Жанр: Любовные романы
Новости любви
...строганов.
— Мне бы не хотелось, чтобы из-за нас у тебя осложнялись отношения с
советом директоров компании, — говорит она Грэйсону. — Ведь
урезание бюджета — их идея...
Она улыбается, и ее зеленые глаза искрятся.
— Позволь мне разбираться с ними, — отвечает Грэйсон.
Куинси обменивается со мной понимающим взглядом и продолжает:
— Если твое широкоформатное шоу имеет отношение к Ближнему Востоку, не
уверена, что это понравится Мэгги. Она и так два года просидела в Ливане.
Может быть, она планирует вернуться и осесть в Штатах...
Эллиот широко распахивает глаза, но я успеваю шепнуть ему кое-что, и он
молчит.
— Какая разница, — говорит Грэйсон, — в Нью-Йорке или в Тель-
Авиве? Главное, ей не придется больше заниматься военными конфликтами. Мы
приготовили для нее кое-что другое. Достаточно она натерпелась в этом аду.
Теперь она будет заниматься более приятными вещами: светская хроника и тому
подобное. И профессиональный рост ей обеспечен. Однако мне бы хотелось,
чтобы она обосновалась именно в Израиле. Ведь она наш лучший корреспондент в
этом регионе. Наши телезрители ей доверяют.
Куинси трясет головой.
— В том-то и проблема, Грэйсон. Она, пожалуй, с удовольствием взялась
бы за подобное дело — но в Нью-Йорке. — Тут она кивает мне: — Тебе бы
не хотелось возвращаться на Ближний Восток, верно?
— Да уж, — говорю я ей в тон и стараюсь не смотреть на Эллиота.
— Вот видишь, Грэйсон, — восклицает Куинси, — раз Мэгги не
хочется возвращаться туда, так и говорить не о чем. Я имею в виду это шоу.
Мне кажется, нужно немного подождать. Это так сразу не решишь..
— Мэгги, — говорит Грэйсон, наклоняясь ко мне, — пойми, мне
очень нужно, чтобы ты обосновалась на Ближнем Востоке. Это гораздо важнее
того, чем ты занималась бы в Нью-Йорке. Кроме тебя, этого никто не сможет
сделать. Сначала я предполагал не слишком высокую оплату, но, если ты
согласишься, еще можно все переиграть. Ну, как насчет того, чтобы вернуться
назад и поработать над нашим шоу в Израиле, а Мэгги?
— Думаю, что нет, — отвечает за меня Куинси.
— Мэгги, — продолжает Грэйсон, не обращая на нее внимания, —
для меня, а?
Я пожимаю плечами.
— Вот и прекрасно! — Грэйсон разражается безрадостным
смехом. — Ты победила. Впереди высокие гонорары, прежнее жалованье и
никаких вычетов.
Эллиот тоже смеется.
— Не думаю, что в этом разговоре ты был на высоте, — говорит он
Грэйсону.
Жульничество за нашим столом происходило самое бесстыднейшее. К счастью,
главный шулер был на моей стороне. А уж в искусстве махинаций с Куинси
Рейнольде никто не сравнится.
— Кто тебя спрашивает? — огрызается Грэйсон.
— Никто, — устало говорит Эллиот. — Однако я как-никак
продюсер этого шоу, и я очень внимательно следил за тем, о чем Куинси
умалчивала.
— Так ты примешь
Эмми
, если тебе ее присудят? — спрашивает у
меня Грэйсон, пропуская замечание Эллиота мимо ушей.
— Мы не на базаре, — отрезает Куинси и опускает ладонь мне на руку
прежде, чем я успеваю ответить.
Винсент снова подгребает к нашему столу.
— Бефстроганова нет, мистер Джеймс, — обращается он к
Эллиоту. — Зато есть превосходный стейк с перцем.
— Берите
Эмми
! — говорит он мне одними губами.
— Почему? — удивляюсь я.
