Жанр: Любовные романы
Новости любви
...лую вечность,
пока не появился служащий и не сообщил, что прозвониться в Иерусалим
невозможно — взрывами нескольких мощных бомб повреждены телефонные кабели.
Мы еще не знали о том, что немного позже группа ирландского телевидения,
находившаяся в районе Сабры, сообщила о случившемся в отделение Ай-би-эн в
Иерусалиме. Проблема заключалась в том, что никто не знал о масштабах
трагедии. Добыть какую-либо информацию из израильских военных источников не
было никакой возможности. Именно поэтому первоначально Грэйсон и получил
неточные сведения.
— У меня есть одна фотография Джоя, — говорит Агнеса, вытирая
слезы. — Он на ней вместе с двумя палестинскими ребятишками.
— Он о них заботился как мог, — объясняю я. — Он приносил им
что-нибудь поесть и разговаривал с ними.
У меня не хватает духу рассказать Агнесс о том, что перед самой гибелью Джоя
у него на руках умирал от менингита один палестинский малыш. Джой прибежал
ко мне, умоляя, чтобы я пришла к умирающему мальчику. Он просил, чтобы я что-
то почитала или рассказала ему. Успокоила, чтобы малыш не плакал. Кто мог
помыслить, что через несколько секунд не станет самого Джоя.
— Я спешил изо всех сил, чтобы пленка была готова до вечернего
эфира, — говорит Джек. — Когда я зашел в кабинет Эллиота, тот
сидел на столе, держа сразу две телефонные трубки и отдавая распоряжения
сразу трем секретаршам, которые как сумасшедшие то вбегали, то выбегали,
отвечая на телефонные звонки и отбирая информацию, поступавшую от
начальства.
— Наконец в отдел спустился Грэйсон с телексом в руках, — говорит
Питер. — Он отдал его Эллиоту, чтобы тот прочел. Грэйсон просто рухнул
на стул, а все остальные замерли, потрясенные известием. Никто не уходил
домой.
— Никогда не забуду, как Эллиот отбросил эти две свои телефонные трубки
и начал рыдать, — добавляет Джек, качая головой.
— Все побледнели. Никто не проронил ни слова до тех пор, пока Грэйсон
не спросил, кто может сообщить о случившемся семье Джоя. Жене, детям, если
они у того есть...
— Эллиот едва мог говорить. Он сказал Грэйсону, что Джой не был женат,
но что у него был друг — ведь Джой был голубым.
Трудно поверить, но у Даниэля Грэйсона хватило такта, чтобы после того, как
он узнал об этих подробностях личной жизни Джоя, предложить, чтобы кто-
нибудь поехал в Театр американского балета и рассказал о случившемся его
другу, Гарри Уэйнрайту.
— Расскажи, как вам удалось отправить этот телекс, — просит меня
Питер.
— И когда в иерусалимском агентстве узнали, что случилось на самом деле, — добавляет Джек.
— Все происходило так быстро, — отвечаю я, — я видела это,
как в тумане.
Обстановка в
Коммандор-отеле
была напряженная. Сюда стекались ливанцы,
чтобы потребовать отзыва подразделений Амаля, которые открыли стрельбу на
улицах. Мы с Крисом в конце концов оставили попытки дозвониться в
иерусалимское агентство по телефону и последовали совету Ави попробовать
отправить телекс прямо в Штаты. Мы дождались, когда на улицах утихла
стрельба, и выскользнули из отеля. Стараясь держаться поближе к стенам
домов, мы кое-как перебежали к зданию, в котором располагался телекс.
Служащие еще находились на месте, поскольку попросту не решались покинуть
здание. Мы направили сообщение прямо Даниэлю Грэйсону в Нью-Йорк в
центральный офис Ай-би-эн. Это самое сообщение и попало в руки Эллиота.
Копия же была направлена в иерусалимское агентство.
ДЖОЙ ВАЛЕРИ УБИТ ВЫСТРЕЛОМ ИЗ РУЧНОГО ПРОТИВОТАНКОВОГО ГРАНАТОМЕТА В
ОКРЕСТНОСТЯХ ЛАГЕРЯ В САБРЕ ТЧК ОСТАЛЬНЫЕ НЕ ПОСТРАДАЛИ ТЧК ДАЕМ КОПИЮ В
АГЕНТСТВО ИЕРУСАЛИМА ТЧК САММЕРС И РИНГЛЕР
Агнеса, которая почти ничего не говорила и только напряженно слушала, вдруг
не выдержала:
— Я была в гримерной, когда услышала по внутренней связи, чтобы все
собрались в отделе новостей.
