя заглядываются все
мужчины. И все интересуются у меня, как мне удалось заполучить такую
женщину.
— Ну и что же ты отвечаешь? — недоуменно спрашиваю я.
Ави окидывает меня озорным взглядом и вдруг похлопывает себя между ног.
— Вот этим самым, — говорит он. — Вот чем я ее приворожил!
Как раз в тот момент, когда Ави Герцог дурачился, похлопывая себя между ног,
а я обомлела от неожиданности его выходки, двери лифта разъехались, и нам
навстречу вышла чопорная парочка. Он — в строгом выходном костюме. Она — в
скромном розовом платье. У обоих на груди были значки, на которых красовался
один и тот же лозунг:
Господь — мой лучший друг!
Они замерли на месте,
онемев от изумления и ужаса.
Хихикая, я прислонилась к дверце лифта.
— Как вы грубы и невоспитанны, генерал Герцог, — воскликнула я с
притворным негодованием. — Буду вам очень признательна, если впредь вы
себе этого не позволите.
Он со смехом наклонился ко мне и поцеловал прямо в губы, пока я держала
плечом дергающуюся дверь лифта.
— И для этого мы прибыли на святую землю! — ахнула женщина.
— Не смотри, Герта, — приказал ей мужчина. — Просто отвернись
от них!
— Надеюсь, ты меня простишь? — сказал мне Ави, заходя в лифт.
Он мог бы меня об этом и не спрашивать. Все, что было связано с ним, было
мне так дорого. Его признание в любви звучало у меня в ушах, и я готова была
отдать все на свете, чтобы этот миг продлился. Разве могло быть что-нибудь
лучше этого?
Когда я вернулась к двери номера, то обнаружила, что она захлопнулась и я не
могу попасть внутрь. Я бросилась по коридорам в поисках консьержа, но его
нигде не было. Тогда, скатившись по лестнице, я выбежала через запасной
выход в фойе за дубликатом ключа, поскольку до моей квартиры в восточном
Иерусалиме было около часу езды. Босая и с растрепанными волосами, я
выскочила из двери запасного выхода и бросилась к стойке портье. Здесь я
едва не налетела на генерала Ави Герцога, который стоял в фойе вместе со
своим водителем Моше Морадом и полковником Гидоном Леви. Круто
развернувшись, я сделала вид, что не заметила их, рассчитывая, что и они
меня не заметят.
Со всем возможным достоинством, какое только было мыслимо сохранить в этой
ситуации, я подошла к девушке за стойкой и вежливо попросила ключ от 608-го
номера. Герцог, Леви и Морад находились всего в нескольких шагах и, по-
видимому, горячо обсуждали свою предстоящую поездку на север. Краем глаза я
заметила, что Леви и Морад с любопытством на меня косятся. Герцог, напротив,
как ни в чем не бывало, как будто в моем появлении в фойе в таком виде не
было ничего странного, шагнул ко мне и шепнул:
— Что случилось, любимая? Ты догнала меня, сказать, что я прощен?
— Прошу тебя! — покраснев, взмолилась я. Однако не успела я
получить ключ и благополучно ретироваться, в фойе появилась благочестивая
парочка, которая успела притащить за собой всех членов своей группы
лучших
друзей Господа
. Все они уставились прямо на нас.
— Дверь захлопнулась, — прошептала я. — Уходи, пожалуйста.
— Теперь я вижу, что прощен, — усмехнулся он и сам потянулся за
ключом.
— Что случилось, — пробормотала я, стараясь перехватить
ключ, — почему ты не уехал?
— Планы изменились, — ответил он, все-таки завладев ключом. —
Я должен быть с докладом в офисе премьер-министра в Иерусалиме... Пока ты
здесь, пойди поздоровайся с Гидоном и Моше, — добавил он.
— В таком виде?!
— Можно подумать, дорогая, что в отличие от нас ты только сейчас это
заметила, — засмеялся он.
По-прежнему как ни в чем не бывало он взял меня за руку и подвел к Гидону и
Моше. Его, похоже, нисколько не беспокоило, что женщина, с которой он
открыто живет в Тель-Авиве, полураздета и нуждается в снисхождении.
— Привет, Гидон, — сказала я.
Как бы там ни было, приятно видеть человека, который готов грудью прикрыть
Ави на поле брани, а в мирной жизни был его ближайшим другом.
Нужно заметить, что Гидон успел снискать между представителями иностранной
прессы репутацию самого неподатливого и неразговорчивого человека во всех
вооруженных силах Израиля. Что, пожалуй, было не совсем верно. Маленький и
быстрый, с моложавым лицом и черными кудряшками на лбу, он пробуждал почти у
всех журналисток самые горячие материнские чувства и беззастенчиво этим
пользовался. Он был милым и приятным в общении, и друзья его просто обожали.
