Жанр: Любовные романы
Новости любви
...я
новость, сколько то, что теперь я снова весила пятьдесят семь килограммов.
Однако мне было запрещено даже упоминание о чем-либо, что могло его
расстроить и помешать лечению, которое он проходил у своего врача.
— Все, что может взволновать и доставить беспокойство, снижает мою
работоспособность и вредит компании. Пусть бизнес принадлежит моему отцу, я
все равно должен работать не покладая рук.
— Это советует тебе твой доктор? — спросила я.
— Именно так. Он занят тем, что старается помочь мне контролировать мои
эмоции. Когда у меня расстроены нервы, я теряю самоконтроль, это подавляет
мою работоспособность и, в свою очередь, совершенно выводит меня из
равновесия. Образовалась своего рода порочная обратная связь.
Что же говорить о моей собачьей жизни?
Вдобавок к проблеме работоспособности неизменно добавлялась еще одна. На
этот раз его нервная система оказывалась уязвленной, когда он со своей
эрекцией лез ко мне в постели.
— Какого дьявола ты опять вставила диафрагму? Я хочу ребенка. Мы оба
уже близки к критическому возрасту, когда не сможем иметь детей, и это
расшатывает мои нервы. Я опять потеряю работоспособность.
В то воскресное утро я сидела в постели и смотрела, как Эрик занимается
приседаниями на ковре.
— Если ты забеременеешь сейчас, Мэгги, — говорил он, — то
есть в октябре, то сможешь родить в июле. А это значит, что ребенок не
потеряет год, когда пойдет в школу. Как это бывает с тем, кто родился в
декабре.
Ну уж дудки
, — подумала я.
День прошел, и наступил вечер. Как обычно в воскресенье вечером мы
собирались отправиться ужинать в китайский ресторан. Только сегодня я
заранее попросила Эрика, чтобы мы ужинали вдвоем. Воскресные ужины в
обществе родителей Эрика были нужны свекрови, чтобы распекать меня, а
свекру, чтобы покритиковать сына. Кроме того, они упрекали нас обоих в том,
что мы еще не зачали ребенка.
— Итак, — каждое воскресенье начинал свекор, вытирая жир с толстых
губ, только что разделавшись со свининой по-китайски и оладьями, —
почему бы вам наконец не перестать валять дурака и не заняться делом? Я
мечтаю стать дедушкой.
Во время этих бесед свекровь всегда подозрительно меня рассматривала, а Эрик
неизменно отвечал:
— Ты у нее спроси, отец. Я тут ни при чем. На что свекор заявлял:
— Ну если бы я был ее мужем, то даже не спрашивал бы ее об этом. Просто
делал бы свое дело.
После чего свекровь принималась гладить сыночка по голове. На ее пальцах
сверкали бриллианты.
Но в этот вечер мы были одни. Эрик уже подмел со своей тарелки весь бамбук и
приступил к яичному желе. Заметив, что я не притрагиваюсь ни к одному блюду,
которыми был заставлен весь стол, он спросил:
— Ты не голодна, Мэгги, или все еще на диете?
— Эрик, — сказала я наконец, — я хочу с тобой поговорить.
Не отрываясь от тарелки, он кивнул, что означало: он готов есть и слушать
одновременно.
— Эрик, я получила место в Ай-би-эн. Я с завтрашнего дня приступаю к
работе в качестве ассистентки с жалованьем сто двадцать пять долларов в
неделю. И уже сгораю от нетерпения.
Слова выдавливались из меня с некоторым усилием. Не столько от волнения,
сколько от страха. Единственное, чего я хотела, поскорее с этим покончить.
Если бы отец Эрика был в этот момент с нами, он, пожалуй, решил, что мое
желание работать не так уж и плохо.
— Бог в помощь, — сказал бы он. — Забавляйся.
Эрик отложил вилку, промакнул губы белой хлопчатобумажной салфеткой, дожевал
то, что еще оставалось у него во рту, и, прищурившись, взглянул на меня.
Потом он сделал большой глоток воды, еще раз прополоскал рот и наконец
сказал:
— Ты сделала это, не посоветовавшись со мной?