Агнеса описывает, как она побежала в отдел и с удивлением увидела, как
Эллиот вскарабкался на стол и размахивает руками, призывая всех к
спокойствию. Прерывающимся от волнения голосом он сообщил, что около пяти
часов назад в Ливане был убит Джой Валери.
— Потом он сел на стол и заплакал, — тихо говорит Агнеса и
добавляет: — Я не поверила. Думаю, что в первое мгновение и остальные не
поверили. В комнате воцарилась полная тишина. Никто не решался пошевелиться.
Казалось, что время остановилось. А потом мы все заплакали. Все!..
Я сжимаю ее руку и чувствую, что на глаза наворачиваются слезы. Все это еще
так свежо в памяти.
— В тот момент я не выдержал и вышел из комнаты, — сказал
Питер. — Все были так возбуждены. Они требовали от бедняги Эллиота
дополнительной информации и отказывались расходиться.
— А ты где была, когда это случилось? — вдруг спрашивает меня
Агнеса.
— Около него. Но я этого не видела. Я что-то услышала, а когда
повернулась, все было кончено.
Больше добавить нечего. Дафна пятится назад. На ее лице прочитываются
большие сомнения: оказывается, телевидение — не такое дело, куда стоит так
рьяно стремиться.
— Когда ты вернулась? — спрашивает Питер.
— Два дня назад.
— Насовсем, я надеюсь, — говорит Агнеса, всхлипывая.
— Не уверена.
— Я слышал, тебя отсылают обратно, — говорит Джек. — Здесь
ходит столько разных слухов.
— Вероятно, я опять поеду туда. Но не в Ливан, а в Израиль.
— В Вашингтоне намечены переговоры с израильтянами. Они начнутся
послезавтра, — сообщает Питер. — Мы узнали об этом вчера вечером.
Ты будешь их освещать?
Разве что в том случае, если Ави будет приезжать ко мне на ночь.
— Нет, Питер, не буду...
— Ливан — это еще один Вьетнам, — говорит Питер, качая
головой. — Кажется, пришел Эллиот, — добавляет он, — мне пора
в студию.
Он целует меня на прощание.
— Загляни ко мне, когда будешь уезжать, — просит он.
— И про меня не забудь, — говорит Агнеса и обнимает меня.
— Я сделал для тебя копию того репортажа, — печально говорит
Джек. — Я смотрю его снова и снова.
— Я тоже смотрю его снова и снова, Джек, — вздыхаю я. —
Только в своей голове.
Он задумчиво потирает щеку и уходит.
О том, что Мэгги Саммерс награждают премией
Эмми
никто из них даже не
упомянул. За это я им ужасно благодарна. Во-первых, эти люди, с которыми я
работаю с самого начала, считают неуместным обсуждать что-либо еще не
решенное, а во-вторых, они слишком мало интересуются тем, что не касается
телевидения, — пусть даже это будет премия
Эмми
.
Когда Эллиот видит меня на пороге своего кабинета, то удивленно поднимает
брови и радостно улыбается.
— Неужели ты пришла сказать, что хочешь меня? — воскликнул он,
прикрыв дверь.
— Твоей дружбы, Эллиот, я никогда не переставала желать. Ты всегда
будешь моим другом.
Я отхожу к окну и смотрю, как с неба падают огромные хлопья мокрого снега,
который уже засыпал всю улицу, а он нажимает на кнопку внутренней связи.
— Глэдис, принесите, пожалуйста, два кофе и парочку сникерсов, —
распоряжается он, глядя на меня. — В чем дело, детка? — Это уже
мне. — Ты расстроена. Что случилось?
Я открываю рот, чтобы объяснить Эллиоту, что это связано с Джоем, но
останавливаю себя, потому что это в данном случае не совсем так. Может быть,
я горюю о чем-то совершенно другом — давным-давно утраченном в стенах отдела
новостей. О своего рода невинности восприятия.
— Я боюсь, — честно отвечаю я.
