Жанр: Любовные романы
Новости любви
...из двери кухни, когда я была готова приняться за
бутерброд с тунцом. Следом за ней родитель.
— Шикса ты тупая! — завопил он.
— Я люблю тебя, мама, — вырывается у меня непроизвольно.
Ослепнув от горьких слез, мать стремительно бежит по направлению к
теннисному корту, даже не оглянувшись на меня.
Отец усаживается рядом с нами, и я поражаюсь способности Клары тут же
втянуть его в разговор о собственных планах на вторую половину лета.
Что же, так у Саммерсов заведено — каждый за себя.
— Можно я буду ходить на теннис в клуб?
— Можно, — смущенно отвечает отец.
Однако тут вмешиваюсь я. В свои девять лет я не слишком разбираюсь в
хитросплетениях отношений между полами.
— Почему вы с мамой ссоритесь?
— Мы не ссоримся, — отвечает он. — У взрослых иногда
случаются размолвки, но они не ссорятся.
— А что такое шикса? — настаиваю я.
— Шикса, — без колебаний объясняет он, — это просто глупый
человек.
Однако даже в девять лет трудно удовольствоваться подобным объяснением.
Впрочем, годы спустя я поняла, что ошибалась. В том-то и дело, что у
взрослых действительно очень часто случаются недоразумения, а шикса — для
мужчин, вроде моего родителя — действительно означает глупая женщина.
Когда Эрик в тот вечер не вернулся в отель к ужину, я почувствовала детский
сосущий страх где-то внутри живота. Да, я помнила этот страх еще с тех пор,
когда в конце дня, прислушиваясь, ждала, что в замке входной двери начнет
поворачиваться ключ и отец снова войдет в мою жизнь. Я никогда не знала, что
случится на этот раз и когда начнется ссора. Я размышляла о том, сколько мне
пришлось вытерпеть от него — от моего родителя. Когда ему было это выгодно,
он становился евреем. Когда же он вращался в кругу знакомых моей матери, в
кругу титулованных русских аристократов, изгнанных с Родины, то вдруг
превращался в нееврея. Он был евреем, когда тщеславно благотворительствовал
своими ссудами Нью-Йорк, где влиятельные коллеги резервировали ему местечко
за богатыми столами. Он был неевреем, когда наведывался к своим клиентам,
нефтяным магнатам в Техасе, которые дружески шлепали его по заду, отпуская
антисемитские шуточки.
Все это, без сомнения, имело самое прямое отношение к тому, как складывалось
мое детство, которое прошло в богатом жилом доме, стоявшем особняком на
Пятой авеню. Я росла в окружении бесчисленных лифтеров и вахтеров, чьи лица
я научилась не замечать на улице, когда эти люди, переодетые в цивильное
платье, выпадали из служебного контекста. Я рассматривала их исключительно в
качестве прислуги для богатых — для таких семей, как наша, — и
смущалась, когда кто-то из них вдруг приветствовал меня, встретив на Медисон
авеню. Между тем в отличие от других квартировладельцев мне приходилось
проводить в их обществе довольно много времени, потому что отец имел
обыкновение не пускать меня в квартиру, если я возвращалась домой позже
указанного часа. Пристыженная и оскорбленная, я сидела в фойе на потертом
кожаном диванчике около ночного вахтера. Разве не ужасно провести всю ночь
на этом диванчике, а под утро смотреть, как над мрачными зданиями
Центрального парка начинает заниматься заря? Может быть, мне следовало бы
разъяснить ночному вахтеру по имени Отис, что подобное ночное
времяпрепровождение — как нельзя более естественная вещь для молоденькой
девушки моего сословия?
