Жанр: Любовные романы
Новости любви
...dash; Стиль
Вирджиния
.
— Ага, этот самый... Так вот, не успел этот парень свалить, как
заваливает еще один тип с игрушечным пуделем, весь из себя крутой и с
полированными ногтями, и тут же покупает французский спальный гарнитур.
— Кто покупает? — рассмеялся Брайн. — Тип или его пудель?
— То есть?
— Кто из них, я спрашиваю, крутой и с полированными ногтями?
— А, ты шутишь, — протянул Дэнни, качая головой. — Что же,
очень смешно. Конечно, пудель.
— Брайн, — жалобно прерываю я их беседу, — думаю, мне пора
идти...
— Так скоро уходите? — вздохнул Дэнни, убирая с веснушчатого лба
рыжие волосы. — Было очень приятно с вами встретиться. Уверен, мы еще
увидимся.
Еще увидимся
... Что ж, неплохое выражение, чтобы как-то обозначить то, что
последует за всем происшедшим между Брайном и мной.
— Конечно, еще увидимся, — улыбнулась я. — И примите
поздравления по случаю двух ваших сделок.
— Ага. Спасибо... А если вам когда-нибудь понадобится мебель, вспомните
о Дэнни.
— О чем разговор, — кивнула я и мысленно попыталась представить,
как его стилизованная мебель смотрелась бы в загородном особняке
восемнадцатого столетия, принадлежащем родительнице.
— Погоди еще минуту, Мэгги, — попросил Брайн, — я только что-
нибудь накину, — взявшись рукой за мой подбородок, он добавил:
— Не нужно его ничем мазать. Пусть просто подсохнет...
Я опять кивнула и подумала о том, что подобные проблемы ему, должно быть,
приходилось решать не раз. В отличие от прочих своих врожденных способностей
умение давать советы было благоприобретенным.
Когда мы мчались в его машине по 59-й улице, все дальше от его мира и все
ближе к моему, я решила, что нужно внести полную ясность в наши отношения.
— Я замужем, — сказала я, имея в виду, что его роль исчерпана.
— Знаю, — откликнулся он, взглянув на меня. — Ты уже
говорила.
— Это тебе все равно?
— Конечно. Почему это должно меня беспокоить? Я ведь не делаю ничего
дурного.
Как ни удивительно, но с точки зрения логики такое заявление было
безупречно.
Должно быть, в свое время монахини-воспитательницы вложили в его голову, что
все в жизни от Бога и что пути Господни неисповедимы. Брайн знал только два
пути: путь праведный, пройдя по которому сквозь юдоль жизни, он попадет
прямо на небеса, и путь неправедный, который сулит грешной душе геенну
огненную, вечное проклятие и запрет на спасение. Однако эти бескомпромиссные
догмы отнюдь не подавляли Брайна и никогда не отражались на его пытливой
неугомонности. Он был достаточно смышленым малым, чтобы уверить себя в том,
что у всякого правила есть свои исключения, и главное — развлекаясь, не
причинить вреда другим.
Еще школьником, после бесконечно нудного сидения в классе, он с легким
сердцем мчался на авеню Монро, чтобы лупить клюшкой по мячу без всяких
угрызений совести. А когда он не лупил клюшкой по мячу на авеню Монро, то
вместе с несколькими приятелями играл в расшибалочку где-нибудь в
подворотне, метко подбрасывая сверкающий серебряный четвертак. Он неизменно
снайперски поражал цель и прикарманивал приятельские денежки, даже не
подозревая о том, что это может быть неугодно Богу. Он никому не причинял
боли и был уверен, что когда-нибудь очень не скоро, в другой его жизни ему,
вполне возможно, удастся избежать карающей длани.
