Жанр: Любовные романы
Новости любви
...ash; Разница в том, что Рут я не убил, — ответил он и поцеловал меня
в шею. — Разница в том, что для меня она мертва.
Он обнял меня очень крепко, а его губы слились с моими.
— Ты бы поступил со мной так, как поступил с Рут? — не унималась
я, оторвавшись от его губ.
— Как я могу поступить с тобой, как с Рут, если другой такой, как ты,
не найти? — удивленно спросил он и стал ловить губами мочку моего уха.
— А как насчет моих друзей и моей карьеры?
— То есть в каком это смысле?.. Я горжусь всем, что ты делаешь. И
пожалуй, я действительно просто темный израильтянин, — сказал он и,
запустив руку ко мне под блузку, взял в ладонь мою правую грудь. — Твое
тело — это мое тело. Мы одна плоть.
— Ави, я хочу, чтобы ты мне что-то пообещал.
— Все что угодно, — сказал он и положил мою руку так, чтобы я
почувствовала его эрекцию.
— Я хочу, чтобы ты обещал никогда больше не говорить того, что сказал о
Рут, и никогда не ревновал меня к моим друзьям. Иначе они будут считать тебя
дикарем, а меня идиоткой.
Я действительно чувствовала, что я и он одно целое. Между тем он кивнул и
поднял правую руку в знак клятвы.
— О том, что произошло между нами, никто никогда не узнает, —
сказал он, опустив голову.
Не говоря ни слова, я прошла через открытую балконную дверь и направилась в
спальню. Несколько мгновений он смотрел на море, а потом последовал за мной.
Я лежала на кровати, заложив руки за голову, и мое белое шелковое платье
рельефно облегало мою фигуру. Он нежно приподнял меня, и я села. Мое лицо
было в его ладонях.
— Я люблю тебя, Мэгги, — сказал он. — Я люблю тебя.
Когда он входил в меня, мы оба стонали и жадно рвались навстречу друг другу.
Мы были полны друг другом и почувствовали это в момент первого же поцелуя.
— Так спокойно, — проговорил он чуть позже.
— Это потому, что иногда я теряю сознание от твоих объятий, —
ответила я, и мы снова устремились навстречу друг другу.
Я засыпала с мыслью, что без этого человека мир перестал бы для меня
существовать, что без него я просто не смогу жить. Но когда проснулась,
поняла: что было ночью, принадлежало ночи, а утро всем распорядится по-
своему.
Я осторожно выбралась из постели, стараясь не разбудить Ави, и на цыпочках
подошла к платяному шкафу, куда он сложил свою одежду. Я принялась рыться в
шкафу, стараясь отыскать эти самые пресловутые бежевые носки, которые
сводили меня с ума и были причиной моей уязвимости. Однако я обнаружила лишь
три пары милых белых носков и две пары черных гольфов... Вдруг я
почувствовала, как подкравшийся сзади Ави обнял меня и поднял в воздух.
— Я их совсем выбросил, — шепнул он мне на ухо.
— Что ты выбросил? — невинно удивилась я.
— Эти дурацкие бежевые носки, — ответил он, целуя меня в шею.
— Какие это дурацкие бежевые носки?
— Те самые, которые сбивали тебя с толку даже тогда, когда мы
чувствовали себя такими счастливыми! — сказал он, подхватывая меня на
руки.
Была уже почти полночь, когда я вернулась домой после прогулки по 57-й
улице.
Груда проволочных плечиков, так беспощадно раскритикованных родительницей,
по-прежнему лежит на полу. Когда я нагибаюсь, чтобы их собрать, раздается
телефонный звонок. Отшвыривая ногой проволочные плечики, я лечу снимать
трубку.
— Алло, — говорю я и слышу в трубке настоящий гул океана.
— Я так соскучился, — говорит он вместо
алло
. Я закрываю глаза и
прислоняюсь к стене.
— Я тоже соскучилась.
— Мне кажется, что ты уехала уже год назад.
— Прошло только два дня, — поправляю я, как будто это имеет какое-
то значение.
— Ну теперь-то ты долго там не задержишься, — говорит он таким
знакомым мне голосом.
— Как, ты уже знаешь о шоу? — восклицаю я, поражаясь, откуда он
знает, что произошло за сегодняшним ужином с Грэйсоном, Эллиотом и Куинси.