Может быть, мне нужно было разобъяснить ему, что это для него замечательный
повод заняться социологическими наблюдениями на предмет того, как богатеи
третируют своих отпрысков?.. Между тем Отис смотрел, как я сижу, забившись в
угол дивана, и на его лице прочитывалась боль за меня. Он скорбно качал
головой и начинал чистить апельсин, который извлекал из пакета,
приготовленного для него миссис Отис. Иногда он по-братски делился со мной
апельсином или даже пирогом и занимал меня любезной болтовней до тех пор,
пока не звонил родитель и не распоряжался пропустить меня в квартиру. Мимо
меня проходили жильцы, спускавшиеся поутру выгуливать собак. Проходил
почтальон с громадной кожаной сумкой через плечо — он тоже был свидетелем
того, как я униженно тоскую в фойе. Приходил на дежурство утренний вахтер и
начинал судачить о том о сем с коллегами. Иногда я впадала в своего рода
отрешенную созерцательность, размышляя, что безнравственнее в такой
непомерной родительской строгости: отцовское пренебрежительное отношение к
вахтеру, которого он считал просто низшей формой жизни, или же его
бессердечие, когда он не пускал домой собственную дочку, наказывая ее за
десять минут опоздания после школьной вечеринки.
Когда я ждала возвращения Эрика той ночью в Мюнхене, я пришла к заключению,
что, наказывая меня, родитель наказывал и мучил самого себя. Чтобы понять
эту простую вещь, мне потребовалось сделаться взрослой и стать миссис
Орнстайн. Однако как все это объяснить Эрику — человеку, который купился на
фальшивый фасад моего богатенького и презентабельного семейства, —
разве он может понять, как муторно и пакостно на душе у этой позолоченной
девушки, которую он взял в жены?.. Подобные размышления навели меня на мысль
о возможной нерасторжимости нашего союза. Перед моими глазами даже проплыло
видение надгробной плиты, на которой были отчеканены слова:
Здесь покоится
Маргарита Орнстайн, возлюбленная супруга Эрика Орнстайна
. Чуть позже мне
подумалось, что это был бы не просто Конец, а своего рода последняя запись в
книге моего заимодавца. Ну уж нет! В этой жизни мне хотелось еще кое-чего,
кроме почетного звания
возлюбленной супруги
.
Мало-помалу дело начинало проясняться. Я всегда вела себя как затюканный
ребенок, который старается оправдать родителей и всячески отрицает
возможность того, что именно они льют деготь в наш мед. Все мои размолвки с
отцом я принимала как должное, отыскивая мотивы, объясняющие его поведение,
и задним числом оправдывая его, — просто другого выбора у меня не было.
Что касается матери, то она, с ее ледяной рассудительностью в отношение
всего, что преподносила жизнь, никогда и не думала скрывать свое безразличие
ко мне. Бедный, бедный Эрик Орнстайн. Вот это я и скажу ему, как только он
вернется в отель. Впрочем, ему этого не понять.
— Бедняжка Эрик!
На его лице отразилось смущение, рука замерла на дверной ручке.
— Но ведь это и не удивительно, правда? — мягко продолжала я.
— Удивительных вещей вообще не так уж много на свете, — наконец
пробормотал он. И, помедлив, добавил многозначительно: — Знаешь, Мэгги, то,
что ты отказываешься быть со мной во время свадебного путешествия, не что
иное как начало недопустимого с твоей стороны поведения...
Хотя Эрик так или иначе покончил с осмотром мемориальных
достопримечательностей, связанных с кошмарами прошлого, я все еще была
поглощена кошмарными воспоминаниями о своем детстве. В конце концов мы
оказались в лондонском
Коннот-отеле
, и первое впечатление об этом городе
никогда не изгладится у меня из памяти. Я как будто попала в закрытый
мужской клуб, причем незваным гостем. Я проникла в запретную зону, где висел
густой сигарный смог и бил в нос крепкий перегар бренди, где жизнь Эрика
потекла в соответствии с финансовыми газетными сводками, а я оказалась из
нее выключена. Эрик прибыл в Лондон, чтобы повидать нужных ему людей,
занятых бизнесом, и более чем прозрачно дал мне понять, что в течение дня
мне лучше заняться какими-нибудь своими делами. Во время одного из моих
бесцельных блужданий по городу я забрела в
Шотландский Дом
, чтобы
присмотреть себе юбку, и там повстречала Куинси Рейнольдс.
Она была моя абсолютная противоположность. У нее было все, чего не было у
меня. Миниатюрная фигурка, рыжие волосы, веснушки и нежный голосок. Несмотря
на внешность, она была стойким оловянным солдатиком и придерживалась того
мнения, что человек может выжить в любом аду. Куинси похоронила ребенка,
который был неизлечимо болен уже в момент рождения. Именно Куинси приняла
решение отключить систему жизнеобеспечения ребенка, когда он лежал в
глубокой коме, и его мозг был мертв по меньшей мере двадцать недель. Но и
это было еще не все, что довелось испытать Куинси. В тот самый момент, когда
она занималась больным ребенком, муж известил ее, что уходит к какой-то
женщине, с которой познакомился в самолете.