— Я не видел вас с тех пор, как вы увлеклись этим господином, —
приветливо сказал он. — Вы больше не берете у меня интервью.
— Он тут ни при чем, — ответила я, краем глаза замечая, что на
этот раз
лучшие друзья Господа
заходят с фланга. — Просто меня
перевели из Ливана. Теперь я работаю в Иерусалиме.
— Шолом, Мэгги! — застенчиво сказал Моше.
— Как поживаете, Моше? — спросила я и почувствовала, как кто-то
трогает меня за руку.
— Я слышал, что случилось с вашим звукорежиссером. Это ужасно, —
сердечно сказал Моше. — Он был симпатичным парнем.
Я покачала головой, делая вид, что не замечаю того, кто продолжал тянуть
меня за рукав, поскольку это был не кто иной, как благочестивая дама,
лучшая подруга Господа
. Несмотря на то, что я многозначительно подмигивала
Гидону, он все-таки не выдержал и вежливо осведомился у дамы:
— Вы хотите что-то спросить?
— Вы — Мэгги Саммерс? — обратилась ко мне дама.
Ави придвинулся ближе и усмехнулся. Я бросила на него возмущенный взгляд.
— Да, это я.
— О, мы видели вас по телевизору! — сказала дама. — Я так
рада, что могу говорить с вами!
Кто именно дал ей такую замечательную возможность, осталось загадкой.
Видимо, она решила, что, сделавшись свидетельницей нашего с Ави милого
прощания у лифта, она заполучила на меня особые права. Ави стоял рядом с
нами, скрестив руки на груди, и с нескрываемым интересом следил за развитием
ситуации.
— Я могу помочь вам изгнать беса похоти, — заявила дама.
— Аминь, — прибавил ее спутник. — Да сгинет блуд!
Гидон не понимал, что происходит, но при слове
блуд
заметно оживился.
Справившись с оторопью, я все-таки решила отклонить это заманчивое
предложение и сказала:
— Очень мило с вашей стороны, что вы оба хотите мне помочь. Но у меня
нет никаких проблем с бесом похоти, а тем паче с блудом.
Было похоже, что все мы вместе представляли на театре комедию, в следующей
сцене которой предстояло явление администратора отеля и моей лучшей подруги
в Тель-Авиве Гилы Энав. Она выкатилась из служебного помещения и прямиком
направилась к нам.
— Через несколько минут я пришлю кого-нибудь заменить тебе
матрас, — сообщила она, останавливаясь. — Так вот как ты
работаешь
по утрам! — воскликнула она с упреком.
Пора было давать занавес.
— Да помилует вас Господь! — пробормотала дама, а ее спутник сунул
мне в руки брошюрку, на обложке которой жирными буквами было выведено
Спаси
и помилуй!
.
Гила повисла на руке у Ави, стараясь не расхохотаться, потому что в это
самое время группа паломников и
лучших друзей Господа
стала брать нас в
кольцо.
Гидон придвинулся к Гиле и, бросив заинтересованным взгляд на ее грудь,
галантно представился.
— Меня зовут Гидон Леви, — сказал он с одной из своих
обворожительных улыбок. — В мои служебные обязанности входит
опробование матраса для Герцога.
Гила отреагировала соответственно.
— Какое совпадение. Тем же самым я занимаюсь для Саммерс. Но, может
быть, мне объяснят, что здесь происходит?..
Что тут было объяснять. Моя лучшая подруга в Тель-Авиве и лучший друг Ави, а
заодно с ними еще и мой любимый мужчина, который имеет обыкновение пошутить
у лифта, похлопав себя между ног, — все они стояли в фойе моей
гостиницы и от души дурачились, к тому же беспечно впуская в свои сердца
беса похоти. Я готова была провалиться сквозь землю от смущения и мечтала
лишь о том, чтобы незаметно пробраться к лифту. В этот самый момент я
услышала громкий голос Ави.
— Благодарим за внимание, на сегодня занятия в воскресной школе
заканчиваются, — объявил он. — Мэгги должна поспешить, иначе она
опоздает. — Он взял меня за руки. — Попрощайся, Мэгги, и
поблагодари этих милых людей за то, что они старались тебе помочь.
— Спасибо всем, — сказала я, давая ему себя увести. — А тебя
я убью! — прошептала я ему. — Теперь моей репутации у них в городе
конец!
Ави вместо ответа прижал меня к стене и поцеловал.
— Тебе никто не говорил, что ты похотливая женщина? — спросил он,
отпустив меня.
— Это совсем не смешно, — проворчала я, когда закрылись двери
лифта.
Мы шли по коридору, взявшись за руки. Он все еще продолжал смеяться.
Хорошенькое утро, ничего не скажешь. Потом он отпер дверь.
— Нет, — возразил он, — это очень даже смешно. Я стояла перед
зеркалом и расчесывала волосы.