— Я вовсе не собираюсь торговаться, — говорит Грэйсон, бросая на
Винсента уничтожающий взгляд. — Просто я хочу разобраться в ситуации.
— Почему бы тебе не заказать что-нибудь эдакое? — обращается ко
мне Эллиот. — Я, пожалуй, возьму этот стейк.
— От вас он бы тоже не отказался, — вдруг громко вставляет
Винсент.
— Что ты такое несешь, Винсент? Черт бы тебя побрал! — взрывается
Грэйсон.
Куинси начинает говорить. Она говорит так тихо, что Эллиот вынужден
придвинуться ближе, чтобы слышать.
— Я бы сформулировала это следующим образом. Повышение жалованья на
двадцать пять процентов плюс бонус в пятьдесят тысяч долларов в конце
каждого полугодия в случае, если шоу пойдет. Кроме того, повышение жалованья
еще на пятнадцать процентов в конце первого сезона, если мы продлеваем
договор... Только на этих условиях Мэгги отправляется на Ближний Восток.
— Это неприемлемо! — визжит Грэйсон.
— Как ты догадался, что он меня хочет? — спрашиваю я Винсента.
— Я же говорила тебе, что лучше бы нам отложить этот разговор, —
говорит Куинси и улыбается Педро, который ставит перед ней котлету
по-
киевски
.
— Он же итальянец, — спокойно говорит Винсент. — Что ж тут
непонятного?
— Какого черта! — вопит Грэйсон. — Что здесь происходит?
Какой еще итальянец?
Куинси втыкает вилку в свою котлету
по-киевски
и произносит
многозначительно:
— Гм-м...
Из котлеты бежит душистое масло. Рауль откупоривает бутылку белого вина и
наливает Эллиоту. Эллиот чуть встряхивает вино в бокале.
— Прекрасное вино. Только недостаточно охлаждено.
Рауль снова помещает бутылку в ведерко со льдом.
— Валери, — говорит Винсент. — Джой Валери был итальянцем.
— Ну и что из того, что Валери был итальянцем? Какое это имеет
отношение к нашим финансам? И прошу тебя, Винсент, ты постоянно
вмешиваешься, когда я занимаюсь делом. Это длится уже не один год. Может
быть, хватит?
Появляется Педро. Он несет мои блины, а также котлету
по-киевски
с
вишневым соусом для Грэйсона. Он становится сбоку и дожидается, пока Рауль
подаст Эллиоту стейк.
Куинси вытирает салфеткой губы.
— Стейк действительно превосходен, Эллиот?
— Действительно, — отвечает тот, впиваясь в стейк зубами.
Грэйсон бессмысленно пялится на свой вишневый соус. Чем он озабочен —
неизвестно. Я начинаю складывать блин.
— Хорошо, Куинси, — вдруг говорит Грэйсон, бросая вилку в вишневый
соус — так, что брызги летят на его синюю рубашку. — Я согласен на
десять процентов увеличения жалованья плюс бонус — двадцать пять тысяч
долларов в конце первого года. А если шоу пойдет в следующем сезоне, еще
десятипроцентное повышение при возобновлении договора. Только бы она
отправилась в Израиль.
— Это не разговор, — говорит Куинси, дожевывая котлету, — и
посмотри, что ты сделал со своей рубашкой!
Эллиот делает большие глаза.
— Ну у нее и хватка! — шепчет он.
— А как насчет стипендии имени Джоя Валери? — спрашиваю я, не обращая внимания на Эллиота.
Грэйсон макает салфетку в стакан с водой и пытается затереть пятна на
рубашке.
— Да, да, да, — бормочет он, — стипендия имени Джоя
Ватусси...
— Валери, — спокойно поправляет его Винсент, а мне подмигивает.
— Почему ты не ешь блины? — спрашивает Элиот.
— Если мне присудят
Эмми
, я ее приму, — говорю я, глядя прямо на
Винсента, — и я вернусь на Ближний Восток, раз ты так настаиваешь.