Куинси рассматривала жизнь как бесконечную полосу препятствий и ухитрилась —
да, ухитрилась — сделаться одним из самых удачливых телевизионных агентов.
Она вела дела на пару со своим вторым мужем Дэном Перри, весьма известным
специалистом по бухгалтерскому учету, который к тому же был достаточно умен,
чтобы понять, что горе заставляет человека иначе взглянуть на окружающий
мир. Он понимал, что Куинси нуждается в успехе более, чем в чем-нибудь
другом. На двери их офиса была вывешена табличка
Рейнольдс и Перри
.
Однажды кто-то вывел под ней губной помадой надпись:
вместе до гроба
. Ни
Куинси, ни Дэн даже не сделали попытки ее стереть.
Человек, считала Куинси, может пережить что угодно, если только не потерял
чувства юмора. Это самое чувство и объединило нас, когда мы нашли друг друга
в дебрях мохеровых свитеров и кашемировых шалей. Я бродила между прилавками,
заваленных всякой всячиной, и была погружена в мысли о моем замужестве. Эрик
уже отчаялся каким-либо образом возбудить во мне энтузиазм и вознаградить за
то, что мне приходилось делить с ним супружеское ложе. Когда я думала о том,
что наше супружество безнадежно прокисло, по моим щекам текли слезы. Эрик
даже перестал интересоваться моим мнением о технике секса. До него дошло,
что я не только не пылаю к нему страстью, но в лучшем случае стараюсь
отнестись к этому стоически. Куинси заметила меня сразу.
— Как бы вам не схватить конъюнктивит, — неожиданно сказала она,
глядя на мое мокрое от слез лицо.
Когда я взглянула на нее в первый раз, то заметила обручальное кольцо и
испытала что-то вроде облегчения: блеск золота, символизирующий узы Гименея,
говорил о том, что у нее есть муж, а значит, как женщина она
самореализовалась.
— Слезами горю не поможешь, — добавила Куинси, видя, что я храню
молчание.
— Откуда вам это известно?
— Мне известно также и то, что ничто не может заставить женщину
плакать, когда ей удалось отыскать лавочку, где любой кашемир продается за
полцены.
Она улыбнулась.
— Ну и как он вам? — спросила я.
— Вообще-то, довольно тусклый, — сказала она, немного
поколебавшись. — Я бы рекомендовала вам посмотреть здесь шерстяные
ткани.
Мы обе рассмеялись. Потом занялись шерстяными тканями, потом рассматривали
мохеровые кофточки. И наконец направились к выходу, чтобы где-нибудь
отметить знакомство. Отыскав маленькое кафе, мы устроились поудобнее и
начали наш разговор.
— Что вы делаете в Лондоне? — поинтересовалась она.
— Я здесь в свадебном путешествии. Мы только что вернулись из... —
начала я и умолкла, не решаясь поведать ей, какого рода развлекательную
программу запланировал Эрик, чтобы достойно провести медовый месяц.
— Вы плакали из-за него? А может быть, потому что все это для вас так
ново?
— Пожалуй, я плакала оттого, что оказалась к этому совершенно не
готова. Мне кажется, что в моей жизни уже больше ничего не будет... кроме
надписи на надгробной плите...
— Вы хотели сказать — на стене?
— Нет, именно на надгробье.
Кажется, Куинси поняла меня. По крайней мере, она больше не спрашивала, что
я имела в виду.
— А я в Лондоне сопровождаю моего клиента, — сказала она,
помешивая соломинкой коктейль. — Я агент на телевидении, а мой клиент
занят съемками документального фильма о Виндзорском замке. Все говорили нам,
что такие съемки вещь совершенно невозможная. Никто еще не смог получить на
это разрешения — как-никак королевская резиденция.
Мне стало любопытно. Еще никогда я не встречала женщину, которая, кроме
того, что носила обручальное кольцо, занималась собственным бизнесом.