Когда Брайн закончил школу, то пошел наперекор родителям, которые мечтали
видеть его священником, и воплотил свою собственную мечту о службе в
полиции. Когда ему в голову вбивали прописные истины о праведных и
неправедных путях, а также о неисповедимости последних, его это мало
касалось. Когда же он сделался полицейским, то преспокойно встроил строгую
религиозную догму в свою нынешнюю систему ценностей, тем более что на улицах
Нью-Йорка все действительно было очень простым и ясным, если только играть
по правилам. Если вы не нарушаете закон, то все идет путем. Работа с девяти
до пяти. Здоровый образ жизни. На выходные — итальянская девушка, потом,
естественно, женитьба, двое детей и убежденность в том, что если откладывать
денежки, то рано или поздно можно обзавестись и домиком во Флориде, где ждет
заслуженный отдых и полное отсутствие всякой уличной швали. Если же вы
нарушаете закон, то вас просто законопатят в тюрягу... Таким образом, Брайн
делал свою работу, и никаких гвоздей.
Брайн Флагерти обладал исключительным умением вести допросы в эдакой
ненавязчивой манере — предложить кофе, сигарету и все такое. Он умел убедить
собеседника, что совершенно вошел в его положение и даже искренне понимает,
почему тот, к примеру, решил отправить ближнего своего к праотцам. В нужный
момент разговора он умел так приворожить подследственного, что тот начинал
рваться к нему на допрос, веря, что добрее Брайна детектива не сыскать.
После такой обработки через самое короткое время Брайн появлялся в камере
своего подопечного, и тот без колебаний исповедовался как на духу, а среди
его подопечных, случалось, попадались отъявленные мерзавцы и известные
злодеи. И нет ничего удивительного в том, что благодаря высокоэффективным
методам Брайна Флагерти, которому не исполнилось и тридцати, уже повысили до
старшего детектива. Именно в этот момент своей биографии он и подцепил Мэгги
Саммерс прямо посреди Пятой авеню.
Домашняя жизнь протекала у Брайна так же гладко, как и работа. Проживая в
доме на две семьи в районе Маспет, этажом выше своей вдовой мамаши, он
чувствовал, что идет путем праведным и вполне угождает как себе и своей
мамаше, так и самому Господу Богу. Каждое утро миссис Флагерти отправлялась
послушать мессу в церковь, находившуюся в двух кварталах от дома. Иногда по
воскресеньям, если Брайн не был занят службой, он и его брат Дэнни
сопровождали мамашу в церковь, и оба были уверены, что ведут весьма
праведный образ жизни. Небольшие благочестивые усилия вполне избавляли
Брайна от всяких других сомнений.
— Никогда не звони мне домой, — сказала я, когда мы выехали на
Первую авеню. — Ты будешь звонить на студию. Я бываю там каждое утро с
девяти до десяти, а потом я выезжаю по заданию.
— Идет, — согласился он, пожимая мою руку. — Но, если ты
скажешь мне, когда мы снова увидимся, я могу не звонить тебе целую
неделю, — усмехнулся он.
На душе у меня стало легко и радостно. Он хочет увидеться со мной снова.
Однако в глубине души мне было немного не по себе: все-таки внебрачная
связь!.. Было ясно, что Брайн у меня не на одну ночь.
— Если ты не побреешься, — пошутила я, — то мы больше не
увидимся. Разве я могу показываться в эфире с таким подбородком? Можно
подумать бог знает что.
Действительно, как я объясню Эрику, что случилось с моим подбородком?
— Обещаю побриться, — засмеялся Брайн. — Как насчет завтра?
Мы уже ехали по 72-й улице. Вот будет шуму, если он высадит меня прямо у
подъезда нашего дома.
— Брайн, — сказала я, — остановись здесь. Дальше я поеду на
такси.
Он мгновенно меня понял.
— До свидания, Брайн, — тихо сказала я.
— До свидания, Мэгги, — ответил он и еще раз нежно коснулся моего
поврежденного подбородка.
На одно мгновение наши взгляды слились, а потом я вылезла из машины.
Когда я поднималась в лифте, до меня дошло, что сломанный каблук прекрасный
мотив, чтобы начать объяснения с Эриком. Я на цыпочках вошла в прихожую,
держа в руке туфли. Дверь в спальню была распахнута и там горел свет. Эрик
Орнстайн не спал. Надев мои старые туфли с надломленным каблуком, я
проковыляла в спальню и остановилась в нескольких шагах от кровати. Подложив
себе под спину несколько подушек, Эрик был с головой погружен в какие-то
расчеты. На коленях у него лежали желтый блокнот и калькулятор. Он был так
поглощен вычислениями, что никак не отреагировал, когда я принялась
рассказывать ему свою незамысловатую историю.
