Жанр: Любовные романы
Новости любви
...в
кресло. — Что-то мне дурно. Принеси-ка воды.
Я сбегала на кухню за стаканом теплой воды, который и протянула моему
умирающему супругу. Потом я взяла его руку, чтобы пощупать пульс. Потом,
вытаскивая стакан из его неловких пальцев, я выплеснула немного воды на его
идеальный серый костюм.
— Черт тебя побери, Мэгги, — закричал он, — посмотри, что ты
наделала!
— Ты так напугал меня, Эрик. Я подумала, что тебе плохо с сердцем.
— Да нет же, — нетерпеливо пробормотал он, — со мной все в порядке. Это просто нервы.
Эрик проковылял в гостиную и там неподвижно уставился в окно.
— Зачем ты тратишь время на эту писанину и расстраиваешь меня? Разве ты
не понимаешь, что, если я буду выбит из колеи, не смогу работать и содержать
тебя?
— Но я не хочу, чтобы ты содержал меня. Я хочу, чтобы мы оба работали.
— Позволь объяснить тебе кое-что, — жестко начал он. — До сих
пор ты вела себя совершенно неудовлетворительно как жена. Мало того, что ты
растолстела и стала выглядеть так отвратительно, что мне стыдно брать тебя с
собой на обеды, ты ущемляла мои супружеские права.
Вообще Эрик никогда раньше не говорил о супружеских правах, но я знала, что
он имеет в виду. Точные его слова были следующими:
— Ты стала выглядеть так отвратительно, что я не в состоянии подпустить к тебе моего приятеля!
И поскольку никакого приятеля у Эрика не было отродясь, я весьма точно
поняла значение этой аллегории.
— Ты доказала полную свою несостоятельность не только в этом
смысле, — продолжал он, — ты к тому же неспособна иметь здоровых
детей.
— Почему ты винишь в этом меня? — проговорила я, и у меня на глаза
навернулись слезы.
Он проигнорировал мой вопрос.
— После такого твоего фиаско...
Что же это такое, мой мертвый ребенок теперь, оказывается, фигурирует в
качестве фиаско?!.
— После такого фиаско, — продолжал он, — ты вообразила о себе
бог весть что и превратила мою жизнь в ад до такой степени, что я даже не
могу снова сделать тебя беременной...
— Неужели ты думаешь, что мне самой нравится моя внешность? —
заплакала я.
— Заткнись-ка и послушай меня, Мэгги, потому что меня абсолютно не
интересуют твои нынешние ощущения. Не я этому виной. Я собирался создать
тебе достойную жизнь. Между тем найдутся сотни женщин, которые готовы были
бы вывернуться наизнанку, чтобы сделаться миссис Орнстайн.
— Ты хочешь сказать, что я должна вывернуться наизнанку?
— Я сказал то что сказал! — заорал Эрик.
Наши выяснения отношений затянулись за полночь и снова коснулись моего
мертворожденного ребенка. В конце концов я осмелилась задать вопрос, на
который до сих пор не могла добиться ответа.
— Это был мальчик или девочка? Прошу тебя, Эрик, скажи, какого пола был
мой ребенок.
Эрик взглянул на меня со смешанным выражением отвращения и ярости. Он всегда
отказывался разговаривать о мертвом младенце, заручившись в этом поддержкой
членов семьи и врачей, поскольку все они сходились на том, что, если я
узнаю, какого пола был ребенок, это сделает мое восприятие более конкретным
и только усугубит страдания. Для меня же подобные аргументы ничего не
значили. Я должна была испытать боль, представив себе конкретного ребенка,
которого я носила девять месяцев в своей утробе, — существо, появления
которого я не желала, но которое все-таки должно было родиться. И я
чувствовала себя виновной в смерти этого ребенка, — именно потому, что
не хотела его. Я была убеждена, что это и произвело роковые изменения в
плаценте. Однако все, что касалось ребенка, от меня утаивали под благовидным
предлогом:
Так будет лучше для Мэгги!
— Так как же, Эрик? — мягко спросила я.
— Если ты обещаешь похудеть, — сказал он после долгого
молчания, — и постараться сделать меня счастливым, если ты дашь мне
слово, что мы больше никогда не будем об этом говорить, я расскажу...