На мне были только черные трусики и красные сандалии. Ави подошел сзади и накрыл ладонями мои груди.
— Они такие большие...
— Не подлизывайся, — сказала я, потянувшись за черным лифчиком и
красной футболкой.
— Я отвезу тебя в восточный Иерусалим, а потом, как договорились, мы
встретимся в шесть часов на веранде отеля
Царь Давид
.
Наклонившись, я взяла лифчик.
— Теперь в Ай-би-эн посыплются письма о том, что случилось. Эти
ненормальные обязательно наябедничают.
— В Израиле никого не удивишь тем, что журналистка Ай-би-эн предается
блуду.
Я надела футболку.
— Готова поспорить, что репутация израильского генерала, который имеет
обыкновение похлопывать себя промеж ног, не слишком пострадает.
Ави улыбнулся.
— А ты знаешь, какие легенды ходят в народе об израильских генералах?
Я отрицательно покачала головой и надела синюю юбку.
— Говорят, что, проснувшись утром, мы проплываем пятьдесят километров,
делаем тысячу приседаний, а затем семь или восемь раз удовлетворяем женщину.
И все это до завтрака, должен тебе заметить. После завтрака мы делаем
пробежку в саду и рвем прекрасные джаффские апельсины. Только после этого мы
приступаем к серьезным делам. Например, освобождаем пару десятков
заложников. После ленча мы удаляемся на совещание и обсуждаем проблемы наших
границ, войны до победного конца и стратегии секса. Ну а после обеда мы
собираемся вместе, чтобы часа два-три поплясать. Перед сном мы еще немного
занимаемся любовью или разрабатываем конструкцию нового истребителя...
Не выдержав, я рассмеялась.
— Я буду всюду опровергать эту клевету, — пообещала я. — Я
ведь никогда не видела, чтобы ты плясал.
— И навредишь своей карьере, — сказал он. — Тебя никогда не
пригласят в Ватикан.
— Ну уж это как пить дать, — согласилась я, защелкнув на запястье
браслет часов.
— Сегодня утром у тебя глаза темно-зеленые, — нежно сказал он.
— Это потому что я немного разозлилась, — объяснила я, стараясь
казаться строгой.
Мы уже почти собрались. Ави принялся складывать в огромную холщовую сумку
мои вещи: магнитофон, батарейки, кассеты, косметичку, щетку для волос и
блокнот.
— Обрати внимание, как я стараюсь подлизаться! Я взяла со стола ключи и
небольшой дорожный саквояж и огляделась: не забыла ли чего.
— Ты красивая женщина, — сказал он, выключая свет.
— А ты прощен, — засмеялась я. — Но в следующий раз следи за
своим поведением.
Когда мы спустились вниз, Моше и Гидон уже уехали. Мы сели в машину Ай-би-
эн, Ави за руль, и понеслись знакомой дорогой из Тель-Авива в Иерусалим.
Глядя в окно, я завела простой разговор.
— Мне бы хотелось завести в отеле нормальную кухню, чтобы иногда я
могла готовить обеды. Терпеть не могу все время питаться в ресторанах.
Ави бросил на меня быстрый взгляд.
— Когда у нас все устроится, — а это будет очень скоро, — мы
обзаведемся не только нормальной кухней, но и нормальной спальней. И у меня
будет собственный платяной шкаф. Я так же, как и ты, очень устал от кочевой
жизни. Нам нужно подумать о будущем.
Внезапно я впала в панику и беспокойно заерзала на сиденье. А потом замерла,
уставившись в окно. Ави хотел взять меня за руку, но я убрала ее.
— Что с тобой, Мэгги? — спросил он. — Каждый раз, когда я
произношу слово
будущее
, ты расстраиваешься. Почему?
Как мне объяснить ему, что всякий раз, как только он говорит о том, что
все
устроится
, я сразу вспоминаю о Рут, о той боли, которую ей причинит это
устроится
. Я даже могу представить себе ту сцену, которая разыграется в
доме Герцогов, когда Ави наконец скажет жене, что больше не будет с ней
жить. К сожалению, я как-то все время забываю, что, по сути, он давно с ней
не живет. Но, как бы там ни было, известие о том, что их совместная жизнь
официально прекращается, будет для хрупкой Рут настоящим ударом, которого
она, может быть, не перенесет. Почему-то я всегда рисую ее себе с розовыми
пластмассовыми бигудями на голове и с деревянной скалкой в руке. Слезы
покатятся по ее щекам, и она запричитает:
— Кто же будет штопать твои носки и варить тебе куриный бульон, когда
ты заболеешь?
Моя память услужливо предлагает тоскливые сцены из моего детства —
постоянный страх, что родитель нас бросит. Я пытаюсь по
...Закладка в соц.сетях