— Только послушай, что случилось, — сказала я, едва дыша, — я
гонялась за своей группой, которая гонялась за полицейскими, которые
гонялись за грабителями, которые...
— Сейчас, — пробормотал Эрик. — Погоди. Переминаясь с ноги на
ногу, я стала ждать.
— Готово! — победно провозгласил он и, положив карандаш, воззрился
на меня. — Ну, что еще с тобой случилось?
Глубоко вздохнув, я начала по новой.
— Я гонялась за моей группой, которая гонялась за полицией, которая
гонялась за грабителями... Потом я растянулась на асфальте и сломала
каблук. — Я продемонстрировала сломанный каблук. — Еще я содрала
кожу на подбородке. — Я продемонстрировала подбородок.
— А где это случилось? — поинтересовался он, глядя на меня поверх
очков.
— На Маспете, — не задумываясь, ответила я.
Я была готова прикусить язык. Нужно было назвать что угодно, только не
Маспет.
Между тем мое сообщение его нисколько не заинтересовало. Его ответ лишь
доказал, что он был занят только собой.
— Намажь кремом, — сказал Эрик. — Но сначала иди сюда. Я хочу тебе кое-что показать.
Я присела рядом и взглянула на исписанный цифрами блокнот.
— Ну и чем же ты занимался аж до половины двенадцатого ночи?
Он улыбнулся.
— Я рассчитал твой менструальный цикл на декабрь. Свои вычисления я вел
относительно прошлого цикла и определил дни, когда твой организм наиболее
расположен к зачатию.
— Зачем тебе это понадобилось?
Он опять улыбнулся.
— Как зачем? Чтобы в следующем месяце мы были уверены, что ты
забеременеешь. А чтобы мы были окончательно уверены в успехе, я нашел твою
диафрагму и изрезал на маленькие кусочки.
Я слушала и даже не пыталась вникнуть в смысл его слов. Моя самая
великолепная победа над Эриком, о которой, кстати, он даже никогда не узнал,
заключалась в том, что еще три месяца назад я начала принимать
противозачаточные пилюли. Я должна была свести к нулю все его шансы.
— В соответствии с моими вычислениями мы должны заниматься этим
двенадцатого, тринадцатого и четырнадцатого. Кроме того, тебе придется
пользоваться специальным термометром... — Он потянулся к ночному
столику и с гордостью показал мне ново-приобретенную вещь. — Анальное
измерение температуры гораздо точнее орального. Мы должны постараться, чтобы
ты забеременела к концу месяца. Теперь ложись. Мне нужно осмотреть тебя
сейчас, чтобы потом можно было сравнивать — то, как это выглядит теперь и
как это будет выглядеть после зачатия.
Онемев от изумления, я несколько секунд неподвижно смотрела на него и только потом обрела дар речи.
— О матерь Божья! — наконец воскликнула я по причине того, что
речевой центр моего мозга все еще находился под воздействием спермы Брайна
Флагерти.
Куинси и я сидим в гостиной. Кружки с кофе стоят на стеклянном столике.
— Самое ужасное в твоих отношениях с Эриком, — говорит Куинси,
закуривая, — это то, что ты, казалось, никогда его не бросишь. Это так
и могло тянуться бог знает сколько...
— Вовсе нет. Я все равно это сделала бы. Мне только надо было набраться
побольше уверенности в себе.
— Вряд ли. У тебя есть такое свойство — отделять свою профессиональную
жизнь от эмоциональной. Мне кажется, ты напрасно опасалась того, что конец
твоего замужества каким-то образом отразится на работе.
— Подумать только, ведь я могла влюбиться в Ави не сейчас, а еще
тогда...
— Да тогда ты даже не взглянула бы на него, — говорит Куинси после
небольшой паузы. — Ты бы бежала прочь, зажмурив глаза. Тогда ты была во
многих отношениях совсем ребенком, и он просто напугал бы тебя. С ним тебе
пришлось бы вести себя как взрослой женщине.