Прежде всего мне приходит в голову мысль, что израильская разведка — самая
лучшая разведка в мире. Это просто бесспорно. Как мог он узнать обо всем,
если только Педро и Рауль не являются спецагентами
Моссад
.
— Ничего не знаю о шоу... — говорит он.
Я представляю себе, как он держит трубку, слегка наклонив голову набок. Его
глаза блестят, и он дымит своей маленькой черной сигаркой.
— Я возвращаюсь, — говорю я. — Я собираюсь ставить в Израиле
широкоформатное телевизионное шоу.
— Я не сомневался, что ты вернешься, дорогая. С работой или без. Ведь ты уже принадлежишь мне.
Я облегченно вздыхаю. Как гора с плеч свалилась.
— Как же ты догадался, что я уже возвращаюсь, если ты меня даже не
видишь?
— Все гораздо проще, — говорит он после небольшой паузы. —
Послезавтра я прилетаю в Нью-Йорк и пробуду там около недели.
Я лишаюсь дара речи.
— Ты рада?
— Еще как! — бормочу я и безумно желаю его. — Но зачем ты
приезжаешь?
— В Вашингтоне у нас будет встреча и переговоры по поводу вывода наших
войск из Ливана. Это формальная причина... А не формальная: просто я хочу
тебя видеть.
— А сколько времени ты должен пробыть в Вашингтоне? — спрашиваю я,
предвкушая нашу встречу.
— Я буду там по крайней мере несколько дней. Однако я намерен не
слишком обременять себя заседаниями и буду приезжать к тебе каждый день.
Если, конечно, ты не возражаешь... — Он делает паузу, а потом
добавляет:
— Если ты не очень занята, то мы могли бы встретить вместе Новый год.
От радости я снова лишаюсь дара речи.
— Ави! Ави! — только и могу вымолвить я.
— Я вылетаю рейсом тридцать три тридцать девять из Тель-Авива и
прилетаю двадцать девятого. И я люблю тебя сильнее, чем ты меня.
— Почему ты так говоришь? — спрашиваю я, царапая на клочке бумаги
номер рейса.
— Потому что в отличие от тебя я уже смирился с тем фактом, что
оставшуюся жизнь мы проведем вместе. Энное количество прекрасных лет.
8
В студии обычный утренний кавардак. Это значит еще один день отдела новостей
начался. На дежурном столе непрерывно звонят телефоны, а сотрудники снуют
туда-сюда, по крупицам собирая и принося информацию, которая накапливается в
высоких железных ящиках. Телетайпы у входной двери стучат, выплевывая
длинные ленты белой бумаги, заполненной бледно-фиолетовым, нечетким текстом,
который вскоре будет преобразован в сводки лаконичных новостей для
сегодняшнего эфира.
Уже разложен складной столик. На нем коробка пакетиков с растворимым кофе,
пачки бумажных стаканчиков, банка с сухими сливками, коробка с кусочками
сахара, а также коробка с глазированными орехами.
Я решила приехать в студию пораньше, потому что звонила Клара. Она уже
возвращается из отпуска по причине проклятого гриппа, который сделал этот
отпуск сплошным мучением, хуже отпуска она просто и не припомнит, и она
предложила сегодня встретиться и вместе позавтракать. Несмотря на то, что
сейчас только восемь часов утра и прекрасное снежное утро, я уже проснулась
и нахожусь в ужасном нетерпении, ведь завтра в Нью-Йорк прилетает мой Ави.
