Жанр: Любовные романы
Новости любви
...лжно быть, попал в какую-то аварию и теперь был весь в бинтах.
— Вот так выглядит сейчас твоя мать, — сказал родитель, пододвигая
салфетку ко мне.
Несколько секунд я молчала, смутившись под его пристальным взглядом, а потом
наконец вымолвила.
— Что с ней случилось?
Он, однако, не спешил отвечать. Сделав большой глоток из своего стакана, он
слегка запрокинул голову и совершенно спокойно наблюдал, как по моим щекам
медленно катятся слезы.
— Что случилось с мамой? — повторила я, стараясь не плакать.
— Твоя мама не ездила в Милуоки, — проговорил он.
В движении его губ промелькнуло удовлетворенное выражение.
— Она легла в больницу, чтобы прооперировать нос. После ужина ты
увидишься с ней. И постарайся не плакать. От этого ей будет еще хуже.
Хотя из моей груди вырвался вздох облегчения оттого, что с родительницей не
произошло чего-нибудь худшего, я не очень-то поняла, зачем ей понадобилось
оперировать свой нос. Вполне хороший нос, который мне очень даже нравился.
— Когда она была беременна Кларой, — объяснил родитель, — то
ударилась о стену. С годами косточка искривилась, и мать стала ужасно
храпеть по ночам. Так ужасно, что я совсем перестал спать... Вот она и
решила как-то это исправить...
Мне тогда не пришло в голову, что объяснять решение матери сделать
пластическую операцию тем, что родителю мешает спать ее храп, так же нелепо,
как если бы он решил отрезать себе ухо, чтобы мать могла дышать.
— А Клара знает? — пробормотала я.
— Знает. Перед тем как приехать сюда, я виделся с ней в палате у мамы в больнице Леннокс Хилл.
Теперь, задним числом, я жалею, что не сохранила ту салфетку, на которой
было изображено ужасное искалеченное лицо. Мне нужно было сунуть ее в
карман, чтобы впоследствии я могла предъявить ее в качестве доказательства
этой невероятной истории.
— Обратите внимание на эту салфеточку, — могла бы сказать
я. — Вот почему Мэгги Саммерс — такая трудная в общении особа. Все из-
за того, что у нее были проблемы с отцом. Посмотрите на салфеточку. Если
Мэгги Саммерс не питает к вам никакой любви, то в том нет ее вины...
Я почти ничего не ела за ужином в тот вечер. Лишь слегка поковыряла вилкой в
тарелке. Отец покончил наконец со своим блюдом и заказал десерт и кофе.
Заплатив по счету, он неловко двинулся из ресторана, а я потащилась за ним.
Поймав такси, мы в молчании прибыли в больницу.
— Помни, что я попросил тебя не плакать, — предупредил родитель, и
мы пошли по больничному коридору.
Быстро прошагав вперед, он уверенно зашел в палату, а я тихонько засеменила
следом.
И вот я увидела родительницу. Забинтованная и залепленная пластырем, она точь-в-
точь походила на физиономию, нарисованную на салфетке. Огромные синяки
расползлись по всему лицу от лба до подбородка. Ее голова напоминала
тряпичный мяч. Через две узкие прорези виднелись глаза. Несмотря на
предупреждение отца, со мной приключилась истерика. Я зарыдала, закашляла,
захрипела, не в силах перенести того, что увидела. Я пришла в себя только,
когда в комнате появился фельдшер, который удерживал родительницу в постели.
Подоспевшая медсестра вонзила в ее руку шприц, а фельдшер легонько гладил ее
брови. Родительница не отрываясь смотрела на мужа, и ее возбуждение заметно
падало.
— Как ты только мог? — всхлипнула она. — Мне больше не
хочется жить!
С этими словами она откинулась на подушках и отключилась.
Клара вывела меня из палаты и провела в приемный покой. Здесь мы устроились
на зеленой пластиковой кушетке и принялись шептаться.
По какому-то загадочному стечению обстоятельств Клара зашла как раз в палату
№ 1212. Она понятия не имела, какая там находится пациентка, и едва не
грохнулась в обморок, когда увидела родительницу в таком состоянии. К тому
же она вошла в самый неподходящий для этого момент. Несмотря на то, что
глаза родительницы совершенно заплыли, а сама она была накачана наркотиками
после операции, родительница углядела-таки на мужнином воротнике след
розовой губной помады.