— Я и была женщиной, — протестую я. — Я обладала невероятной
чувствительностью.
— Да, в профессиональном смысле ты всегда была на высоте. Но дело не в
этом. Дело в том, Мэгги, что остаться — самый простой вариант: Эрик не ждал
от тебя ничего, кроме того, чтобы ты была женой и матерью. Ави ждал бы от
тебя чего-то большего. Но ведь он и давал бы больше. И был бы куда как
требовательнее... — Она немного помолчала. — Разве он не такой?
— Да, — тихо отвечаю я, — конечно, такой.
— Разве тебе под силу расстаться с ним, не обращая внимания на все то,
что существует между вами — его любовь к тебе и прочее?
— Нет, — спокойно говорю я.
— Вот видишь.
— Дело не только в этом. Ведь и я полюбила его.
— Знаю. Но теперь ты совершенно другой человек. Я просто хочу сказать,
что тогда ты не осмелилась бы полюбить Ави. — Она выпускает симпатичное
колечко дыма. — Послушай, когда тебе присудили премию
Эмми
, ты
почувствовала себя более уверенно?
Я отрицательно покачала головой.
— Честное слово, нет. Но после этого меня уже не так страшит
возможность оказаться в сложной ситуации. Я имею в виду все эти мысли о том,
как я однажды буду сидеть в каком-нибудь приюте и жевать дрянной чизбургер.
Мне больше не снится грозящее мне убожество и распад личности... Куинси
хохочет.
— У тебя прекрасное воображение. И ты очень убедительно рассказываешь.
Ей-богу, начинает казаться, что, как только ты бросишь работу репортера, все
так и будет.
— А разве нет? Одно цепляется за другое.
— Ну, по крайней мере это помогло тебе более трезво взглянуть на
Брайна. Тебе тогда было не по себе, верно?
— Что и говорить!.. Однако было еще и кое-что похуже, о чем я все время
думала.
— Что же?
— Да то самое — что премию
Эмми
присудят не мне, а кому-нибудь
другому. Вот тогда мне бы открылась прямая дорога в богадельню...
В тот день я сидела в моем офисе в отделе новостей. Было чудесное апрельское
утро семьдесят пятого года. В мире наступило совершенное затишье, новостей
не было никаких, и приходилось сидеть и плевать в потолок. Люди были, по-
видимому, так довольны весенним солнышком, что им даже в голову не приходило
грабить банки, поджигать дома или убивать друг друга — то есть заниматься
своими обычными делами, о которых мы потом рассказываем в вечерних новостях.
Ситуация складывалась таким образом, что я могла пораньше удрать с работы и
провести больше времени в постели Брайна. Телефон зазвонил как раз в тот
момент, когда заманчивые картины уже роились в моем воображении.
— Это ты, Мэгги? — спросил Брайн.
— Это я, — радостно ответила я.
— Слушай, Мэгги, — начал он в своей обычной монотонной манере
старшего детектива. — У меня тут проблема. Один придурок в своей
квартире держит на прицеле жену и двух сестер. Только начали с этим
разбираться.
Поскольку в тот момент я была не только гедонисткой, но еще и эгоисткой,
первой моей мыслью было, что Брайн звонит предупредить меня, что мы не
сможем увидеться, пока ему не удастся освободить этих самых заложниц.
— У него в квартире две самодельные бомбы, и он грозится разнести весь
дом.
Теперь я определенно переключилась на то, чтобы примириться с безрадостной
перспективой провести вечер в обществе Эрика Орнстайна и наблюдать, как тот
набирается, но никак не наберется храбрости попросить у меня развода. С
некоторых пор это превратилось в новый вид истязания, который он ввел в наш
семейный обиход с той роковой ночи, когда впервые предложил мне измерять
температуру анальным способом. Он изводил меня гипотетическими
рассуждениями.
— Если бы нам пришлось развестись, чего, конечно, никогда не будет, но
если все-таки пришлось, то, как ты полагаешь, кому должен был бы остаться
наш бухарский ковер?
Он начинал с бухарского ковра, а заканчивал последними мелочами, которые
только попадались ему на глаза в гостиной, кухне или спальне... Сегодняшнюю
ночь он, возможно, посвятит нашей столовой. Это значит, что наиболее
существенным, равноценным
быть или не быть?