— Ну и пришлось мне натерпеться! Ничего подобного у меня еще не
было, — продолжала она. — Когда я ухитрилась добиться разрешения у
членов королевской семьи и привезла моего клиента в студию американского
телевидения здесь в Лондоне, эта сволочь — исполнительный директор
разразилась словесным поносом не меньше чем на час...
— Я не понимаю...
— Очень просто. Его прямо-таки скрючило от зависти, что именно мне
удалось добиться этого разрешения. Ведь он сам безрезультатно выпрашивал его
два года.
— Но почему он так взъелся?
— Да потому, — нетерпеливо сказала она, — что женщинам в этом
мире отведено лишь получать оплеухи. А на телевидении — тем более... Ну а вы
что поделываете?
— Я замужем.
— Ну об этом нам уже известно, — усмехнулась она. —
Вспомните, как я вытащила вас зареванную из кашемирового изобилия. В данном
случае я интересуюсь вашей работой.
— У меня нет работы.
— Ну, это просто глупо. Замужество — вещь недостаточная во всех
отношениях. Особенно если вы не очень счастливы. Обратите внимание, прошло
только две недели, как вы замужем, а вы уже удивлены тем, что происходит.
— А если бы я и не удивлялась, разве от этого что-нибудь изменилось?
Разве бы мне полегчало?
— Скорее всего нет. В любом случае вам следует подумать, чем заняться.
Вас что-нибудь интересует?
Сначала робко, а потом смелее я принялась объяснять, что хочу стать
журналисткой, причем специализироваться на международной тематике,
заниматься событиями мирового масштаба. Может быть, даже делать репортажи о
войне.
Она слушала меня очень внимательно и заговорила только, когда я иссякла.
— Хотите работать для телевидения? — спросила она.
Что я могла сказать? По иронии судьбы это было то самое, о чем я только
могла мечтать, но облекать свои призрачные мечты в слова, да еще говорить об
этом вслух...
— Для телевидения, вы говорите, — сказала я и вспыхнула. —
Конечно!
— А почему вы думаете, что сможете этим заниматься? Ведь это дело
непростое.
— Не знаю, — отвечала я так, словно уже боролась за свою карьеру,
хотя еще две минуты назад даже не помышляла ни о чем подобном. — Но я
уверена, что, если бы кто-нибудь дал мне шанс, я бы сумела это доказать.
Куинси опять улыбнулась.
— Это довольно грубая работенка. Другой такой, пожалуй, и не сыскать. Я
это знаю, потому что я этим занимаюсь. Хотя, так сказать, с другого конца.
Вот до чего мы договорились в нашей первой беседе, которая началась вполне
светски. Речь шла о самом сокровенном, о чем я только когда-либо думала в
своей жизни.
— Я должна идти, — сказала я. — Я обещала встретить Эрика в
пять, а сейчас уже почти пять.
Я умолчала о том, что Эрик Орнстайн бывает весьма недоволен, когда ему
приходится ждать. Не стоило упоминать и о том, что в качестве супружницы я
одариваю его чрезвычайно скромно, а он многого и не требует, — так что
мне, по крайней мере, нужно постараться не доставлять ему слишком много
хлопот вне постели.
— Пусть подождет, — сказала Куинси. — Он подождет и пять
минут, и даже пятнадцать. Я обещаю.
Покачав головой, я встала и бережно запрятала ее визитную карточку в свой
бумажник.
— Я позвоню вам, как только вернусь в Нью-Йорк, — сказала я.
Я шла в отель с легким сердцем. Настроение было таким, словно я только что
почувствовала себя самостоятельным человеком, пройдя акт символической
инициации. Впрочем, в действительности дело, может быть, обстояло куда
серьезнее, чем какая-нибудь инициация. Я сделала свой жизненный выбор, и еще
неизвестно, к чему это могло привести.
Эрик дожидался меня в фойе, сидя на столе и попивая чай. Его нетерпение было
очевидным. Он то и дело вытягивал шею, устремляя взоры по направлению к
дверям. Он ждал моего появления и моих оправданий после почти
пятнадцатиминутного опоздания.
— Маргарита, — строго сказал он, — никогда не заставляй меня
ждать. В нашей семье за все плачу я.