— Чего, детка? Ведь все позади...
Я отрицательно качаю головой, и у меня на глазах появляются слезы.
— Меня пугает то, что теперь моя работа, мое новое назначение уже не
значат для меня того, что значили раньше. Что-то во мне переменилось. Я
чувствую себя счастливой только рядом с ним, но я не уверена, что это
правильно. Ведь Ай-би-эн всегда была моим домом!
Эллиот терпеливо дожидается, пока я закончу, а потом нежно обнимает меня. В
кабинет бесшумно входит Глэдис. Она несет поднос с кофе.
— С приездом, Мэгги, — застенчиво говорит она.
— Спасибо, — отвечаю я, высвобождаясь от Эллиота.
Я улыбаюсь.
— Понимаешь, — говорю я ему, — несмотря на всю свою глупость
и бесчувственность, Грэйсон все-таки прав. Здесь действительно мой дом и моя
семья. Но с тех пор, как я влюбилась, в моей жизни появились другие важные
вещи, кроме Ай-би-эн...
— Я тебя ревную к нему.
Воцаряется неловкое молчание. Мы неторопливо цедим кофе. На письменном столе
Эллиота я замечаю фотографию Франс Джеймс. Один глаз у нее действительно
сильно косит. Эллиот замечает мой взгляд и пожимает плечами.
— Я все еще женат на ней, — говорит он извиняющимся тоном.
— И всегда будешь женат, — мягко добавляю я.
— Это была ошибка. Теперь я понимаю, но...
Я прижимаю кончик пальца к его губам, чтобы он не продолжал.
— Не надо больше об этом, Эллиот. Он вздыхает.
— Наверное, я должен чувствовать себя счастливым, что ты нашла своего
мужчину.
— А разве ты не рад?
Он улыбается и подходит к окну. Снег падает еще гуще.
— Мне почему-то всегда казалось, что ты в конце концов найдешь себе какого-
нибудь влиятельного продюсера. Но уж, конечно, не какого-то типа из другого
мира...
Я слушаю Эллиота и напряженно пытаюсь подобрать слова, чтобы объяснить ему,
кто такой Ави Герцог и что он для меня значит.
— Расстояние здесь ни при чем, Эллиот. Дело в том, что он стал частью
моей жизни, как никто другой.
На лице Эллиота появляется удивленное выражение.
— Не понимаю, ведь он же — израильтянин.
— Я люблю его. Он часть меня. Мы с ним одно целое. Мне кажется, что я
его знала всю свою жизнь. Даже, может быть, мы были знакомы с ним в какой-то
другой жизни, — добавляю я с улыбкой.
Эллиот смеется.
— А эта разве плоха?
— Почему? Совсем нет.
— Ну, если так, то я действительно рад за тебя, Мэгги. Я, конечно, не
стал от этого счастливее, но все-таки мы друзья и...
Эллиот не успевает закончить фразы, потому что звонит телефон.
— Это тебя, — говорит он, передавая мне трубку. Что хочет сказать
мне Клара, понять очень трудно, поскольку она всхлипывает, сморкается и еще
что-то кричит детям. В конце концов ей удается совладать с собой, и я узнаю,
что, когда Клара уже собиралась выходить из дома, чтобы встретиться со мной
в Ай-би-эн, позвонила Джонези. Похоже, родитель не пошел сегодня утром в
офис. Вместо этого он остался дома и занят тем, что упаковывает свои вещи.
Джонези рассказала, что, когда отец спустился в кладовку за чемоданами,
родительница заперлась в своей спальне. Джонези ужасно перепугана, памятуя о
том, что случилось в прошлый раз, хотя и много лет назад. Когда родитель
вернулся из кладовки и обнаружил дверь запертой, то махнул рукой на мольбы
Джонези выломать дверь и просто ушел из дома. Не зная, что предпринять,
Джонези позвонила Кларе.
— А Джонези вызвала полицию? Эллиот вопросительно смотрит на меня.
— Она ждет моих распоряжений, — отвечает Клара.
— Я сейчас же выхожу, — говорю я. — Скажи ей, чтобы она
вызвала полицию. Сколько тебе понадобится времени, чтобы добраться туда?
— Судя по погоде, не меньше часа.
Когда я кладу трубку, мое сердце колотится как сумасшедшее.