Он произнес это так хладнокровно и внушительно, что, понятное дело, я
отказалась давать ему какие-либо обещания.
— Это не разговор, Эрик, — сказала я. Дискуссия была окончена, и я
так никогда и не узнала, был мой ребенок мальчиком или девочкой.
3
Белый блочный дом Розы и Тони Валери стоял на бульваре Гилана, что на Стейтен-
Айленд. Гостиная была специально приготовлена для сына. Здесь были собраны
несколько фотографий Джоя, вставленные в черно-золотые рамки и украшенные
цветами. Над фотографиями висело большое деревянное распятие. На фотографиях
Джой Валери был снят в различные периоды своей короткой жизни. Вот
улыбающийся юноша в черном кепи и накидке — выпускник высшей школы. Вот
тинейджер в белой футболке и с пачкой сигарет в руке. Вот молодой мужчина со
щенком колли в руках.
Роза с плачем обнимает меня. Ее дыхание прерывисто, а рыдания сотрясают ее
пухлое тело. Тони стоит рядом с нами. У него широкая, словно бочка, грудь.
Красная фланелевая рубашка застегнута под самое горло. Огромный живот
вываливается из потертых голубых штанов. Он бессознательно переминается с
ноги на ногу, и по его лицу струятся слезы.
Роза отходит от меня, чтобы вытереть глаза мятым платком. Она прячет платок
обратно в карман цветастого розового передника и качает головой.
— Простите, что я так расплакалась, — тихо говорит она.
Тони осторожно подходит ко мне и берет мою руку в свою огромную мозолистую
ладонь.
— Спасибо, что приехали, — просто говорит он. — Джой был
нашим единственным сыном, нашим единственным ребенком.
Они садятся рядышком на белую парчовую софу, покрытую новым целлофановым
чехлом. Эта близость немного утешает их в горе.
— Он был хорошим мальчиком, — говорит Тони, сдерживая
рыдания. — Он никому не сделал ничего дурного.
Розе и Тони сейчас нужно время, чтобы излить свою печаль. Я кусаю нижнюю
губу, стараясь не расплакаться.
— Он был нашим единственным сыном, — повторяет Тони,
всхлипывая. — Роза больше не могла рожать. Мы пробовали, но два раза у
нее это заканчивалось выкидышем.
По его лицу снова текут слезы, и Роза хлопает его по колену. Мне хочется
сказать им что-то в утешение, но слова застревают в горле.
— Ваша семья живет в Нью-Йорке? — спрашивает Роза. — Вы
собираетесь встречать Рождество с семьей?
Как мне объяснить этой простой и любвеобильной женщине, которая к тому же
только что потеряла сына, что я приехала в Нью-Йорк уже три дня назад и даже
не подумала сообщить семейству о своем приезде. Как объяснить этим
добродушным, подавленным горем людям, которым в качестве подарка ко Дню
Благодарения прислали цинковый ящик с телом сына, — как объяснить им,
что я собираюсь провести Рождество в салоне первого класса аэробуса компании
Е1 А1
на обратном пути в тоскливую безнадежность. Я ощущаю в душе тупую
боль, причина которой — Ави. По сравнению с их болью моя боль что-то вроде
щекотки. И хотя я целиком разделяю боль Розы и Тони, я также знаю, что они
были бы совершенно нечувствительны к потерям, от которых жестоко страдаю я.
— Джой говорил, что вы собирались провести День Благодарения с
нами, — застенчиво говорит Тони. — Если бы вы остались здесь на
Рождество, то могли бы провести его с нами, ведь у нас никого нет... —
Он снова начинает рыдать. — Нет больше нашего Джоя!..
Роза наклоняет его голову и нежно прижимает к своей груди.
Если Господу Богу было угодно наказать кого-то из родителей, отняв ребенка,
то уж только не этих двух. Я сижу около них, смотрю, как они оплакивают свою
потерю, и думаю, могла бы я их утешить, если бы предложила родителям
отказаться от меня, а Роза и Тони удочерили бы девочку Маргариту.