Клара не слишком внимала моим словам, когда я довольно резко заметила ей,
что женщина, которая замужем за человеком по имени Стивен Блаттсберг, имеет
троих вполне здоровеньких ребятишек и недурственный дом на четырех акрах в
Шорт Хилле, что в штате Нью-Джерси, просто не имеет никакого права
жаловаться на судьбу, даже если и схватила в отпуске грипп. И совсем не
важно, что шевелюра у Стивена Блаттсберга начала катастрофически редеть, что
он цыплячьего сложения, а также имеет обыкновение жевать давно погасшую
сигарету, — главное, он рядом с ней, и он ее поставит на ноги. Стивен
обладает всеми мыслимыми достоинствами. Он только не слишком смазлив и не
вызывает бешеной страсти. Иногда, правда, он совершенно выводит из себя
Клару, когда притаскивает домой пачки своих счетов, чтобы просиживать над
ними по ночам. Однако он любит ее. И очень расстраивается, если вдруг чем-то
огорчит. Впрочем, в характере моей сестры все свое раздражение держать при
себе. В ее характере также не злиться на мужа более одного дня. Клара просто
все перемалывает в себе, за исключением тех случаев, когда чаша терпения
переполняется, тогда даже Клара взрывается. В такие моменты ей необходимо
излить душу младшей сестре, то есть мне. Хотя сегодня не очень-то подходящий
денек для подобных излияний, я все-таки соглашаюсь с ней позавтракать в
нашем редакционном кафетерии. Как я могу не согласиться, если на другом
конце телефонного провода раздается несколько бурных всхлипываний. Но не
только грипп вывел ее из себя. Перед тем как положить трубку, она успевает
сделать мне признание, что снова беременна. Нет, восклицает она, сколько
можно видеть это мерзкое пузо? А эти разбухшие от молока груди! А кошмарных
шесть месяцев непрерывных ночных кормлений! А два года загаженных пеленок!..
Слушая ее, я начинаю звереть. Это, пожалуй, похуже, чем нервный срыв. Я
чувствую дурноту.
Все это постепенно, словно медленный прилив, поднимается во мне, когда я
сижу в редакции. Я вспоминаю слова Ави, которые он сказал мне той ночью на
Мертвом море, когда вошел в меня.
— Я хочу от тебя ребенка...
И в тот момент, когда он это сказал, я вдруг поняла, что у меня никогда не
будет другого мужчины, кроме него, потому что ни один другой мужчина не
способен произнести эти слова так, как произнес их он. Были, конечно,
моменты в моей жизни, когда страсть или отчаяние возбуждали во мне желание
вытащить диафрагму или спираль, выбросить в унитаз противозачаточные пилюли,
но, как только мужчина говорил мне
я хочу от тебя ребенка
, это желание
улетучивалось, и довольно быстро. Диафрагма оставалась на своем законном
месте, как и упомянутая спираль, а пилюли отнюдь не заканчивали свое
существование в потоке воды из бачка.
Все эти мысли разом забурлили во мне после разговора с Кларой, и я не
придумала ничего лучшего, чтобы отвлечься, как бежать в отдел новостей Ай-би-
эн. Впрочем, лучшего способа позабыть о том, где находишься, не придумать.
Итак, сижу я в редакции и вижу, как к нашему складному столику,
обольстительно покачивая бедрами, приближается некая молодая особа в черных
туфельках на огромных каблуках. Ее пухлые губки капризно подобраны.
Громадные карие глаза совершенно пусты. Очаровательным голоском она задаст
какой-то глупый вопрос нашему бородатому второму режиссеру, который смотрит
на нее в немом удивлении, как будто вдруг узрел своими глазами чудо
воскрешения из мертвых или что-нибудь в этом же роде. В эту секунду у меня в
памяти всплывают слова родительницы:
из молодых, да ранняя
. Это выражение
тащит за собой целую вереницу ассоциаций из прошлого, все мои старые страхи
и неуверенность, и в конце концов я вспоминаю простую истину, которая
заключается в том, что никакая самая удачная карьера никогда не сравнится с
удачным замужеством. Родительница могла бы весьма красочно описать, как
молодые особы со свеженькими мордашками подтягиваются в Нью-Йорк со всей
страны в поисках мужей и совершенно сводят на нет мои собственные шансы
обзавестись супругом. Странно, но мне никогда не приходило в голову
поинтересоваться у родительницы, а с какой целью она готова круглосуточно
дежурить у конторы родителя, где появление подобных девиц весьма
распространенное явление.
Вот, значит, входит эта очаровательная молодая особа в отдел новостей,
цокает шпильками своих восьмидолларовых черных туфелек, виляет крутыми
бедрами, пожимает кругленькими плечами. Спрашивает о какой-то чепухе
взрослого мужчину, у которого начинает отвисать челюсть, когда он смотрит на
красноречивые движения ее грудей, неясно, но весьма заманчиво проступающих
под блузкой. Нет никаких сомнений, что эта чудесная милашечка не задумываясь
укокошит собственную мамашу, лишь бы оказаться на моем месте.