Я просто хлопала глазами и не отвечала. Моя рука потянулась к стакану с
водой, на случай, если у Эрика начнется нервный приступ. Однако в этот вечер
в китайском ресторане на 47-й улице приступа не последовало. Мы молчали и
дожидались, пока официант принесет чек. Напряжение в атмосфере было
очевидным, однако страх мой уже прошел. Что бы ни случилось, на следующий
день я выхожу на работу в Ай-би-эн. Однако сознание того, что Эрик проиграл
это сражение и, похоже, проиграет всю войну, скорее огорчало меня, чем
радовало. Мое замужество подходило к финалу, и этого я не ожидала. Я
ухитрилась добиться того, о чем мечтала, однако оказалась не готова к
последствиям. В этот момент в ресторане господина Тонга мне даже захотелось
как-то успокоить Эрика, объяснить ему, что я вовсе не планировала такое
развитие событий. Впрочем, ему вряд ли было бы приятно, если бы его стала
успокаивать женщина, которая только что хватила его серпом между ног. Именно
такая мысль пришла мне в голову — именно
между ног
. В отличие, скажем, от
того, что он поражен в сердце. Строго говоря, то, что произошло этим
вечером, к сердцу не имело никакого отношения.
Мы молча приехали домой. Эрик включил свет и, по-прежнему не говоря ни
слова, повесил свое пальто в стенной шкаф. Знак того, что я уже лишена сей
рабской привилегии и особой чести. Он прошел прямо в спальню, сел на постель
и стал расшнуровывать ботинки. Я медленно разделась, тщательно сложила вещи
и только потом надела ночную рубашку. Эрик вышел из ванной в своем бежевом
шелковом халате и приблизился к постели. Вырвав у меня из рук журнал,
швырнул на пол.
— Я решил не запрещать тебе этого. Пусть тебя как следует проучит сама
жизнь. Ты узнаешь, что такое зарабатывать на хлеб. Тебе не поздоровится, но
я намерен предоставить тебе это удовольствие и позабочусь, чтобы ты хорошо
поняла, что есть предел и моему терпению.
Этой ночью я поняла, что Мэгги Саммерс и Эрику Орнстайну отнюдь не суждено
прожить вместе долгую жизнь и умереть в один день. Внезапно я ощутила к
этому человеку необыкновенную привязанность, потому что впервые за то время,
что мы были мужем и женой, мне это ровным счетом ничего не стоило. Мне
захотелось сказать ему, что у нас еще есть шанс что-то сберечь, однако он
все равно бы не понял меня, а я бы не смогла объяснить. Эрик Орнстайн может
быть, был такой же жертвой, как и Мэгги Саммерс.
Я не возражала, когда он выключил свет и забрался в постель. Я не возражала,
когда он подполз ко мне и овладел мной со всем своим ожесточением и
разочарованием. Это было ново для нас обоих. Наконец в доме Орнстайнов
установилось что-то наподобие равенства. Мы были равны в нашей
подавленности.
4
Когда я начала мой драматический репортаж с того места, где погиб Джой
Валери, я заметила, что неподалеку от камеры стоит Ави. Упершись в бока
крепко сжатыми кулаками, он внимательно следил за каждым моим движением. Я
уже решила про себя, что не буду произносить тех слов, которые были
заготовлены у меня в качестве душещипательного комментария по поводу смерти
Джоя.
— Добрый вечер, леди и джентльмены. В Бейруте ужасная, промозглая ночь.
С вами Мэгги Саммерс... — Ничего этого я не сказала.
Отринув сценарий, я почти выкрикнула следующее:
— Никакой ужасной и промозглой ночи сегодня в Бейруте не будет!
Ларри Франк, мой продюсер, подбежал ко мне, безуспешно стараясь меня
успокоить. Он обратился ко мне максимально умиротворяющим тоном.
— Мэгги, девочка, ты устала. Ты потрясена. Почему бы тебе просто не
прочитать по бумажке, и мы бы все спокойно разошлись спать...
— Я тебе не девочка, — сквозь зубы процедила я. — Я женщина.
А ты, Ларри, бесчувственный идиот. Можешь засунуть себе в задницу свои
утешения, но я все равно не буду этого читать.
— Ладно, Мэгги, дорогая, — нежно ответил он. — Если ночь не
ужасная и не промозглая, тогда пусть она будет холодной и дождливой. Или
темной и неприютной, а? Выбирай, что тебе по душе, радость моя.