— Я стояла в дверях, — рассказывала Клара. — Отец даже не
пытался ничего отрицать. Он просто заявил ей, что делает то, что ему
нравится, а если ей это неприятно, то она может убираться в Винконсин или
куда-нибудь еще подальше.
Он заметил Клару лишь когда стал выходить из палаты.
— Он сказал, что едет ужинать с тобой, а мне велел оставаться с матерью, пока он не вернется...
Когда же он вернулся и привез меня, фельдшер как раз был вызван, чтобы
успокоить родительницу, которая пыталась сорвать с себя повязки. Клара
закончила свой печальный рассказ, и я крепко обняла ее. Как хорошо, что у
меня такая сестра. Впрочем, я чувствовала себя совершенно разбитой и
беспомощной. У меня просто в голове не укладывалось, что родитель мог
поступить подобным образом.
— Удивительно, что вы вообще смогли после этого что-то
обсуждать, — печально говорит Куинси.
— Не то слово, — подтверждаю я, провожая ее до двери.
— Впрочем, может быть, это сделало тебя только крепче, — говорит
она и обнимает меня. — Я должна идти, Мэгги. Увидимся вечером в Русской
чайной, хорошо?
— Да. И знаешь, Куинси, я так...
— Знаю, знаю, — кивает она. Я снова обнимаю ее.
— Я так тебе благодарна за все.
Она немного отстраняет меня от себя и тихо говорит:
— Не позволяй сегодня никому себя огорчать. С тебя и так вполне
достаточно.
Когда Куинси уходит, я завариваю свежий кофе и принимаюсь суетиться в
ожидании родительницы. Звонок в дверь раздается в тот самый момент, когда я
расставляю на подносе чашки и блюдца. Вот и родительница, собственной
персоной. Вправленный нос, трижды подтягивавшееся лицо и стройная фигура.
Последнее достигалось путем многолетних упражнений. Выглядит весьма прилично
для своих шестидесяти четырех лет. Можно сказать, даже хорошо. Если,
конечно, не присматриваться. При близком рассмотрении ее лицо выглядит
потасканным, а губы кривит нервная судорога. Она сбрасывает норковое манто.
Я обнимаю ее, а она стоит, словно не замечает моих чувств. Наконец она
делает два шага вперед и напряженно улыбается.
— Ты выглядишь относительно ничего, Маргарита. Немного усталая. Но это
от твоего неправильного образа жизни.
Она входит в гостиную и одергивает свой черный свитер. Кроме свитера,
перехваченного в талии широким поясом, на ней еще черные слаксы. Она
усаживается.
— Ты приехала насовсем или в отпуск?
— В отпуск. Но я еще не знаю, куда и когда мне нужно будет ехать. Это
должно выясниться вечером. Я сегодня ужинаю с Грэйсоном.
Я угощаю ее кофе, и она молча принимается его цедить. Она отводит глаза и
нервно покачивает ногой.
— Что тебя беспокоит? — наконец спрашиваю я. — Что-то не так?
Я почувствовала это, еще когда мы говорили по телефону.
Она протяжно вздыхает.
— Просто жаль, что Клара уехала в отпуск...
— Об этом я уже слышала, мама, — говорю я устало. — Тебя
беспокоит что-то другое.
— Ну, — говорит она, ставя чашечку из-под кофе, — в общем, то
же, что и всегда. И тебе, и Кларе все это очень хорошо знакомо.
Она могла бы не утруждать себя дальнейшими объяснениями, потому что мне
действительно все это слишком хорошо знакомо. Одно и то же на протяжении
многих лет.
— Твой родитель спутался с другой женщиной Пора бы мне уже к этому
привыкнуть. — Она снова вздыхает. — Однако теперь я уже слишком
стара и слишком устала, чтобы притворяться, что ничего не замечаю, и... мне
так не хочется доживать жизнь в одиночестве.