Я представляю себе, как родитель открывает дверь саммерсовских апартаментов
и выходит, чтобы забрать субботнюю утреннюю почту, которая стопочкой лежит
на застеленной соломенной салфеткой полке. Разрывая незнакомый голубой
конверт без обратного адреса, он извлекает письмо и сначала читает его в
отсутствие родительницы, которая в это время занята тем, что размазывает
крем по весьма морщинистым лицу и шее.
Дорогие мистер и миссис Саммерсы, наш сын Джой был убит из реактивного
гранатомета где-то в Ливане, и Мэгги приехала навестить нас в нашем доме на
Стейтен-Айленд, который, кстати сказать, более не находится в закладе. В
прошлом году Тони выплатил все до цента, когда делал перечисления со своей
ветеранской пенсии. Теперь дом свободен и чист. Мы сидели в нем вдвоем,
разговаривали, плакали, когда приехала Мэгги и предложила себя в качестве
замены Джою. Она сказала, что, может быть, это облегчит наши страдания. Мы,
конечно, согласились, потому что это действительно утешит нас в нашем горе,
мы будем чувствовать себя не так одиноко, если мы удочерим Мэгги, ну а вы,
уважаемые, все равно заняты своими делами. Учтите также, что сын наш, Джой,
был убит как раз накануне Дня Благодарения
.
— Гм, — скажет родительница. — Это совершенно необразованные
люди. К тому же, взгляни, Алан, письмо на самой дешевой бумаге.
— Да, дорогая, но, кажется, они вполне искренни, — отвечает
родитель, погружаясь в финансовый раздел
Нью-Йорк таймс
. — И я
полагаю, это неплохая идея.
— Что же, — наконец соглашается родительница. — Если ты не возражаешь, то я согласна.
Роза Валери возвращается из кухни с подносом. Она разливает чай по трем
чашкам, украшенным рождественскими картинками, и угощает меня домашним
печеньем с тарелки, на которой изображен смеющийся Санта-Клаус.
— Мы смотрим вас по телевизору, — застенчиво сообщает она. —
Тони и я не пропускаем ни одной вашей программы.
— Вы вернулись насовсем? — спрашивает меня Тони.
— Увы, нет. Я в отпуске. Начальство считает, что мне нужно отдохнуть.
Я собиралась добавить, что ежедневные картины смерти могут измотать самую
крепкую нервную систему, однако вовремя остановилась.
Я хотела рассказать Тони и Розе то, что должна была им рассказать, но это
было все еще слишком трудно.
— Мне хочется, чтобы вы знали, кем был для меня Джой... и как он..
Они сидели рядышком на краю софы, они ждали, что я им скажу. Наконец я
решилась.
— Джон даже ничего не почувствовал, — начала объяснять я. —
Это случилось так быстро...
Я подняла голову и посмотрела на потолок. Я надеялась, что сила гравитации
удержит мои слезы в соответствующих емкостях и они не потекут бесконтрольно.
— На нем была его армейская куртка? — тихо спрашивает Тони.
— Да, естественно. Он всегда надевал ее, когда мы выезжали в полевые
условия. Но...
— Но эта чертова граната попала ему прямо в голову, — с горечью договаривает за меня Тони.
Больше рассказывать нечего.
— Дай Бог вам здоровья за то, что вы приехали, — говорит Роза,
провожая меня до двери. — Вы понимаете, что это значит для нас. —
Она вытирает слезы.
— Не забывайте нас, — добавляет Тони, качая головой.
Мы обнимаем друг друга, прощаемся, обещая часто видеться, однако и они и я
понимаем, что это лишь слова, потому что все чувства потускнеют, когда
пройдет первый шок после смерти Джоя.
Ветер треплет мои волосы, когда я стою на площадке у переправы на Стейтен-
Айленд. Прислонившись к железным перилам, я поплотнее запахиваю свое пальто
из верблюжьей шерсти и все же дрожу от пронизывающей зимней сырости. Я вижу
небо Манхэттена. Паром медленно движется по направлению к острову, на
котором прошло мое детство. Женщина с маленьким ребенком машет мне рукой и
спрашивает:
— Вы ведь Мэгги Саммерс из новостей Ай-би-эн?
— Нет, — спокойно отвечаю я. — Какая такая Мэгги Саммерс?