Винсент улыбается и удаляется.
— Ну вы даете! — изумленно бормочет Эллиот и трясет головой.
— Итак, — улыбаясь, спрашивает Куинси, — условия принимаются?
— А если нет? — вяло интересуется Грейсон.
— Тогда придется обратиться в другое место, — отвечает Куинси,
одаривая его ослепительной улыбкой. — Завтра же утром.
Грэйсон хлопает ладонью по столу.
— Договорились, — тоскливо бормочет он. — И надеюсь, ужин вам
понравился... Про себя я этого сказать не могу.
С этими словами Грэйсон поднимается из-за стола и отчаливает.
— Я тебя догоню! — кричит ему Эллиот.
Он остается, чтобы сделать еще одну попытку.
— Не знаю, радоваться мне тому, что мы будем работать вместе или
огорчаться. Жаль, что ты уезжаешь, детка, но я уверен, что шоу у нас выйдет
что надо — благодаря твоей работе на Ближнем Востоке. — Он целует меня
в лоб. — И все-таки подумай о том, что я тебе говорил...
— О, Эллиот, — тихо говорю я, — мне так хочется, чтобы ты был
счастлив. Я всей душой этого желаю, но... ничего не могу для тебя сделать.
— Эллиот! — окликает его Грэйсон.
— Иду, Грэй! — отвечает Эллиот и убегает. Наконец-то мы остаемся
вдвоем. Куинси заказывает кофе.
— Ф-фу-у!.. — отдувается она. — Не слабо, а? И разве все не
остались довольны?
Она хохочет.
— Ты была неотразима. Что теперь?
— Теперь нам осталось утрясти формальности, составить договор,
поставить под ним наши подписи... Премьера шоу намечена на март.
— Мне не терпится начать. Куинси выглядит озабоченной.
— Не знаю, правильно ли я поступила, устроив тебе это возвращение в
Израиль...
— Почему ты так говоришь?
— Да потому что ты совершенно помешалась на этом своем генерале.
— Вовсе не помешалась, Куинси. Просто нервничаю немного. Потому что он
ни на кого не похож.
— В каком это смысле?
— Такого человека, как он, я никогда не встречала, и я боюсь, что он
меня бросит... Как это ни смешно, но я только что говорила об этом с
родительницей.
— Ты говорила с матерью о том, что Ави может бросить тебя?!
— Нет... Это она говорила мне, что не переживет, если родитель ее
бросит. Я вышла из себя. Она была такая слабая, такая взвинченная. Мне
хотелось объяснить ей, что даже если он ее бросит, она останется самой
собой.
— Но это не так, Мэгги. С ним или без него она уже не сможет быть самой
собой.
— Да, я знаю. Это так печально... Однако иногда и я не уверена, что
могла бы остаться самой собой без Ави. Мне тоже кажется, я бы этого не
пережила.
— Конечно, переживешь. И ты это знаешь. Конечно, было бы очень больно,
но человек способен вынести и не такое... — Она делает паузу. —
Как вынесла я...
Я трогаю ее за руку.
— На какой-то миг я забыла об этом, Куинси. Прости.
Она вздыхает.
— Слава богу, я тоже иногда забываю об этом. Несколько секунд мы молчим, потом она спрашивает:
— Но почему же он должен тебя бросить, Мэгги?
— Есть столько ужасных причин, по которым мужчины бросают женщин. Может
быть, на него вдруг нахлынет чувство вины по отношению к жене, а может быть,
однажды утром он просто решит, что с него довольно... Откуда мне знать? Да
разве для этого обязательно должны быть какие-то причины?
Куинси улыбается.
— Знаешь, я чувствовала то же самое, когда у нас началось с Дэном.
Неуверенность, беззащитность. Когда я думала о нем, то совершенно сходила с
ума.
— Вот и я тоже. Только и думаю, что об этих его идиотских бежевых
носках...
Куинси хохочет.