Ему понадобилось всего две недели и четыре экскурсии по концентрационным
лагерям, чтобы определить правила игры, в которой, как я с удивлением
узнала, мне заранее была отведена роль проигравшей стороны.
2
Тяжелый транспортный самолет приземляется на пустынной бетонной полосе в тель-
авивском аэропорту Бен-Гурион. Моя рука покоится на сером цинковом гробу,
который вот-вот должен быть загружен в чрево самолета. Накануне у меня был
еще один прямой выход в эфир во время очередной бомбежки лагеря беженцев в
Сабре, которая унесла немало жизней. Я стояла перед камерой, рассказывая о
текущей ситуации в самом пекле войны, а также рассуждая о том, каким образом
война повлияет на дела израильтян, палестинцев и ливанцев. Я говорила и о
многом другом, и все это связалось в одно целое — в один из самых
потрясающих и драматических телевизионных репортажей, какой только удавалось
записать. Впрочем, маловероятно, что американские телезрители действительно
способны понять весь ужас того, что целая страна разорвана на части, каждая
из которых захвачена противоборствующими группировками, сражающимися за
право выжить.
Голос мой прерывался, а на глаза наворачивались слезы, когда я рассказывала
о том, как всего несколько часов назад залпом из ручного гранатомета Джою
Валери снесло голову. Мой режиссер делал знаки, чтобы я продолжала, и
отказывался прервать съемку, несмотря на то, что я со своей стороны
показывала ему, что мне необходима передышка. Он сожалел лишь об одном — о
том, что у него закончилась пленка, когда все это случилось. Если бы ему
только удалось это заснять, то главная премия в соответствующей номинации
была бы у него в кармане. Он уверял меня, что материал отснят грандиозный, и
самое главное, нам удалось сделать эпизод прямо с места событий. Что ж,
теперь и Джой Валери превратился в эпизод.
Ави Герцог по-прежнему рядом. Генерал с двумя звездами на погонах. Он был
рядом со мной, когда погиб Джой Валери. Теперь он поддерживает меня под
руку, пока офицеры проверяют все необходимые документы для сопровождения
тела Джоя домой в Штаты. Может быть, мне нужно еще раз попытаться
дозвониться родителям Джоя в Стейтен-Айленд, даже если редакция в Нью-Йорке
уже известила их о смерти сына. Может быть, им будет чуть легче, если они
услышат о случившемся от той, кому это не совсем безразлично, от той,
которой Джой рассказывал о своем детстве и о том, каково быть сыном местного
полицейского. Джой, отчаянный парнишка, чей отец иногда сажал в кутузку его
дружков, — подростками они были одной шайкой-лейкой. Может быть, миссис
Валери будет тронута, если я расскажу ей, как переживал Джой из-за того, что
когда-то нагрубил ей, сказав, чтобы она заткнулась со своим богом. Джой в
лицах показывал, как глаза у матери испуганно распахнулись, а ладошкой она
прикрыла отвисшую челюсть. Она была в шоке, не в состоянии поверить, что у
сыночка, выросшего в доброй католической семье, мог повернуться язык на
такие слова... А может быть, и к лучшему, что она больше никогда не услышит
о том давнишнем инциденте и будет свято верить, что ее Джой теперь на
небесах. Единственное, о чем ей в этом случае останется вопрошать, —
почему Всевышний при всей своей бесконечной мудрости отнял у нее
единственного сыночка.
Слезы текут по моим щекам, когда я вспоминаю, как всего неделю назад Джой
приглашал меня к себе домой на День Благодарения. Я должна сказать миссис
Валери:
—
Я с вами незнакома, но я знала вашего сына. Я любила вашего сына. И
он приглашал меня домой на День Благодарения. Он меня уверял, что у вас дома
больше всего заботятся о том, как принести пользу душе. Понимаете ли, миссис
Валери, вот у нас, у Саммерсов, совсем наоборот. У нас заботятся о том, как
добиться успеха в жизни, а духовная пища совершенно исключена из нашего
рациона
.
Мои рыдания все явственнее, и генерал Ави Герцог молча подает мне мятый
носовой платок, который извлекает из кармана своих галифе. Я беру платок,
даже не взглянув на генерала, и начинаю вытирать глаза и сморкаться. Потом
на меня находит что-то вроде столбняка, потому что четверо мужчин поднимают
серый цинковый гроб, погружают его на транспортер, и гроб медленно исчезает
во чреве самолета. Джой Валери отправляется домой на День Благодарения.