В ту последнюю ночь в Тель-Авиве мы зашли во французский ресторан. Вообще-то
мы не были голодны, однако решили поужинать. Я с удивлением разглядывала
кусочек жареного патэ, который плавал в желтом жиру.
— Зачем вы жарите патэ? — спросила я метрдотеля. — В Париже этого никогда не делают.
— Что они в их Париже понимают в нашем патэ? — сказал тот, махнув
рукой.
Ави и я были неразлучны с того самого момента, когда серым ноябрьским днем
мы проводили в дорогу цинковый гроб. А вечером в ресторане меня преследовал
голос родительницы.
— Нельзя построить счастье на несчастье другого.
— Но мама, — запротестовала я, — Эрик разрушает меня!
— Лучше он тебя, чем ты его, — ответила она. — Пусть он
проникнется чувством вины.
Когда я была с Ави, мне не хотелось вспоминать об этом. Мы гуляли по тель-
авивскому пляжу, много разговаривали и уже понимали друг друга почти с
полуслова. Мне не хотелось думать о тех ночах, которые мы провели вместе,
занимаясь любовью, пока разгоряченные и потные не засыпали от усталости,
чтобы через несколько часов проснуться и начать все сначала. Я не
предупредила его о том, что на следующий день должна уехать из Израиля на
неопределенное время. Он не знал, что я собиралась покинуть его навсегда.
Слезы, которые я пролила в прошлом месяце после смерти Джоя Валери, имели
какое-то отношение и к Ави. Он ворвался в мою жизнь, смутив меня до такой
степени, что я совершенно не могла сосредоточиться на самом для меня важном
— на моей работе.
— Может быть, ты недостаточно постарался, чтобы твой брак
удался? — спросила я, вымакивая кусочком ржаного хлеба подливку на
тарелке.
Внезапно я почувствовала себя кем-то наподобие брачного консультанта,
заботящегося об интересах своего клиента в сфере сексуальных
потребностей, — так, словно мне нужно было прочитать соответствующие
наставления прежде, чем отправить клиента домой заниматься любовью с женой.
Если Мэгги Саммерс — преуспевающий консультант в этой сфере, то почему бы ей
не позаботиться немного и о себе самой? Увы, она могла заботиться о ком
угодно, только не о себе...
Ави посмотрел на меня долгим взглядом, в котором сквозила подозрительность.
Что это мне вздумалось мусолить его неудачный брак?
— Понимаешь, — сказал он, взяв меня за руку, — нельзя
сказать, чтобы я не заботился о том, чтобы мой брак удался. Я бился над этим
пятнадцать лет, хотя с самого начала знал, что ничего хорошего не получится.
— Тогда почему ты женился на ней?
— Мэгги, — сказал он устало, — мы были обречены на этот брак.
Была война 1967 года, и я искал ее уже несколько месяцев. Мне нужно было
знать, что она ждет, когда я вернусь. Мы могли потерять друг друга, только
если бы произошло самое худшее. Война закончилась очень скоро, и у меня даже
не было времени подумать о том, что я делаю. Поэтому я ушел с головой в
работу, проблем на военной службе хоть отбавляй — на носу была следующая
война, и некогда было думать о личной жизни. Ты ведь знаешь, что у нас все
подчинено войне или подготовке к ней.
— Но ты любил ее? — настаивала я.
Он покраснел.
— Мне было двадцать пять лет. Что я мог знать о любви? Полагаю, отчасти
так оно и было. Во-первых, она только что приехала из Южной Африки, что было
довольно экзотично для Израиля. Во-вторых, у нее были светлые волосы и
голубые глаза — таких не было ни у одной девушки из моего кибуца. Вот и вся
любовь.
Да разве кто-то из них, из мужчин, может рассказать что-нибудь толковое о
любви. Особенно если она уже прошла. Они всегда упорно отрицают, что
испытывали какие-то чувства к женщине, когда эти чувства прошли. Как будто
это может помешать им оказаться на высоте в следующий раз... Но разве мне не
все равно? Даже если он непреднамеренно заблуждается — сначала любил, а
потом разлюбил...
— Не слишком убедительно, — сказала я.
— Какая теперь разница, — ему хотелось закончить этот
разговор. — Нет нужды оправдываться. Все дело в том, что с самого
начала она была холодна и отчужденна. Война закончилась так быстро, что у
меня не было возможности что-то изменить. Пришлось оставить все как есть.