— Звучит заманчиво. Он действительно их носит?
— Конечно, носит. Есть в них что-то такое. Вообще-то, израильские
мужчины очень заботятся о том, чтобы их носки подходили к их рубашкам. Но
рубашки у них не такие интригующие. По крайней мере, я все время думаю об
этих бежевых носках.
— Не знаю, как в действительности, но кажется, мужчины, которые любят
наряжаться в дорогие носки, впоследствии оказываются никудышными мужьями.
— Кто это сказал?
— Такого мнения придерживаемся мы, Рейнольдсы, — улыбаясь, говорит
Куинси. — На основании личного опыта. Дело в том, что мой первый муж
носил шикарные длинные черные носки — изумительные носки. И какой сукин сын
он был!..
— Ну к Ави эта теория не подойдет, Когда я попыталась высмеять его
носки, он вел себя со мной очень тактично.
Куинси недоумевает.
— Когда это ты пыталась высмеивать его носки?
— Когда мы были на Мертвом море, — серьезно отвечаю я.
Куинси качает головой.
— Грэйсон был совершенно прав насчет тебя. У тебя отличная реакция.
— Я должна идти, Куинси.
Вскоре мы оказываемся на 57-й улице и, держась за руки, ищем такси.
— У тебя еще полно времени, — говорит Куинси. — Твой генерал
будет звонить только в полночь.
Такси притормаживает в нескольких шагах от нас.
— Поезжай, Куинси, — вдруг говорю я. — А я немного прогуляюсь
пешком. Мне нужно подумать.
— О чем? — спрашивает Куинси, берясь за дверцу такси.
— Может быть, о бежевых носках, — говорю я с улыбкой.
Из ресторана доносились заунывные звуки арабской музыки. Эти звуки
смешивались с блеянием целой отары овец, которую прогоняли по грязной улице.
Ави остановил машину в нескольких кварталах от здания, где располагалась
редакция праворадикальной газеты ООП
Аль Хогг
. Дело в том, что западным
журналистам не рекомендовалось встречаться в Восточном Иерусалиме с
израильскими официальными лицами.
— Если только можно, постарайся освободиться к шести. Чтобы засветло
отправиться на Мертвое море.
— Я тебя поцелую на прощание?
— Подожди, пока прогонят овец, тогда решим, — сказал Ави, снимая
свои темные очки в золотой оправе и помещая их сверху приборного
щитка. — Это твоя первая ошибка, — заметил он. — Ты упустила
из виду соображения безопасности. Ты даже не подумала о том, что эти овцы
могут быть переодетыми членами ООП. Или агентами
Моссад
. В общем, одно из
двух. Нас так просто не проведешь, моя дорогая...
Он полез на заднее сиденье, достал из сумки пестрый зеленый свитер под горло
и натянул его поверх своей форменной армейской рубашки.
— Ты действительно ко всему готов.
— Такова вся израильская армия, должен тебе признаться, — ответил
он с комической серьезностью, — именно поэтому мы и выигрываем все
войны. Ну а теперь — поцелуй меня.
Я потерлась щекой о его свитер, а потом потянулась к его губам. Сначала он
поцеловал меня очень нежно, а потом страстно. Он изо всех сил прижал меня к
себе.
Я ощутила знакомую слабость внизу живота.
— Такие поцелуи тоже входят в арсенал израильской армии?
Он погладил мои волосы.
— Я тебя люблю и хочу на тебе жениться. Вот и вся моя стратегия.
Он дождался, когда от избытка чувств я оттолкнула его и ощутила себя снова
беспомощной.
— Ладно, — сказала я. — Я начинаю к этому привыкать.
Ави надел свои темные очки в золотой оправе.
— Зачем тебе в
Аль Хогг
, ведь у тебя интервью в израильской тюрьме?
— Ты не так уж искушен в вопросах безопасности, как тебе это кажется,
мой дорогой, — ответила я. — Чтобы я смогла встретиться с братом
того человека, который находится в тюрьме, палестинцы попросили меня
переговорить с мистером Ахмедом, редактором газеты.