вопросом станет для него
вопрос о наших сервизах — лаковом китайском и хрустальном чешском.
— Как ты полагаешь, сервизы существенно потеряют в цене, если мы
разделим их поровну?..
Я буквально зверела от всех этих гипотетических разборок, которые кончались
тем, что Эрик щедро отписывал мне шесть пар больших простыней, четырнадцать
наволочек, — однако саму кровать оставлял за собой, — одну
вафельницу и гриль, которые он однажды увидел в телевизионной рекламе, а
также набор кухонных ножей — тоже из рекламы, — и наконец несколько
мексиканских посудин, которые Клара привезла в прошлом году из Акапулько.
Послушать моего супруга, так единственное, что семья Саммерсов привнесла в
наше совместное хозяйство, — это машинка для попкорна, которая
взорвалась у него перед носом, когда он вознамерился на Новый год
полакомиться воздушной кукурузой. Он никогда не забывал дать почувствовать
мне свое превосходство — с тех пор, как его провозгласили моим мужем и он
вознамерился гонять меня в хвост и в гриву.
— Этого парня зовут Гектор Родригес, — рассказывал Брайн. —
Он вьетнамский ветеран и психопат. Работал в соответствии с реабилитационной
программой — штамповал какие-то железяки. Мастер все время наказывал его за
опоздания, а тот, видно, копил это в себе, пока однажды не пришел домой и не
заперся с женой и двумя сестрами. Он угрожает, что убьет их, а потом убьет
себя. В общем, ты понимаешь, Мэгги, обычная история, — устало закончил
Брайн.
Действительно, еще одна обычная история. Ветеран Вьетнама, который находился
под наблюдением врачей. Его страдания никогда никого не интересовали — пока
не произошла драма. Однако прежде чем я успела высказать свои мысли на этот
счет, а также огорчение тем, что мы не сможем увидеться сегодня вечером,
Брайн сказал:
— Но главная моя проблема — это ты, Мэгги.
— Обо мне не беспокойся, — ответила я, стараясь казаться
беспечной. — Увидимся в другой день.
— Проблема не в этом, — медленно проговорил Брайн. — Этот
парень, Гектор, сказал, что он выйдет, если сначала придешь ты и поговоришь
с ним.
— Я?!
— Ты.
В эту самую секунду в мой офис как пуля влетел Ник Сприг. Он едва дышал и был вне себя от волнения.
— Кончай болтать, Мэгги! Я должен тебе что-то сказать.
— Но я разговариваю с Брайном, — отмахнулась я. — Мы как раз
говорим о...
— Говорю тебе, кончай болтать, — закричал на меня Ник. — У
меня информация о заложниках!
— И у тебя тоже? — удивилась я. — Вот тут Брайн как раз
объясняет, что тот парень сдаст себя властям, если я с ним поговорю.
— Погоди, — пробормотал Ник. — Так он тоже говорит о
заложниках?
— Брайн, дорогой, — сказала я в трубку, — не мог бы ты
поточнее объяснить, где это случилось?
Брайн продиктовал адрес. Моррис авеню, 510. Я показала адрес Нику. Сначала
он изумленно уставился на меня, а потом вырвал трубку.
— Брайн, — спросил Ник, — что будем делать? Итак, я сидела в
своем офисе в отделе новостей.
Был чудесный весенний день, а я слушала разговор двух мужчин, один из
которых был детективом и к тому же моим любовником, а другой — моим
начальником и к тому же близким другом. Эти двое мужчин обсуждали, следует
ли им посылать меня в дом, где психопат удерживал в заложниках жену и двух
сестер и требовал встречи со мной. Не говоря уж о двух самопальных взрывных
устройствах, которыми бедный парень запасся на тот случай, если ему вдруг
придет фантазия взорвать весь дом.
— Прервись на минуту, — попросила я Ника. — Мне нужно кое-что
сказать вам обоим.
Ник отмахнулся от меня, что-то торопливо записывая на обороте фотографии, на
которой была снята двенадцатилетняя Мэгги Саммерс в золотой поре своего
детства. Стопку этих фотографий я на досуге подрезала для семейного альбома.