— Что случилось? — спрашивает Эллиот.
— Мне кажется, что мать могла наглотаться таблеток, — с трудом
выговариваю я.
— Почему?
Мне трудно дышать.
— Ох, Эллиот, — говорю я и, всхлипывая, утыкаюсь носом в его
плечо. — Потому что ей кажется, что без родителя она не сможет жить, а
тот ее бросает...
Эллиот бледнеет.
— Мэгги, чем я могу помочь?
— Ничем. Я должна сама туда ехать.
— Хочешь, я поеду с тобой?
— Не стоит. Я там встречусь с Кларой. Эллиот помогает мне надеть
пальто.
— Позвони мне, если тебе что-то понадобится!
Я чувствую себя совершенно разбитой этим известием и едва соображаю, что
происходит.
— Да, спасибо тебе, Эллиот. Я позвоню...
Что бы ни случилось, мы все одна семья. Плюхнувшись на заднее сиденье такси, которое несет меня к родительнице, я
снова и снова повторяю про себя эти слова. Дорога кажется бесконечной.
Снегопад такой, что и представить трудно. Кругом сугробы. Автомобиль бросает
из стороны в сторону на скользкой мостовой. Внезапно из снежной пелены прямо
перед нами появляется желтый тягач, который, перегородив улицу, тащит за
собой какую-то машину.
— Не могли бы вы развернуться, чтобы попасть на 57-ю улицу? —
нетерпеливо говорю я водителю.
— Послушайте, леди, — рычит он через плечо, — неужели вы
думаете, что это так просто? Очень может быть, что мы вообще туда не
попадем.
Спорить с ним нет никакого смысла, поскольку мы зажаты между двумя тягачами.
Похоже, сегодня у всех нервы натянуты до предела. Я снова принимаюсь думать
о семье и обо всем идиотизме нашей жизни. Мне кажется, что я сейчас
бесконечно далеко от всего этого. Я словно провалилась в бездонную дыру
времени и пространства из-за этого сумасшедшего снегопада. До квартиры
родительницы сейчас не ближе, чем, к примеру, до Бейрута.
Мы проезжаем парк, и перед нами возникает современная синагога Эммануила как
свидетельство Господне о Его терпимости к различным конфессиям.
Капиталистический вариант иудаизма. Обычные жертвоприношения свершаются
здесь без особой истовости. Раз в год родитель заказывает здесь службу — в
день Йом Кипура, самого почитаемого из всех еврейских святых. Это
единственный день, когда он отдает дань своему прошлому — всему тому, чем он
жил, пока деньги не превратились для него в единственную святыню. Он редко
брал нас с собой. Зато он таскал нас на лекции в теософское общество, где
люди, подобные нашему родителю, внимали отвлеченным и двусмысленным теориям.
Исследования души в этих теориях были весьма впечатляющими, но их обсуждения
дико скучными. Как-то, прослушав особенно нудную лекцию, касавшуюся не то
концентрической теории, не то ментальной всеобщности всего сущего, Клара
суммировала наши выводы: жить следует в своей привычной среде и вообще не
лезть в чужой монастырь. Впрочем, родитель еще лучше выразил сущность и цену
всех этих сложных теорий, когда на одной вечеринке его спросили в лоб, еврей
ли он, он без колебаний заявил следующее:
— Мои дети принадлежат епископальной церкви. Моя супруга — русская
православная. А я — юрист. Вот мое кредо.
Клара была убита этим высказыванием. Я — возмущена. У родителя наша реакция
на его слова вызвала раздражение.
— Если вы недовольны нашей жизнью, можете отправляться куда вам
заблагорассудится и поискать что получше! — закричал он на меня.
— Если ты не будешь держать себя в руках, — пригрозил он
Кларе, — тебе придется найти кого-нибудь другого, кто согласится тебя
кормить!
Нужно заметить, что в конце концов мы с Кларой так и сделали.
Светофор переключался уже несколько раз, но мы застряли в автомобильной
пробке и не сдвинулись ни на дюйм. Я смотрю на часы и вижу, что с тех пор,
как звонила Клара, прошло уже полчаса.
— Прошу вас, — умоляющим тоном говорю я водителю, — я ужасно
спешу!
— Все спешат, леди, — зевает водитель. — Расслабьтесь, и я
доставлю вас куда надо.