— Ну конечно, — улыбнулся он. — Обязательно найдется какой-
нибудь братец, скрывающийся в подполье.
— Я тебя люблю, — вдруг вырвалось у меня.
И он снова притянул меня к себе и нежно поцеловал.
— Ты непредсказуемая женщина и совершенно сумасшедшая. И я тоже люблю
тебя. Будь сегодня поосторожнее.
— Ты тоже, — сказала я, вылезая из машины.
К зданию редакции
Аль Хогг
вела узкая аллея. Здесь все было пропитано
особыми религиозными представлениями и историческими противоречиями.
Несколько женщин в черных одеяниях сидели на корточках и переговаривались
друг с другом высокими гортанными голосами. На головах они придерживали
тяжелые корзины с хлебом и фруктами. Старик, подхватив одной рукой полу
своего хитона и держа в другой длинную кривую хворостину, бежал вдоль улицы,
подгоняя своих овец звонким
р-р-р!
.
Я толкнула тяжелую железную дверь, украшенную затейливыми узорами, и вошла в
сумрачную прихожую. На всех стенах красовались портреты широко улыбающегося
Арафата в черно-белой национальной накидке, который поднимал над головой два
пальца — victory, победа. Я увидела человека в узких голубых джинсах и
розовой футболке с яркой надписью на груди
Добро пожаловать в Майами Бич!
между двумя миленькими пальмами. Он сидел на краю письменного стола и листал
номер журнала
People
. Кроме него, в помещении находилось еще несколько
мужчин в таких же невероятно узких джинсах. Я сразу заметила их странные
скользкие взгляды. Когда я вошла, они начали перешептываться и
пересвистываться.
— Привет, — сказала я. — Футболки моя слабость. Человек
расплылся в улыбке, обнаруживая два передних золотых зуба.
— Вы мисс Мэгги из новостей Ай-би-эн. А я — Вашир.
— Как поживаете, Вашир?
— Очень хорошо поживаю, спасибо вам большое, — ответствовал
он. — А мистер Ахмед очень вас ждет.
Вашир сделал мне знак следовать за ним, показывая на коричневые бисерные
занавески за его письменным столом. Подобного рода процедуры были мне хорошо
знакомы, и я уже приготовилась к тому, что придется прождать часа два или
три, пока мистер Ахмед соизволит принять — с таким видом, будто мы не
договаривались о встрече заранее. Когда я проходила сквозь занавески,
перешептывание и пересвистывание возобновились. Я зацепилась за эти
занавески своей сумкой, а вдобавок еще запуталась в них волосами, так что
едва не вырвала из уха золотую сережку.
Но и это еще не все. Стараясь высвободиться, я ударилась правым коленом о
раковину, которая почему-то торчала у самого входа в маленькую, душную
комнатенку.
— Черт, — пробормотала я.
Крис Ринглер, мой телеоператор, уже дожидался меня в ободранном синем
кресле. Он сидел, скрестив на груди загорелые мускулистые руки, и вытянув
ноги. На нем была широкополая шляпа в духе
Индианы Джонс
, а также розовая
футболка с тем же
Добро пожаловать в Майами Бич!
между двумя пальмами.
— Привет, красавица, — сказал он, приподнимая шляпу. — Что,
больно?
Я механически кивнула и уставилась сначала на его футболку, потом на
футболку Вашира. Он расхохотался.
— Я закупил целую дюжину этих футболок для здешних парней. Думал, это
ускорит наши дела.
Я снова кивнула и уселась на такое же драное кресло, но желтого цвета.
— Я как раз собрался почитать
Взлет и падение третьего рейха
. Чтобы
как-то скрасить ожидание, — сказал Крис, указывая на толстенную книгу,
которая покоилась на старом бронзовом подносе, который, в свою очередь,
покоился на черном низком столике.