Однако ни о каком выборе не могло быть и речи. Просто я не собиралась
превращать действительно драматичное событие в сводку погоды. Я отказывалась
измерять степень трагедии тем, какая нынче вечером погода в Бейруте. В этом
своем репортаже я собиралась поведать миру о том, как моему
двадцатисемилетнему звукорежиссеру, работавшему по заданию Ай-би-эн в
Ливане, случилось сидеть не в том месте и не в тот момент, а мне,
счастливице, сидевшей всего в полуметре от него, довелось увидеть его
смерть.
Вокруг меня собралась вся съемочная группа. В руках стаканчики горячего
кофе. На лицах удивление. Глядя на них в надежде найти поддержку,
единственное, что я увидела на их лицах, — то же самое чувство —
слава
Богу, что на его месте оказался не я
. Их сейчас можно было бы взволновать
лишь одним — еще раз врезав по ним из гранатомета.
— Мэгги, дорогая, — начал Ларри с преувеличенным спокойствием,
которое внезапно превратилось в оглушительное крещендо, — у нас всего
две минуты эфира, а потому, прошу тебя, милая, пожалуйста, возьми этот
микрофон, поднеси его к своим драгоценным губкам и расскажи этим прекрасным
людям, что сегодня случилось с Джоем Валери. Если же ты не сделаешь этого
сейчас, Мэгги, прелесть моя, у нас все шансы увидеть то, что случилось с
Джоем, еще раз. Держу пари, ты и сама знаешь почему. А если ты забыла, я
тебе напомню. Дело в том, Саммерс, что мы все находимся в этой сраной
военной зоне. Поэтому давай! У тебя одна минута, чтобы начать... И большое
тебе спасибо.
Несколько человек наградили его не сходя с места небольшой овацией,
поскольку он ухитрился сказать эту длинную тираду на одном дыхании. Весьма
впечатляюще. Однако по-прежнему никакого разговора не могло быть ни о каком
холодном и дождливом вечере. Как и о сыром и промозглом. Как и о темном и
бесприютном... Если в этот момент Джой Валери мог наблюдать все
происходящее, то, наверное, был бы немало удивлен.
Добрый вечер, леди и джентльмены. С вами Мэгги Саммерс. Я веду
наш репортаж из ливанского лагеря беженцев Сабра. Сегодня здесь погиб тот,
кого мы все очень любили, — Джой Валери...
Когда репортаж закончился, ко мне подошел Ави и, не говоря ни слова,
набросил на мои вздрагивающие плечи свою кожаную летную куртку и усадил в
джип.
— Теперь я понимаю, почему я так хочу тебя, — тихо сказал он.
Прогулка от парома до моей квартиры в Гринвич Вилледж порядком измотала
меня. Стоя в фойе, я едва узнала в зеркальном отражении ту, что смотрела на
меня. Женщина с синими кругами под глазами, скулы туго обтянуты кожей, а
спутанные волосы в беспорядке рассыпаны по плечам. Дикий взгляд моих
собственных глаз удивил меня. Общее прискорбное впечатление только
усугублялось мятым черным платьем, сморщенными чулками и сапожками,
заляпанными грязью, когда я пробиралась через задний двор из дома Розы и
Тони Валери.
Мысленно я составила план — принять ванну, переодеться и немного
подкраситься, пока не приехали Куинси и Дэн. Никто не должен заметить тоску,
которая сидела у меня внутри. Мои мысли были все еще заняты Ави. Я
попеременно представляла, то, как он стоит в аэропорту Бен-Гуриона —
влюбленный и печальный, то как он уже возвратился к своей Рут, внутренне
благодарный ей за скуку и предсказуемость, которыми она одаривает его. Мне
припомнилась наша поездка из Джерико в Тель-Авив. Два часа по восхитительной
дороге с буйной растительностью по обеим ее сторонам. Однако я едва смотрела
на дорогу, — я не могла оторвать своих рук от Ави, а он старался не
потерять управление и не врезаться в какой-нибудь столб.
— Нам не следует вылезать из постели больше, чем на пятнадцать
минут, — говорил Ави со смехом. Он наклонялся ко мне, целовал меня,
трогал меня, пока наконец мы не остановились и не перебрались на заднее
сиденье. А вернувшись в Тель-Авив, снова легли в постель.