— С чего ты взяла, что он спутался с другой? Родительница окидывает
меня недоуменным взглядом. Она, конечно, всегда знала, что я не очень умна,
но чтобы до такой степени...
— С чего, спрашиваешь, я взяла? — повторяет она с
отвращением. — С того, с чего и всегда. Он почти не ночует дома, а
когда появляется, то непременно раздается один телефонный звонок. Это у них
условный сигнал. После этого он пробирается к себе, чтобы тайком сделать
ответный звонок.
Уже почти три часа дня, а родительница все еще сидит у меня в квартире. Ее
доканывает бессердечное поведение супруга. С каждым годом боль все
нарастает. С течением времени это подтачивает ее душу и поселяет в ней
страх. Она сидит на краю диванчика и безуспешно пытается мне доказать, что
страх остаться одной куда мучительнее, чем то, что ей приходится сносить от
моего родителя.
— Я ведь уже совершенно не способна существовать одна. В этом смысле я
не целый человек, а только половина.
— Вовсе нет. Все зависит от тебя самой.
— Увы, нет. Ты же видишь. Моя жизнь потрачена на него. Без него я
ничто.
Невозможно убедить ее в обратном. Долгие годы она доказывала это себе и
слышать не хотела ни о чем другом. Она страшится не потери, а пустоты.
— Он без тебя тоже не сможет, — говорю я.
— Что касается твоего отца, — отвечает она, — он только
счастлив будет.
— Может, и ты была бы счастлива.
Но она даже не желает об этом слышать.
— Между прочим, — вдруг говорит она, — у твоего мужа родился
второй ребенок. Тоже мальчик.
Эрик Орнстайн вот уже шесть лет вторично женат. Теперь он — отец. Причем не
одного, а даже двух детей. Однако он все еще остается
мужем
Мэгги Саммерс.
Нелепо даже надеяться на то, что родительница когда-нибудь перестанет
называть его моим мужем.
— Откуда ты знаешь? — вежливо интересуюсь я.
— Он прислал нам приглашение на торжество. Нет ничего проще. До чего
мило с его стороны, что он внес в число приглашенных родителя и родительницу
и прислал им приглашение. Эрик всегда ощущал непреодолимую потребность
доказать, что причина нашего неудачного супружества — только во мне. И
любому, кто имеет хоть какое-то отношение ко мне, он стремится показать,
какая у него теперь нормальная семейная жизнь.
— Мэгги, — однажды заявил он, — у тебя патологически
отсутствует инстинкт материнства. Ты будешь виновата, если нашему союзу
придет конец.
— Ты не дала Эрику никаких шансов, — говорит родительница,
наполняя кофе наши чашки. У нее появилось второе дыхание. Она нащупала новое
развитие темы, которое позволяет ей забыть о своих собственных бедах. —
Ты сама подтолкнула его к тому, что он сделал.
— Почему я должна отвечать за то, что он сделал? — удивляюсь я.
— Потому что твоя супружеская неверность, — произносит она с
отвращением, — совершенно возмутительна. Ты спуталась с недостойным
мужчиной.
— А если бы он находился на более высокой ступени социальной лестницы,
это было бы не так возмутительно?
— Для тебя, по крайней мере, это было бы куда лучше... Как ты не
понимаешь, — продолжает она, — намерения Эрика были благородны. Он
пытался наладить с тобой отношения, а когда увидел, что это невозможно, он
просто нашел более достойную кандидатуру.
Нет никакого смысла спорить с родительницей. С ее точки зрения в любом
любовном треугольнике вина мужчины рассматривается постольку поскольку. Все
дело в том, какое он занимает положение на рынке недвижимости. Тогда как с
женщиной все наоборот.
— А как насчет Роны, — интересуюсь я, — тебе не кажется, что
она тоже виновата в том, что случилось?
Родительница удивленна.
— Конечно, нет. Ведь она вступила в связь с порядочным мужчиной!
— Однако она вступила в связь с человеком, который все-таки был еще
моим мужем. Это не принимается в расчет?
— Нет, Маргарита, — терпеливо объясняет она таким тоном, словно
говорит с умственно отсталой, — он женился на ней. Кроме того, когда
женщина заводит роман с мужчиной в форме, то сама и накликает на себя беду.