Вот мисс Пухлые Губки засекает своим хищным взглядом мою скромную персону,
что-то шепчет на ухо нашему бородатому второму режиссеру, который тоже
смотрит на меня и утвердительно кивает. Бог знает почему, но эта девица по
имени Дафна — так кто-то окликает ее, — наводит меня на одну простую
мысль, которую я воспринимаю как некое озарение. Обстоятельства личной жизни
вдруг представляются мне до того зловещими, что я решаю пересмотреть все
свои прежние планы, и прежде всего убедить себя в том, что я не хочу иметь
ребенка от человека, который даже понятия не имеет, каково жить и выживать в
нью-йоркском обществе. С необычайной услужливостью в моей голове вспыхивают
картинки, более чем убедительно рисующие самые заурядные ситуации, в которые
может попасть каждый приезжающий в Нью-Йорк, и это только еще раз
доказывает, что Ави был прав, когда говорил, что я еще не смирилась с
фактом, что оставшуюся часть нашей жизни мы проведем вместе. Я действительно
так и не смогла принять для себя такую перспективу. Тут уж ничего не
попишешь.
Представляю, как Ави высаживается со своим чемоданом в аэропорту Кеннеди.
Вот пытается поймать такси. Свободные машины ускользают от него одна за
другой, перехваченные более проворными клиентами. Наконец он как-то
ухитряется пролезть в открывшуюся дверцу раньше старушки, которая яростно,
но безуспешно старалась втиснуться первой. Вот таксист высаживает его
посреди нью-йоркского содома. Вот слепой продавец в газетном киоске
всучивает Ави канадские медяки. Продавец слеп, но не настолько, чтобы не
отличить местного жителя от приезжего простофили. Вот Ави покорно выстаивает
длинную очередь, чтобы получить столик в ресторане, который приманивает
туристов рекламой известной выпивки и какими-то
фирменными
салатами, и в
конце концов метрдотель усаживает его где-то около входа в мужской туалет.
Вот Ави разгуливает ПО улицам Нью-Йорка, глазеет на небоскребы и даже не
видит, куда ступает его нога, а его нога ступает в результате прямо в
собачье дерьмо, так что Лии приходится, ухватившись за фонарный столб и стоя
на одной ноге, в тоске любоваться на свою изгаженную подошву. Увы, именно
эта финальная сцена рисуется в моем воображении. Честно говоря, я и сама
удивляюсь тому, какими замысловатыми путями мои размышления о ребенке от Ави
трансформировались в мысли о собачьем дерьме на улицах Нью-Йорка.
В этот момент мисс Пухлые Губки и подъезжает ко мне, прерывая мои странные
фантазии.
— Так вы действительно Мэгги Саммерс! — восклицает она. —
Просто не могу в это поверить!
У меня, естественно, нет ни малейшего желания убеждать ее в этом. Во-первых,
из-за того, что ей не больше двадцати двух и кожа у нее абсолютной чистоты,
а во-вторых, потому что просто не могу и не хочу этого делать. Таким
образом, я стою без всякого выражения на лице и позволяю ей излить все
восторги по поводу того, как она счастлива со мной познакомиться (можно
подумать, что нас только что представили друг другу) и как еще ребенком она
видела меня по телевизору.
Ну, это уж слишком. Я резким движением снимаю темные очки и, приподняв
верхнюю губу, медленно провожу языком по зубам, которые вот уже столько лет
наш оператор называет потрясающими. Просто удивительно, какой нюх у этой
особы. Она ухитрилась надавить на самое больное место в душе бедной
затюканной женщины, которая и забрела-то с утра пораньше в отдел новостей
Ай-би-эн, чтобы немного передохнуть от своих личных проблем.
— Что вы здесь делаете? — ощериваюсь на нее я.
— Я младший редактор, — гордо отвечает она.
— И хотите стать главным?
— О нет. Я хочу работать в эфире. Как вы. Это похоже на игру
вопрос—ответ
.
— Тогда вам, пожалуй, следует подумать, как избавиться от родинки на
щеке.
Ее детские пальчики тут же притрагиваются к этой самой родинке. Она делает
это совершенно бессознательно, по-детски, не прерывая разговора.
— Спасибо большое, что сказали, — искренне благодарит она. —
Я так восхищаюсь всеми вашими репортажами с Ближнего Востока.