Моя гостиная выглядит теперь так сиротливо. Тонкий слой пыли покрывает
мебель и картины. Я беру со стола разные забавные вещицы, которые я
собирала, привозя из разных стран мира, сдуваю с них пыль. Каждая из них
напоминает мне о своем. Даже фотографии родителей, которые улыбаются мне из
резных серебряных рамок, словно незнакомые и искренне любящие меня люди,
возбуждают приятное чувство. Они как будто говорят мне: добро пожаловать
домой, Мэгги, и готовы сохранить в секрете мой приезд от моих настоящих
родственников, позировавших для этих снимков.
Я снова слышу, как Роза спрашивает меня:
— Ваша семья живет в Нью-Йорке?
Все домашние растения увяли и поникли в своих горшочках. Мои растения,
которые я с такой заботой и трепетом растила на подоконнике и, уезжая,
оставила здесь, чтобы они могли пить свет утреннего солнца. Бедняга Джой,
как он ненавидел черные ночи в Ливане, когда небо освещалось лишь отблесками
артиллерийских залпов и разрывами бомб.
Бухарский ковер на полу той части комнаты, где у меня столовая, выглядит
затертым и изношенным. Однако прошло всего семь лет, как мы с Эриком
судились из-за этого ковра на бракоразводном процессе. Семь лет назад он
согласился уступить его мне — после того как я согласилась отдать все
бриллианты, которые подарила мне его мать.
— Женщины, которые выбирают независимость, могут сами покупать себе
драгоценности, — сказал он.
Между тем долгие годы мне казалось, что независимость не приносит ничего,
кроме одиночества.
— Замужество делает меня опытней, — говорила я всем до тех пор,
пока не поняла, что опыт — это что-то такое, что получаешь по мере того, как
расстаешься со своими желаниями. Пока был жив Джой Валери, я верила во всю
эту чепуху, но теперь все изменилось. Вещи, которые значили так много,
потеряли всякую ценность.
Мои чемоданы все еще стоят у стены в моей черно-белой спальне. На том же
месте, где я в спешке оставила их прошлой ночью, перед тем как завалилась
спать. Я никогда не стремилась обставить эту комнату так, чтобы она
выглядела обольстительной для гостей, которые навещают Мэгги Саммерс, —
установить здесь розовые светильники, подобрать обивку таких же нежных
тонов, как гостеприимное тело Мэгги Саммерс. Родитель охарактеризовал мою
спальню весьма кратко.
Твоя спальня говорит об одном — тебя она совершенно
не интересует
.
Я стою перед трюмо, стягиваю с себя одежду и снова смотрю в зеркало.
Возможно, я выгляжу такой безжизненной и утомленной, потому что вдруг
оказалась в окружении вещей, которые успели стать для меня чужими. Когда
вокруг меня была война и разруха, я выглядела лучше.
— В тот день в Марионе я влюбился в тебя, — сказал Ави.
Как только я сняла цепочку и стянула старую, рваную футболку, я снова
увидела в зеркале знакомое еще по 10-й улице лицо. То самое лицо, которое
смотрело на меня из всех зеркал последние шесть лет. Я не знаю имени той,
которой принадлежит это лицо, но чувствую, что она мне очень близка, эта
бесплотная подруга. Она смотрит, как я раздеваюсь, одеваюсь, разговариваю по
телефону, читаю, смеюсь, плачу и занимаюсь любовью. Меня освежают фантазии о
ней. Я воображаю, что на какой-нибудь вечеринке в Нью-Йорке она подходит ко
мне, берет меня за руку и уводит подальше от людей. Прижимает к стене где-
нибудь в укромном уголке и угощает бокалом холодного белого вина.
— Ну и погуляли, — говорит она, — обе пьяны вдребодан...
Я даже ничуть не смущаюсь, когда мой двойник признается, что в бинокль с
двадцатикратным увеличением подсматривал, как я занимаюсь любовью.
Единственное, что его интересовало в этом процессе, — что именно
доставляет мне удовольствие, когда какой-то другой человек проникает в мою
плоть. Его лицо слишком спокойно, чтобы подозревать его в ревности. Слишком
самоуверенно, чтобы тратить время на ненужные околичности — вроде обеда,
выпивки или банальных ухаживаний. Его прекрасное лицо выражает готовность
предложить мне роскошную жизнь взамен моего чахоточного прозябания и
странных недоразумений — например, разбросать по полу бумаги или хлебнуть
минералки прямо из бутылки. Между мной и моим двойником установились весьма
своеобразные отношения. Он берет меня за руку и взглядом убеждает меня в
своей абсолютной самодостаточности. Пока я неделями и месяцами ждала моей
работы, он вполне удовлетворялся тем, что все это время просто глазел в
окно. Когда я уже готова принять его предложение и покровительство, чтобы
наконец зажить беззаботной жизнью под его чутким руководством, я вдруг
содрогаюсь при мысли о такой возможности. То самое лицо, которое пристально
смотрит на меня из глубины 10-й улицы, не более, чем маска, которой
воспользовался некто, о ком никто не заботился и за кем плохо присматривали.