— Но Брайн не носил формы, мама. Он был детективом, — устало
говорю я в сто первый раз.
— Это еще хуже, — краснеет она.
Я понимаю ее логику. По таким правилам играют шулера. Любовная связь, в
основе которой страсть, предосудительна. Если же она приводит к узам
супружества, то она перестает быть таковой. Если, конечно, в этом не замешан
мужчина в форме... Я понимаю, что об Ави Герцоге и заикаться нельзя.
— Однако мне было не очень-то приятно узнать о его измене.
— Еще бы тебе было приятно, — холодно говорит родительница. —
Но ведь и тут ты сама виновата.
Я едва не выхожу из себя, но в последний момент сдерживаюсь и только глубоко
вздыхаю.
— И в чем же моя вина?
— Тебе не следовало соваться на ту вечеринку в Валентинов день. У тебя
должно было хватить ума, чтобы не заставать его с поличным. Это было просто
глупо, Мэгги.
Наконец мое терпение лопнуло.
— Какого черта!.. — взрываюсь я. — Откуда мне было знать, что
он... что они...
— Ну знаешь ли, — перебивает меня родительница, — у женщины
должен быть нюх на эти дела. Однако ты слишком увлеклась своей игрой.
— Никакой игры не было. Ничего, кроме работы. Я так устала в тот день,
что, поверь, меньше всего на свете желала узнать о чем-нибудь подобном...
День пролетел в обычном лихорадочном темпе. В конце рабочего дня я
допечатывала на машинке сопроводительный текст к только что отснятому
материалу о диких условиях жизни в трущобах Гарлема. Я уже успела
переодеться для вечеринки по случаю Валентинова дня и теперь спешила
разделаться с работой и бежать. У Ника были свои серьезные причины
торопиться: сегодня он отмечал четырнадцатую годовщину своей супружеской
жизни. Он притулился около моего письменного стола, прислонившись спиной к
стене, и все торопил меня сдать материал в редакцию. Однако я еще не
разобралась кое с какими вопросами. Тема, которой был посвящен мой материал,
не так-то легко поддавалась изложению. Несмотря на то, что я вот уже два
года вела криминальную хронику и успела насмотреться всякого, я все еще не
могла привыкнуть к тем трагическим ситуациям, о которых мы рассказывали в
наших сюжетах. Что касается того материала, который должен был пойти на
Валентинов день, то он был особенно драматичен.
— Могу я назвать имя домовладельца? — обратилась я к Нику,
стараясь перекричать стук многих машинок и обычный гомон, стоявшие в отделе
новостей.
— Почему нет? Ты ведь проверила — именно он владелец этой крысиной
норы, так?
— Так-то оно так, но дело слишком серьезное. Я практически обвиняю его
в душегубстве.
Ник посмотрел на меня, как на сумасшедшую.
— О какой чертовщине ты толкуешь?
Я перестала печатать и, опершись о корпус машинки, сказала:
— Ты ведь даже не просмотрел мой материал.
— Я же тебе доверяю, Мэгги, — ответил он, закуривая. —
Неужели там все так ужасно?
По моему лицу он прочел, что именно так оно и есть: хуже не бывает.
— Да в чем там дело?
— Увидишь, — ответила я и снова принялась стучать на машинке.
— А ты пыталась с ним увидеться или созвониться? — спросил Ник,
заглядывая в текст из-за моего плеча.
— Да, я звонила ему трижды, но он отказался разговаривать. А когда я
приехала к нему в офис со съемочной группой, перед нашим носом захлопнули
дверь.
— Прекрасно, — сказал Ник, потирая ладони. — Мы дадим об этом в шестичасовом выпуске.
— Ты еще не знаешь всего, — пробормотала я, но тут как раз
зазвонил телефон.
Ник взял трубку.
— Привет, малыш, — нежно сказал он. — Я тебя тоже...
Я перестала печатать и уставилась в пространство. Мне было неловко слышать
интимные интонации в голосе Ника, которые были адресованы исключительно его
Вивиан.
— Да, конечно... Только вот закончу с последним материалом, —
сказал он и дважды чмокнул трубку перед тем, как возвратить ее на рычаг.