— У вас не найдется сигареты? — нервно спрашиваю я.
— О чем разговор, — отвечает он и протягивает мне сигарету. —
Закуривайте.
Когда автомобиль наконец трогается с места, мне в голову приходит мысль, что
в результате мы с Кларой получили то, что и должны были получить. Ругань,
которая постоянно доносилась из комнаты родителей, сделалась для нас такой
же привычной, как и битье тарелок после ужина. Впрочем, всегда приходило к
одному: ссора затухала, а наша жизнь текла по-прежнему. Не так уж много
нужно детям. Им бы только знать, что проблемы родителей их не касаются.
— Я был так беден, что жрал мякину, — жаловался родитель.
— А большевики мочились прямо на бабушкины ковры! — повторяла
родительница.
Между тем мы с Кларой понимали, что никакие злодеи больше не будут гадить на
наши огромные ковры, а на нашем столе всегда будет нормальная еда. Однако в
отличие от Клары я перестала воспринимать нищету и голод как абстрактные
понятия, после того, как занялась журналистикой.
Вполне возможно, что и этот последний случай — не что иное, как очередная
демонстрация родительницы, очередное желание показать всем, как он
заставляет ее страдать. Если же это не демонстрация, то я не представляю,
как сможет пережить случившееся Клара. Что касается Мэгги, то все считают,
что она — сильная личность. Как жаль, что мы не так близки, как могли бы
быть. Родители намеренно вбивали между нами клин, потому что опасались
нашего единства. Один неуправляемый ребенок — это уже больше чем достаточно.
А если сразу два — тут и говорить не о чем... Однако мы все-таки постоянно
тянулись друг к другу. Вероятно, инстинктивно. Мы переживали одни и те же
чувства, и это нас сближало. Несмотря на обычные фазы соперничества между
младшим и старшим ребенком. Мы выкрикивали друг другу слова ненависти,
ломали друг другу игрушки, а иногда даже желали друг другу смерти. Однако,
когда мы стали старше, самодурство и эгоизм родителя сделались для нас так
же очевидны, как распущенность нервов родительницы. И мы, естественно,
старались поддержать друг друга, когда между родителями вспыхивала ссора, и
вместе пережить ее.
Родитель упрекал Клару в том, что она заурядна, непривлекательна, глупа, а
потому от нее нечего ожидать, кроме послушания. Между тем она была
светловолоса, голубоглаза — совершенная Венера Боттичелли, то есть
классически красива. Словом, ее можно было обвинять в чем угодно, но в
непривлекательности — это уж нет!.. Кроме того, у нее были весьма обширные
познания. Она не только была воспитана на классике, но и впоследствии
оставалась страстной читательницей.
— Они заполняют пустоту, — говорила она о книгах. — Благодаря
им я убегаю в другой, более счастливый мир.
Она благосклонно относилась к тому, что родительница чувствовала себя в чем-
то зависимой от нее. Что ж, это можно понять.
По крайней мере, родительница умело подчеркивала свою особую симпатию к
Кларе. Между ними существовало нечто вроде взаимовыгодного сотрудничества.
Поддержка — в обмен на симпатию.
— Я сегодня хорошо себя вела, — гордо заявила Клара однажды за
ужином.
— Прекрасно, — согласилась родительница.
— Ну это каждый может, — отозвался родитель, не отрываясь от своей
тарелки.
— Почему ты меня никогда не похвалишь?! — разрыдалась Клара и
выскочила из-за стола.
Мне бы и в голову не пришло упрекнуть в этом родителя, поскольку у меня с
ним и без того хватало проблем. Он постоянно цеплялся ко мне за то, что у
меня был необычный, вызывающий и слишком обольстительный вид.
Когда, пломбируя мне зуб, дантист взял меня за грудь, я рассказала об этом
отцу.
— Ты на это напросилась, — грубо оборвал он меня. — У тебя
такой взгляд!
Мне было только пятнадцать лет, и его слова меня озадачили. О каком таком
взгляде он говорит, если доктор Леви принялся лапать меня в тот момент,
когда из моего раскрытого рта текла слюна?.. Между тем, когда однажды Клара
прибежала домой из парка и сказала, что у нее отняли велосипед, родитель
несколько часов изводил ее вопросами, пока не убедился, что вор больше никак
ее не обидел. Родительница придерживалась того мнения, что это произошло
потому, что у Клары очень беззащитный вид. Отец не соглашался и утверждал,
что это случилось единственно потому, что Клара нарвалась на пуэрториканца.