Интересно, было бы ему приятно узнать, что есть люди, которые грустят и
печалятся о нем, которые любят его и даже с нетерпением ждут, чтобы получить
то немногое, что от него осталось?..
Сегодня в лагере беженцев в Сабре погибли тридцать семь палестинцев. В том
числе семья из шести человек. И не осталось никого, кто бы мог их оплакать.
Восемь израильских солдат сложили головы где-то в южном секторе Ливана. Их
смерть разобьет сердца всему народу Израиля. Сегодня я должна вести репортаж
от здания министерства обороны Израиля и обсуждать вопрос о текущей позиции
израильских вооруженных сил, а также об ответных действиях со стороны
палестинского сопротивления в лагере беженцев Шатиллы.
Я сую руку в карман моего голубого блайзера и сжимаю грязный клочок бумаги —
пресловутый страховой полис Джоя Валери, который теперь можно считать
гарантийным талоном для оставшегося от него карманного плеера. Дело сделано.
Створки грузового отсека самолета захлопываются, и публика начинает
расходиться. Я медленно бреду прочь, мысленно воспроизводя картину:
контейнер с телом исчезает, и больше я его никогда не увижу.
Навстречу мне бежит режиссер и пытается докричаться до меня сквозь рев
самолета, который выруливает для взлета.
— Мэгги, — слышу я, — в час дня мы начинаем прямую трансляцию
от министерства для вечерних новостей!
Я киваю. Прямая трансляция, не прямая трансляция — какая к дьяволу
разница?.. Вопрос, разрешат ли мне рассказать о том, зачем и почему на войне
убивают людей — даже тех, кто просто приехал отснять безумие этой бойни.
Выживание есть самая рутинная часть нашего существования
. Не помню, кто
именно это сказал. Кто-то из палестинцев, израильтян, а может быть, Куинси?
Подумав о ней, я непроизвольно улыбаюсь. Уж она бы несомненно подобрала
достойные слова, чтобы охарактеризовать весь этот содом. Я улыбаюсь вопреки
смертельной тоске. Куинси... Кажется, уже сто лет прошло, как мы обедали с
ней в Русской чайной, болтали и хохотали до слез. Куинси, которая была в
курсе всех моих дел, включая ту последнюю ночь, когда я наконец ушла от
Эрика Орнстайна. Я помню, как она выслушивала все мои жалобы, а я
выслушивала всю горькую правду о моем замужестве и о человеке по имени Эрик
Орнстайн, которого она терпела только потому, что он был моим мужем.
— Есть в жизни вещи и похуже, чем развод, — спокойно констатировала Куинси. И была права.
— Я отвезу тебя в отель, — предлагает Ави, беря меня под руку.
— Нет, это ни к чему. Меня подбросит кто-нибудь из Ай-би-эн, —
говорю я.
— Знаю, что это ни к чему, — отвечает он, подводя меня к
автостоянке. — Но мне бы очень этого хотелось.
Глядя на него, я сознаю, почему вот уже на протяжении шести месяцев я упорно
отвергаю ухаживания этого человека. Много раз я видела его крупную сильную
фигуру, когда он широкими шагами спешил по коридорам министерства обороны,
но всегда притворялась, что не замечаю его. И всякий раз он старался
заговорить со мной, а я слушала его симпатичный мелодичный акцент и
притворялась, что не слышу. В конце концов я научилась узнавать его издалека
— по взлохмаченным волосам и своеобразной походке. Он держал руки в карманах
и его плечи были слегка приподняты. И я успевала предусмотрительно улизнуть
прежде, чем он подходил. Однажды, когда мы столкнулись с ним лицом к лицу на
повороте одного из многочисленных коридоров, я с трудом удержалась, чтобы не
улыбнуться, взглянув в его смущенные карие глаза. Он показался мне очень
красивым, и, пробормотав какую-то чепуху, я поспешила пройти мимо. Он был
так привлекателен, что даже становился опасен.
— Вы в Тель-Авиве остановились в
Голан-отеле
, не так ли? —
...Закладка в соц.сетях