Наконец Ник отдал мне трубку, сказав:
— Вот, поговори с ним, а потом зайди ко мне в кабинет. Мы должны
выезжать немедленно.
И он вылетел в дверь с такой же скоростью, с которой недавно влетел.
— Брайн, ведь это сумасшедший, — тихо сказала я в трубку.
— Послушай, Мэгги, — ответил он все тем же монотонным голосом
старшего детектива. — Гектор дал мне слово, что он немедленно сдастся,
как только расскажет тебе свою версию происшедшего.
Он так говорил об этом Гекторе, как будто тот был его закадычным дружком,
которого он сто лет знал и с которым пуд соли съел. Как будто лежали вместе
в одной колыбели и, может быть, были родными братьями.
— Дал слово... — повторила я. — И ты ему веришь?
— Мэгги, — сказал Брайн, — конечно, нельзя дать стопроцентной
гарантии, но, в общем, я ему верю. К тому же он — просто напуганный говнюк.
— Но почему я?
— Потому что, — без колебаний ответил он, — ты смазливая
потаскуха, которая делает репортажи обо всем этом дерьме.
Возможно, это было также причиной наших с ним отношений.
— Брайн, — начала я, затаив дыхание, — а если бы я была твоей
женой, ты позволил бы мне идти туда?
Он не то крякнул, не то хмыкнул, не то пукнул. В общем, похожие звуки издают
в мультфильмах инопланетяне, когда хотят попугать малышей.
— Мэгги, — сказал он, — если бы ты была моей женой, я бы
просто не позволил тебе заниматься такой работой. Ты была бы машинисткой,
секретаршей или, на худой конец, маникюршей.
Чувство глубокого разочарования и смертельной тоски, которое я испытала в
этот момент, можно сравнить разве что с тем, когда мужской орган, едва
изготовившись к делу, вдруг сморщивается и съеживается, и превращается в
печальную мягкую массу. Содрогнувшись от осознания того, что разговариваю с
совершенно чужим мне человеком, я удивленно спросила себя: а почему,
собственно, я решила, что Брайн — тот мужчина, который спасет меня в моем
женском одиночестве, когда Эрик Орнстайн наконец решится дать мне развод?..
Внезапно этот Гектор Родригес стал не просто психопатом-ветераном, который
держит в заложниках жену и сестер где-то в Южном Бронксе. Гектор стал
катализатором. Наши жизни неожиданным образом переплелись.
— Брайн, — тихо сказала я, цепляясь за соломинку, — а ты меня
любишь?
— Мэгги, — нетерпеливо отозвался он, — ты ведь замужем. И я
люблю тебя как замужнюю женщину.
— А если бы я не была замужем? — настаивала я. — Ты любил бы
меня?
— Послушай, Мэгги, — ответил он, вздыхая, — у меня проблема с
заложниками. Может, мы поговорим об этом позднее?
Я хотела сказать ему, что
позднее
уже не будет. Все, что у нас
осталось, — это воспоминание о многочасовом траханье. Я сама изумилась
собственной глупости. Мне, конечно, следовало ожидать, что департамент
полиции Нью-Йорка без колебаний поставит на карту мою жизнь,
воспользовавшись моей тоской и разочарованием. В то время как один из лучших
старших детективов не может и не хочет понять тоски и разочарования бедолаги
по имени Гектор, которого он и за человека-то не считает... Таким образом
мысль оказаться в одной квартире с Гектором Родригесом показалась мне не
такой уж и никудышной. В этом, в отличие от всего прочего, была хоть какая-
то логика.
— Мэгги, мне нужно идти, — сказал Брайн. — Я перезвоню Спригу
через полчаса, чтобы узнать о твоем решении.
Я снова взглянула на фотографию двенадцатилетней Мэгги Саммерс и подумала о
том, что в те золотые времена, когда все было простым и понятным, я даже не
осознавала своего счастья, которое так мгновенно испарилось... Оно
испарилось в тот самый день, когда была сделана эта фотография, поэтому и
выражение моего лица на
...Закладка в соц.сетях