Этот чертов дантист-педофил был евреем, а потому заранее считалось, что он
не позволит себе лапать ребенка, если только этот последний, то есть я, его
не спровоцирует.
Мое отрочество было похоже на тюремный приговор. Я была бы только счастлива,
если бы эти годы побыстрее пронеслись и я сделалась взрослой. Возможно,
только благодаря этой мечте я и выжила, надеясь, что когда-нибудь вырасту и
наконец стану свободной. В моей голове было столько замечательных планов и
идей, — только бы дождаться, пока пролетит это проклятое детство... Как
бы там ни было, Клара и я постоянно уединялись в нашем секретном месте — в
ванной комнате, пускали воду и начинали наши тайные перешептывания.
— Он так несправедлив, — обычно жаловалась Клара. — Но уж
лучше делать так, как он хочет.
— Ко мне он тоже несправедлив, — соглашалась я. — Только я не
позволю ему унижать меня!
— Леди, — прерывает мои воспоминания водитель, — вам надо бы
бросить курить. Вы слишком много кашляете.
— Да я вообще не курю, — отвечаю я, давясь сигаретным дымом.
— Да уж, — хмыкает водитель, — она не курит! Она только
затягивается!
— То есть я хочу сказать, что обычно я не курю, — объясняю
я. — Это от нервов.
— Жизнь так коротка, чтобы еще и нервничать, — философски замечает
водитель.
Какое к черту — коротка! Взять хотя бы это бесконечное снежное утро...
Однажды родительница сделала неуклюжую попытку как-то оправдать поведение
отца. Это было после одной особенно отвратительной их ссоры.
— Мужчине желание доставляет почти физическую боль. Поэтому нужно
попробовать удовлетворить его любой ценой.
— Это от природы или благоприобретенное? — не удержалась я от
вопроса.
— Просто это так — и все, — отрезала родительница.
Именно с тех пор в мою голову запало убеждение, что все их поступки есть
результат нашего, женского поведения, что именно мы, женщины, доводим их до
сексуальных припадков. Таким образом, наш долг — облегчать их страдания или
позволять им самим облегчать эти самые страдания где-нибудь на стороне.
— Для них это то же самое, что выпивать после работы, — говорила
она.
И сама пыталась в это уверовать. Так было немного легче жить.
— Я мог вас видеть раньше? — спрашивает меня водитель. —
Может, я уже возил вас?
— Нет, думаю, что нет, — бормочу я, поднимая повыше воротник.
На время он забывает обо мне. Со всех сторон завывают автомобильные гудки.
Он высовывается в окно и орет:
— А что я, по-твоему, приятель, летать должен? Жизнь коротка, побереги
глотку!
— Если вы скажете это еще раз, я тоже начну орать, — ору я.
Он сразу утихомиривается.
— У меня для вас новости, леди, — говорит он. — Вы уже орете.
Почему бы не взять еще сигаретку и не расслабиться, а?
— Не хочу я никаких сигареток! — отвечаю я, ударяясь в
слезы. — Я хочу, чтобы вы довезли меня до 57-й улицы! Прошу вас,
отвезите меня туда!
Когда я думаю о том, как родитель влияет на родительницу, первое, что мне
приходит в голову, — это цыплята и бриллианты.
Бесчисленное количество раз во время ужинов у Саммерсов родитель швырял со
стола на пол блюдо с жареными цыплятами, если вдруг обнаруживал в мясе хотя
бы капельку цыплячьей крови.
— Я дал тебе все, — начинал он орать родительнице, — а ты
даже не умеешь готовить цыплят!
Родительница в слезах выбегала из-за стола, бросалась к себе в спальню и
начинала в отместку швырять из окна свои бриллианты.
— Вот это ты мне дал? — вопила она. — Вот это ты мне дал?!.
Между тем Джонези молча принималась собирать с пола жареных цыплят, а Клара
и я бежали собирать наши фамильные бриллианты.
— Отнести цыплят дожариваться? — спокойно интересовался на
...Закладка в соц.сетях