Метнув на него иронический взгляд, я достучала последнюю фразу и вытащила
листок из машинки.
— Если ты не очень спешишь, — усмехнулась я, шелестя
страницами, — может быть, послушаешь, что получается?
— Ради Бога, Мэгги, отпусти меня. Небо не обрушится, если я уделю
лишние двадцать секунд своей личной жизни.
— Но как же я могу отдать материал в редакцию, если ты не имеешь о нем
никакого представления? Хорошие дела!
Я бросила листки на стол и встала.
— Погоди, Мэгги, — сказал он нетерпеливо, — давай, читай этот
чертов текст.
Я пристально посмотрела на него, а потом, прокашлявшись, начала читать.
Шелдон Шварц владеет в Гарлеме доходным домом. Городские власти
перечисляют ему приблизительно тысячу двести долларов за каждую семью,
которая находится на пособии. За эти деньги находящаяся на пособии Эмма
Роллин и ее четверо детей снимают две комнаты на Кейтс авеню. Сантехника там
неисправна, электричество подается нерегулярно, нет горячей воды и
отопления. На кухне (на экране появляется кухня) потолок местами
обваливается, обнажая электропроводку и сильно проржавевшие металлические
балки, которые держатся только благодаря подпоркам. Все стены в трещинах, в
которых то и дело показываются крысы. — Одну минуту, — прервал меня Ник. — Это все обычное дерьмо.
Что в этом материале такого, что должно потрясти мир?
Он внимательно посмотрел на меня.
— Ты спрашиваешь, благодаря чему он станет сенсацией местных
новостей? — переспросила я, выдержав его взгляд.
— Мэгги!
В его голосе зазвучали грозные нотки.
— Ладно, — сказала я примирительно. — Все дело тут в ребенке.
— Хорошо, — устало кивнул он. — Прочти, что там о ребенке?
Несколько часов спустя нашей съемочной группе пришлось срочно
возвратиться в квартиру Эммы. Один из ее детей выпал из окна и разбился
насмерть. (На экране появляется лежащее на тротуаре тело
ребенка.) — О Господи, — воскликнул Ник и потер глаза, — как это
случилось?
— В окне не было стекла.
— Сколько ему было?
— Два годика.
— Прости, Мэгги. У тебя есть версия Шварца?
— Можно прочесть? Это дальше в тексте.
— Давай!
Мы несколько раз пытались созвониться с Шелдоном Шварцем, однако
это оказалось невозможным. А когда мы приехали к нему в офис, перед нашим
носом захлопнули дверь. (В этот момент кто-то закрывает рукой Объектив
видеокамеры.) Немного позже мы снова позвонили в офис, и нам ответили, что
Шварц скоро будет и, может быть, скажет нам несколько слов. Он якобы только
что звонил в офис из своего автомобиля по радиотелефону. Ник молчал.
— Ну и что ты об этом думаешь?
— Я думаю, — медленно сказал он, — что затолкал бы ему в
глотку этот самый радиотелефон.
Я пожала плечами, взяла его под руку, и мы вместе отправились в редакцию.
— Это какой-то страшный сон, — сказал Ник, качая головой.
Джек Рошанский, редактор, уже поджидал нас. В его функции входило указывать
мне, что в материале следует оставить для эфира, а что должно быть
отправлено в мусорное ведро. Он восседал на своем начальническом стуле перед
главным монитором. У него был огромный живот, слегка подтянутый потертым
индейским ремнем с черепаховой пряжкой. Мы несколько минут молчали, пока он
щелкал переключателями, перематывая пленку и выставляя нужные параметры.
Наконец он был готов записывать мой голос синхронно с соответствующими
сценарию эпизодами, которые мелькали на экране.
— Поехали, — сказал он.
Я начала читать текст, каждые несколько секунд поднимая глаза к монитору,
чтобы точно соответствовать каждому эпизоду или прерваться, когда Джек
сделает мне знак. Было полшестого вечера, и у нас было только несколько
минут, чтобы уложиться в расписание и выйти в эфир в шестичасовом выпуске
новостей. Последняя часть моего материала, в которой Шварц звонил из машины
по своему радиотелефону, сопровождалась кадрами, снятыми на Парк авеню:
роскошные лимузины, проносящиеся по вечернему проспекту.