Дафна ударяется в предлинный монолог о том, чему ее научили в колледже
Новая Школа
(действительно, из молодых, да ранняя), а я снова погружаюсь в
мысли о нем, об Ави. Словно наяву, я чувствую, как притрагиваюсь к нему, как
ощущаю его тело. И я снова вспоминаю его слова
я хочу от тебя ребенка
.
— У вас такой великолепный нос. Лучшего носа и быть не может, —
говорит Дафна, — он такой прямой, а его кончик — ну точь-в-точь, как у
Вивьен Ли из
Унесенных ветром
.
Что она хочет этим сказать? Уж не то ли, что, снявшись, бедная Вивьен так и
оставила кончик носа в этой картине? Или я в самом деле сегодня не в
настроении?
— Благодарю вас, — тем не менее говорю я. Однако мои мысли витают
где-то очень далеко.
Теперь я, кажется, обдумываю проблемы естественного деторождения или вроде
того.
— Не могли бы вы мне сказать, кто ваш доктор? — спрашивает она.
— Какой еще доктор? — удивляюсь я не столько ее вопросу, сколько
своим мыслям о том, что происходит в родильном отделении...
— Ну, доктор. Который сделал вам такой нос, я хочу сказать? —
шепчет она.
— Я никогда ничего не делала со своим носом. Она явно смущена.
— О, тогда простите меня!
— Ничего, — грациозно киваю я. — Я восприняла это как
комплимент.
Перед моими глазами явственно возникает родильное отделение, в котором сидит
Ави и наблюдает, как я раскрываюсь до размеров обеденной тарелки.
Дафна напряженно подбирает какую-нибудь нейтральную тему для более
безобидного разговора. И ей это удается.
— Какой самый лучший магнитофон, по вашему мнению?
— Какое еще магнитофон?
— Ну как же, для записи интервью!
Может быть, мне удастся прекратить этот дурацкий разговор, если я выдам ей
один из
секретов
моей профессии? До того ли мне будет, когда я буду качать
ребеночка Ави?
— Советую пользоваться карандашом и бумагой, — ворчу я. —
Когда я начинала, мне приходилось гонять по кукурузным полям за своими
интервью, а там, извините, розеток для магнитофона не было.
Впрочем, я тут же раскаиваюсь в своей излишней резкости. В ее годы,
насколько я помню, я слишком ненавидела свое замужество, чтобы мечтать о
ребенке. Правда, в тридцать лет я слишком любила свою работу, чтобы мечтать
о нем. Внезапно до меня доходит, что я вовсе не желаю, чтобы в сорок лет я
опять не могла мечтать о ребенке, ненавидя замужество или обожая работу...
Да и когда я, в конце концов, если уж на то пошло, гоняла в последний раз по
кукурузным полям, чтобы сделать интервью?.. Что со мной происходит? Неужели
был прав Ави, когда говорил, что может вселить в меня уверенность только в
тот момент, когда находится во мне? Нет и нет. Просто я по уши в него
влюбилась. Вот в чем все дело. Короче говоря, с собачьим ли дерьмом на
прекрасных улицах города Нью-Йорка или без оного, но, похоже, иметь от него
ребенка — самый логичный выход из ситуации.
— Эллиот Джеймс уже пришел? — спрашиваю я, подавляя в себе
дурацкое желание дружески обнять эту девочку.
Будет лучше, если в своей жизни я не стану бросаться из одной крайности в
другую.
— Нет, думаю, еще нет, — застенчиво говорит она. — Может
быть, вы хотите подождать у него в кабинете? Вам будет там гораздо удобнее.
Дафна цокает шпильками своих дешевых черных туфелек и летит по направлению к
кабинету Эллиота. Вдруг сразу трос коллег, с которыми я работала еще в те
времена, когда приберегала свои яичники для будущего суженого, хором
выдохнули одно и то же:
— Бедняга Джой! Какая трагедия!..
Я вижу перед собой Агнесу Фарли. Она весит центнер, а может, и поболее и
носит брючные костюмы пастельных тонов. Она гримировала меня каждый вечер,
когда я еще выходила в эфир в местных новостях.
— Я за тебя молилась, Мэгги, — говорит она, отбрасывая со лба
прядку блондинистых волос, немыслимо пережженных перекисью.