Внезапно я снова возвращаюсь в реальность. Настойчиво звонит телефон.
Подбежав к телефону, я секунду раздумываю, брать ли трубку. Дело в том, что
я просто не готова отвечать на междугородный звонок. Только не теперь.
— Мэгги, я пыталась дозвониться до тебя весь день. Я беспокоилась.
Я мгновенно узнаю этот голос.
— Куинси, я так рада, что ты позвонила!
— Где ты была?
Я глубоко вздыхаю.
— Ездила на Стейтен-Айленд повидать родителей Джоя.
— Ты молодец, Мэгги. Это было так важно для них.
— Это было важно для меня самой, — просто говорю я. — Я его
любила.
— Мы тебя тоже любим и около восьми намерены с тобой повидаться. Тебе
что-нибудь нужно?
— Нет, спасибо. У меня все есть. Я хочу только немного прибраться. У
меня тут ужас что творится.
— Почему бы тебе сегодня не отдохнуть, а всем этим заняться завтра? Не
переутомляйся сегодня, Мэгги. На тебя столько всего свалилось, а ты должна
быть в отличной форме.
— Я в порядке, Куинси, — говорю я без особой уверенности. — Я
всегда в полном порядке.
— Знаю, знаю, милочка. Это-то меня и беспокоит.
Поговорив с Куинси, я принимаю душ, переодеваюсь и при помощи макияжа
начинаю колдовать над своим лицом, уделяя особенное внимание синим кругам
под глазами. Моя рука слегка дрожит, когда я беру кисточкой то тени, то
пудру. Потом я оцениваю эффект, который мне удалось достигнуть. А эффект,
надо сказать, отвратительный. Та сияющая женщина, которую я привыкла видеть
в зеркале каждое утро, когда просыпалась вместе с Ави, исчезла, а вместо нее
появилась какая-то трясущаяся стареющая леди с голубыми волосами и
одутловатыми щеками — та, чья внешность безнадежно испорчена многими годами
одиночества. Я вижу перед собой именно ту женщину, в которую я так боялась
превратиться. Ту, которая доживает свой век, не имея понятия о любви. Она
собирает хлебные корочки в газетный кулек и идет в парк кормить голубей.
Наконец приезжает Куинси. Она входит в прихожую, снимая свой белый шерстяной
балахон. Она расчесывает свои короткие рыжие волосы, слипшиеся от дождя и
снега.
— Ты выглядишь такой уставшей, дорогая, — говорит она. — Я
рада, что ты снова дома.
Дэн Перри ласково тискает меня, ухватывает за подбородок.
— Ты все еще прелесть, Мэгги. Только совсем разбита.
— Спасибо, — отвечаю я и беру Куинси под руку. — Честно
говоря, я ожидала такого любезного отношения.
Дэн вьется около нас. У него прекрасная фигура. Потом он исчезает на кухне.
— Я должен заморозить шампанское.
— Мне тебя очень не хватало, — говорит Куинси, усаживаясь в
гостиной на один из диванчиков с ситцевой обивкой. — Я чувствовала себя
такой беспомощной, когда это случилось. Мне хотелось сделать нечто большее,
чем просто поговорить с тобой по телефону. Но я даже не могла двинуться с
места. Ну, как ты, Мэгги?
— Да тебе ничего и не нужно было делать. Это было ужасно, и мне
кажется, что будет еще хуже, потому что первый шок прошел, я все еще
потрясена.
Дэн возвращается в комнату. Его черные глаза искрятся, когда он смотрит на Куинси, а потом на меня.
— Ты уже сказала ей?
— Еще нет, — говорит Куинси, хлопая его по руке. — Только
собралась. Мэгги, тебе хотят предложить вести одно телевизионное нью-
йоркское шоу, которое запланировано к эфиру этой весной.