Махнуть рукой на свой брак.
— Не понимаю...
— Что тут понимать? Израиль неожиданно вернул все свои территории и в
придачу получил тысячи арабов. Нам больше не о чем стало мечтать, мы
получили все, что хотели. Мы стали нацией.
— Но какое все это имеет отношение к твоему браку?
— Самое непосредственное, — упрямо сказал он. — Я был так
поглощен работой, что у меня не было времени думать о чем-то другом. Мои
семейные дела потонули в заботах о наших границах, в постоянных военных
учениях моего подразделения. Личная жизнь — это роскошь. Я делал серьезное
дело. Это касалось выживания целого государства. Израиль перестал быть
мечтой и стал реальностью.
— А как насчет всех других женщин в твоей жизни, или здесь тоже повинен
патриотизм и сионизм?
Он едва улыбнулся моей иронии.
— Я думаю, — медленно ответил он, — что с самого начала я
просто удовлетворял свое сексуальное желание. Потом что-то изменилось. Я
стал искать близости с теми, кто мог дать мне то, чего не давала Рут. Я
всегда ненавидел себя за то, что лгал ей. А потом я начал ненавидеть ее — за
то, что она подтолкнула меня к этому.
— Почему я должна верить, что со мной будет иначе? — тихо спросила
я. — Почему я должна верить, что я — та самая, которая тебе
действительно не безразлична?
Он поднес кончики моих пальцев к своим губам, и я ощутила знакомую слабость
внизу живота — странное, тянущее чувство, которое отнимало у меня всякую
способность здраво рассуждать.
— Мэгги, — сказал он, — мне не нужен никто, кроме тебя. Ты
даешь мне все. Мне сорок лет, и я устал от двойной жизни. Мне хочется, чтобы
у нас с тобой что-то сложилось...
Я предвидела, однако, что не за горами трудности второй половины жизни,
неизбежный кризис — и все эти эмоциональные стычки, которые вспыхивают
внезапно на кухнях и в спальнях. Я вдруг почувствовала себя самозабвенным
защитником всех обиженных, даже тех, чьи мужья ранили меня в самое сердце. Я
чувствовала себя обязанной склеить растрескавшийся за пятнадцать лет брак
Ави Герцога. А потом я положу конец тому, что мой любовник называет самым
счастливым временем в его жизни, днями, которые воскресили его из мертвых.
— Ави, — сказала я спокойно, — я не для тебя Тебе нужен кто-
то, кто смог бы отдать тебе всю свою жизнь... А я не в состоянии этого
сделать.
— Нет, ты — для меня, — сказал он, чуть касаясь моей щеки, —
потому что я этого хочу. Я хочу тебя.
Он все еще хотел меня. Хотел несмотря ни на что. Я не желала ребенка,
которого носила, и он родился мертвым. Я негодовала на родителя, который
отдавал меня в частные школы. Сопротивлялась родительнице, которая
добивалась, чтобы я выросла образцово воспитанной. Восставала против мужа,
биржевого туза, который всего-то и мог предложить, что красивую жизнь... Я
делала все возможное, чтобы отдалить от себя Ави... А он хотел меня. Уж если
они возжелали вас, то их ничто не остановит. Будь вы хоть Медея и Горгона в
одном лице — это все равно. Они продолжают хотеть вас — хоть тресни.
— Твоя жизнь принадлежит войне, а моя — карьере, — сказала я,
отстраняя его руку от своего лица.
— Вся твоя жизнь принадлежит войне, Мэгги Войне с собой.
— И я принимаю это как данность, — продолжала я, не обращая
внимания на его последнюю реплику. — Потому что посвятить жизнь своей
стране — это очень благородно. Однако не думаю, что ты когда-нибудь сможешь
уважать мою преданность работе.
— То, что я чувствую к тебе, не имеет никакого отношения к твоей стране
и моей работе. Это никак не связано с войной в Ливане. Ты просто часть меня.