— О, Агнеса, — отвечаю я, тронутая до глубины души, — спасибо
тебе!
Рядом с ней стоит высокий и худой Питер Темплтон. У него длинное лицо,
огромный нос, и на нем всегдашний его крысино-серый свитер. Он мой первый
рабочий режиссер, еще в те времена, когда я вела криминальную хронику.
— Мэгги, — говорит он и обнимает меня, — я очень часто
вспоминал о тебе.
— Я знаю, — говорю я, пожимая его руку.
А вот и Джек Рошанский, который год от года все больше напоминает китайского
болванчика. У него совершенно лысая голова, которая к тому же блестит, как
навощенная, и огромное пузо, мимо которого трудно протиснуться. Он тоже
обнимает меня.
— Жизнь — дерьмо, — лаконично замечает он. Истина довольно
горькая, надо сказать.
Между тем Дафна, которая стоит рядом, напряженно ловит каждое наше слово,
словно боится упустить самый главный
профессиональный
секрет. Нечто такое,
что связывало воедино всех этих людей, то есть нас, а теперь заставляет так
остро переживать потерю человека, который был частью нашего коллектива. Что
ж, вполне ВОЗМОЖНО, она и переймет у нас кое-что такое, чему не учат ни в
каких колледжах. То неуловимое, что называется профессиональной
солидарностью.
— Тут такое творилось, — говорит Джек. — Когда шел твой
репортаж, я хочу сказать.
— Удивляюсь, как ты вообще нашла в себе силы говорить, — вздыхает
Пит.
У меня нет никаких сомнений в том, что я для них — единственная связь с
реальным миром, человек, который видел все своими глазами. Как они для меня
— единственные люди, через которых я могу узнать реакцию на то ужасное, что
случилось, всех остальных, кто работает в отделе новостей и кто знал и любил
Джоя так же, как и я. Они чувствуют потребность узнать все подробности
трагедии. Иначе не найдут покоя, не смогут примириться с происшедшим...
Дафна придвигается к нам поближе. Она надеется услышать все версии этой
истории, которая и теперь кажется каким-то дурным сном. Мы, которые потеряли
нашего Джоя, просто не можем в это поверить.
— Убили одного из нас, — рыдая, говорил в тот день Крис
Ринглер. — Нас стало меньше...
Они рассказывают мне о той неразберихе, которая царила в студии в тот день.
— Из агентства в Иерусалиме позвонили прямо начальству, —
восклицает Питер, — я думаю, самому Грэйсону.
Питер как раз сидел с Эллиотом, и благодаря этому узнал о сообщении, что
группа Ай-би-эн в Ливане вроде бы попала в засаду. Начальство получило
настораживающие сведения о том, что несколько человек получили ранения.
— Никто даже предположить не мог, что там случилось, — продолжает
Питер. — Нас попросили подождать, пока не выяснится все подробно.
Грэйсон позвонил в отдел новостей, как только получил первую информацию об
этом событии. Он распорядился, чтобы Эллиот не отходил от мониторов телексов
и факсов на тот случай, если сюда новая информация поступит раньше.
— И действительно, в тот день на наших письменных столах скопились
рулоны факсовых сообщений. Мы не выходили на улицу до позднего вечера,
стараясь не пропустить сообщений о Джое, — с грустной улыбкой говорит
Джек.
Я закрываю глаза и пытаюсь воспроизвести в памяти всю цепочку событий того
дня. Сначала за останками Джоя приехал на израильском танке Ринглер. Он не
покидал танк до тех пор, пока останки не перевезли в Бейрут. Для этого тело
Джоя переложили на прицеп, на котором и переправили через границу. Остаток
пути до Бейрута Ринглер проделал на джипе вместе со мной и Ави. Когда мы
наконец добрались до
Коммандор-отеля
, то сразу бросились искать телефон.
Крис орал на ошарашенного служащего из администрации отеля и пытался
втолковать, что случилось чрезвычайное происшествие и у нас нет времени
обшаривать город в поисках телефона-автомата, большинство которых, кстати,
не работало. Служащий колебался. Его глаза были прикованы к моей футболке,
сплошь забрызганной кровью. Выручил Ави, который обратился к нему по-арабски
и приказал разыскать телефон. Нам казалось, что мы прождали це
...Закладка в соц.сетях