— Разве это не грандиозно? — говорит Дэн. — Куча денег и свое
собственное шоу. Ты объездишь весь мир, все самые знаменитые места. Ты
получишь от этой работы колоссальное удовольствие.
Они внимательно смотрят на меня, ожидая хотя бы намека на какие-нибудь
эмоции. Рада ли я, или мне не по душе это предложение? Но я только в
недоумении хлопаю глазами.
— Ну? — спрашивает Куинси и смотрит на Дэна.
— В каком смысле?
— Ну, разве ты не потрясена? — спрашивает Дэн.
— Нет, нисколько. Скорее даже раздражена тем, что ты вальсируешь здесь,
полагая, что я должна прийти в восторг от какого-то шоу. Разве я должна как-
то особенно реагировать? Кроме того, это все-таки моя жизнь, несмотря на то,
что она процентов на десять наполнена вами.
— Никто и не говорит, что она не твоя, — мягко произносит
Куинси. — Нам всего лишь пришло в голову, что тебе нужно отдохнуть
вместо того, чтобы возвращаться на Ближний Восток и опять делать репортажи
об этой войне. Мы подумали, что ты будешь рада сделать что-то значительное.
— Я уже делаю это, — огрызаюсь я.
— Ну, если под таким углом смотреть твои репортажи из Мариона, то ты
права, — саркастически хмыкнул Дэн. — Но эта чертова дыра никак не
сравнима с тем, что ты увидишь, путешествуя по миру — бывая в Париже,
Лондоне, Риме и Афинах. Когда ты займешься этой новой работой, ты обо всем
забудешь.
Меряя пространство перед окном, я едва держу себя в руках. Меня охватывает
паника, когда я допускаю, что кто-то может отнять у меня часть моего мира,
ведь в этой части — Ави Герцог.
— Послушайте! Я очень благодарна вам обоим, но мне нравится делать то,
что я делаю. И я намерена вернуться на Ближний Восток.
Дэн совсем сникает и устало трет кулаком глаза.
— Я открою шампанское, — говорит он.
— Мэгги, — начинает Куинси, — я понимаю, как тяжело тебе от
того, что случилось с Джоем, но ты должна постараться превозмочь это. Ты
можешь зациклиться на этом, и я подумала, что новое назначение пойдет тебе
на пользу.
— Я согласилась приехать сюда только потому, что наступило временное
прекращение огня, и теперь лишь вопрос времени, когда сирийские войска
пополнят ряды ООП. Драка разгорится снова, и когда это случится, нужен будет
кто-то, чтобы делать об этом репортажи.
— Мэгги, остановись. Ведь ты не единственный репортер, которого они
могут туда послать!
— Нет, я единственная, кто действительно разбирается в том, что может
произойти. Все прочие питаются информацией из вторых рук. Вот им-то и
следует поручить вести это шоу.
Дэн снова появился в комнате. На этот раз он держит поднос, на котором
бутылка шампанского и три фужера.
— У меня есть для тебя новости, Мэгги, — говорит он, хлопая
пробкой. — Дело в том, что нашей публике на все это наплевать. Они даже
не в состоянии отличить шиита от еврея, а сунита от палестинца.
Единственное, что их интересует, это могут ли они спокойно ездить в Европу
без риска быть захваченными в заложники. Может быть, еще нефтяной кризис. В
крайнем случае, еще вопрос, захватят ли коммунисты власть в мире. И то,
последнее интересует их потому, что это может сказаться на рынке
недвижимости. Пойми, Мэгги, телевидение в Америке — дело паскудное.
— Ну что же, тогда вам, может быть, стоит подыскать себе более
сговорчивого клиента. Какого-нибудь милягу, который с радостью побежит
делать это идиотское шоу.
Куинси бледнеет.
— Какая муха тебя укусила?
— Как ты только можешь говорить в таком тоне! — говорит Дэн,
протягивая мне шампанское. — Ты не просто наш клиент. Ты наш близкий
друг.
Однако я не в состоянии отвечать. Я закрываю лицо ладонями и плачу. Куинси
подходит ко мне, но в это время раздается телефонный звонок.
— Пожалуйста, — говорю я, всхлипывая, — возьми трубку. Я не
могу.
Несколько минут спустя Куинси возвращается. Она садится рядом и обнимает
меня.
— Ты должна была мне сказать, — говорит она, гладя меня по голове.
— Мне очень жа
...Закладка в соц.сетях