Джек Рошанский тоже кое-чего повидал за свои двадцать лет работы на
телевидении. День за днем перед его глазами проходила мрачная сторона жизни
Нью-Йорка. Однако он был потрясен, когда увидел разбившегося ребенка,
который, скорчившись, лежал на тротуаре. Последний раз щелкнув кнопкой на
своем пульте, Джек в сердцах отматерился. Потом он поднялся.
Ник тоже встал, и сигарета у него во рту дрожала.
— Вот сукин сын, — пробормотал он.
— Такова жизнь, — печально сказал Джек. — Богатые становятся
богаче, а бедные вымирают.
Это был тот редкий случай в практике телевизионных новостей, когда отснятый
материал подавался как есть — без каких-либо комментариев ведущего, без
обычных для телевидения приемов, которые должны были усилить впечатление от
репортажа. Как ни трагичен был этот материал, он был идеальным репортажем,
который не нужно было перекраивать и интерпретировать. Все было ясно без
лишних слов.
— Ты идешь, Мэгги? — спросил Ник.
— Да. Мы встречаемся с Эриком у него в офисе. Там что-то вроде
вечеринки для персонала по случаю Валентинова дня.
— Если хочешь, я тебя подвезу, — сказал он, торопливо направляясь
к своему кабинету. — Мне это по пути.
— Я иду через секунду, — сказала я, бросаясь за свою стеклянную
перегородку.
Ник уже ждал меня на выходе из отдела новостей, пока я слегка подкрашивала
губы и пробегала расческой по волосам.
— А где сегодня Брайн? — спросил он, когда мы направлялись к
лестнице.
Я уже давно не скрывала от него мой роман с Брайном Флагерти. У нас было
много разговоров на эту тему, когда мы задерживались в редакции после
работы, и Ник советовал мне бросить Эрика и попробовать начать новую жизнь.
Бесконечные разговоры за бесчисленными чашками кофе в кафетерии Ай-би-эн.
Ник убеждал меня, что, пока я не заставлю себя начать новую жизнь, я никогда
не найду мужчину, с которым смогу быть счастлива. Немало было переговорено и
в фургоне Ай-би-эн по дороге на съемку очередного происшествия. Ник
настаивал на том, что Брайн Флагерти не моего поля ягода.
— Сегодня Брайн работает, — ответила я. — Я уже говорила с
ним.
Я спустилась с Ником по лестнице, и мы вышли из студии. Его машина была
припаркована в двух кварталах отсюда, и мы дошли до нее молча. Открыв
машину, он полез на заднее сиденье и достал оттуда роскошно упакованный
подарок для своей Вивиан к годовщине их свадьбы. Потом он помог мне сесть и
закрыл дверцу.
— Она тебя понимает? — поинтересовалась я, когда он устроился на
своем сиденье.
— Еще бы, — улыбнулся он и включил зажигание. — Мы оба
понимаем друг друга.
Я уже пожалела о том, что спросила об этом, потому что мой вопрос
спровоцировал Ника прочесть свою обычную лекцию о том, какое это благо —
прочное супружество.
— Я не буду убеждать тебя поступить так же, как и мы, — начал Ник,
выводя машину по направлению к Восточной автостраде.
— Ну да, — хмыкнула я, прикрыв глаза и чуть откинув назад
голову. — Как не убеждал меня сто раз.
— Пусть так. Тогда я скажу еще раз.
— Делать нечего, Ник, — улыбнулась я. — Я благодарный
слушатель.
— Тебе нужно бросить Эрика и прекратить эти глупые отношения с Брайном,
потому что в них нет никакого смысла.
— Я еще не поумнела до такой степени, чтобы во всем искать смысл.
Ник крякнул.
— Но это ужасно. Впрочем, когда-нибудь ты поумнеешь, детка, и тогда
позвонишь мне и признаешься, что я был прав.
— Почему ты говоришь, что я позвоню? Разве мы не будем работать вместе?
— Может, и нет. Ты перейдешь в другую редакцию или обзаведешься
собственной программой. Не будешь же ты вечно си
...Закладка в соц.сетях