Если мужчины захотят чего-нибудь, этого уже ничем не выбьешь у них из
головы. В конце концов желание охватывает их целиком, оттесняя на второй
план все, что когда-то казалось первостепенным. Начинается это довольно
безобидно. Сначала они испытывают болезненные ощущения в мошонке, всякий
раз, когда думают о вас, а потом вдруг дело принимает катастрофический
оборот. Они хотят, и все остальное теряет для них значение.
— Постараемся понять друг друга, — сказала я очень
серьезно. — Я уважаю причины, которые заставили твою армию войти в
Ливан, однако следовало бы подумать и о других способах воздействия на
палестинцев. Впрочем, я все еще уважаю твои убеждения.
Ави с досадой покачал головой.
— Тебе следует разобраться со своими собственными убеждениями Война
идет в твоей собственной душе.
Может быть, и так. Однако на дворе декабрь месяц, и армия Израиля все еще
воюет в Ливане, а я воюю сама с собой.
— Ави, я завтра уезжаю домой, — наконец сказала я. — На
некоторое время мне придется покинуть Израиль.
— Знаю, — ответил он, ласково погладив меня по щеке. — Я знал
это еще неделю назад.
Генерал Ави Герцог прошел отличную армейскую школу, но его никто не научил
распознавать намерения женщины, которая позволила ему оставить в своем
маленьком гостиничном номере в Тель-Авиве несколько пар штанов, рубашек и
ботинок. Меня же никто не обучал тактическим искусствам, однако меня
вымуштровала родительница, не слишком искушенная в точном следовании логике.
— Даже не пытайся остановить меня, Ави, — сказала я, надеясь, что
именно это он и постарается сделать. — Я не смогу дать тебе то, в чем
ты нуждаешься и чего заслуживаешь.
Он не ответил. Просто сидел и рассматривал пепельницу, а его губы вытянулись
в жесткую линию. Он слушал, как я разглагольствую о всех тех вещах, которые
я не стану для него делать, потому что иначе могу стать счастливой, а
значит, собственными руками разрушу все — и главное, план моей жизни,
рассчитанной на всяческие лишения.
— Тем не менее, Ави, — сказала я, чувствуя, что должна как-то
заполнить возникшую паузу, — то, что у меня такая важная работа, не
означает, что я не могу быть женщиной. Может быть, это и неправильно... В
конце концов ты бы просто устал от меня, и это было бы причиной новой войны,
и тебе бы опять пришлось разбираться со мной, как ты разбирался с Рут...
Я протяжно вздохнула.
— Ты кончила, Мэгги? — поинтересовался он, внимательно разглядывая
меня своими добрыми карими глазами.
Мне захотелось обнять его.
— Нет, — упорствовала я. — Я не кончила. Кстати, скажи,
почему у вас с Рут никогда не было детей? Мне кажется, тут и ее ошибка.
— Нет, — спокойно ответил он. — Дело не в ней. Не так-то
просто иметь ребенка от человека, которого ты почти не видишь. Впрочем, тебе
вряд ли это нужно объяснять.
— Я знаю одно. Я не собираюсь еще раз проходить через все это. Я не
собираюсь что-то менять в своей жизни и пытаться быть другой. Я не могу
стать другой, если этого требует человек, который меня не понимает.
Он улыбнулся.
— Мне кажется, ты гораздо лучше, чем сама о себе думаешь.
Я снова поспешила заговорить, но на этот раз он остановил меня.
— Позволь теперь высказаться мне. Я ведь тебя выслушал. — Он взял
меня за руку и стал поглаживать мои пальцы. — Я хорошо понял, что мне
нельзя даже заикаться о том, чтобы мы жили вместе. В противном случае ты
будешь вынуждена убежать от меня. Я знал, что любое вторжение в твою жизнь
должно сохраняться в тайне от тебя.
— Ты слышал, что я сказала? — воскликнула я, потому что уже
чувствовала слезы на глазах. — Я ничего не собираюсь менять, и поэтому
тебе лучше вернуться к Рут.
— Я не жаловался, когда ты, случалось, работала до трех часов ночи. Я с
пониманием относился к этому, потому что это часть твоей работы, часть твоей
жизни.
— А ты не задумывался, что так будет всегда? — спросила я, вытирая
слезы тыльной стороной ладони.
— Я задумался об этом, как тольк
...Закладка в соц.сетях