— Эту? — спросила я, приподнимая здоровую ногу и устраивая ее на
столике около этой самой книги.
— Снимите ногу! — прикрикнул на меня Вашир. — У нас так не
делают!
Я удивленно взглянула на него.
— Вашир, для начала не мешало бы убрать с прохода раковину. Я едва не
разбила колено.
— В арабском мире неприлично задирать ноги! Снимая ногу со столика, я
сказала:
— А на Западе неприлично шептаться и пересвистываться, когда входит
женщина!
— Вы находитесь на оккупированной территории!
— Неужели, — удивилась я. — А я думала, что попала в Майами
Бич.
Крис одним рывком поднялся из своего кресла и крепко обнял Вашира за худые
плечи.
— Слушай, дружище, в следующий раз я подарю тебе футболку с крокодилом,
идет?
Вашир перестал цепляться ко мне.
— Идет, — кивнул он. — Хотите зеленого чая?
— Пожалуй, сейчас не время для этого, — не унималась я. — Нам
бы не хотелось заставлять мистера Ахмеда ждать.
Вашир снова воззрился на меня.
— Мистер Ахмед сейчас очень занят. А вы будете пить зеленый чай, —
заявил он и исчез за коричневыми бисерными занавесками, ухитрившись не
въехать коленом в раковину.
— Нет, ты только посмотри, какие у них здесь порядочки! —
возмущенно воскликнула я.
— Так ты еще больше все испортишь, — спокойно сказал Крис, снова
плюхаясь в свое кресло. — Если ты будешь продолжать вести себя подобным
образом, то я успею прочитать здесь не только эти
Взлеты и падения
, но
даже весь Коран и полное собрание сочинений Шекспира в придачу! Боюсь, как
бы мне не пришлось встретиться вновь с моим сыном, когда он уже будет
заканчивать школу. А ведь теперь малышу только три годика...
— Сочувствую тебе, Крис. Но что до меня, то уж лучше иметь дело со
зрелыми людьми, чем брать интервью у этих недомерков.
— Ну, давай, давай, Мэгги, — проговорил он, вдруг становясь
серьезным. — Думаю, ты понимаешь, где находишься. Кроме того, война
довольно сексуальное занятие.
Выпрямившись, он поднял на животе футболку и продемонстрировал мне широкий
красный шрам. Я осторожно потрогала этот шрам.
— По крайней мере, ты остался жив, Ринглер, — сказала я. — А
рана зажила.
Он опустил футболку и снова откинулся в кресле. У него на глазах появились
слезы.
— Конечно, — кивнул он, — это всего лишь осколок... Валери
повезло гораздо меньше.
Появился Вашир с подносом, на котором стояли две чашки с зеленым чаем и тарелка с липкими конфетами.
— Мистер Ахмед сказал, что очень рад вашему приходу. Очень скоро вы его
увидите. Очень скоро.
Я даже не посмотрела в его сторону, притворившись, что занята записями в
своем блокноте, необходимыми мне для интервью. Вашир поставил поднос и
удалился.
Прошло ровно три с половиной часа. За это время каждый из нас успел выпить
не меньше, чем по четыре чашки зеленого чай, съесть с десяток липких конфет
и несколько раз посетить туалет. Выходя из маленькой приемной и возвращаясь
обратно, мы с величайшей осторожностью огибали проклятую раковину. Наконец
появился Вашир.
— Мистер Ахмед освободился. Пойдемте, пойдемте скорее. Он с вами
встретится.
Я с трудом справилась с искушением подразнить его. Мне так хотелось
помешкать, чтобы показать ему наше полное равнодушие к этому интервью.
Однако Крис вскочил весьма проворно, закинул на плечо ремень своей
операторской сумки, а на другое плечо поместил телекамеру. Я с трудом
отлепилась от кресла и отправилась за Крисом и Ваширом в главную приемную.
Дверь кабинета мистера Ахмеда была распахнута, а сам он вышел нам навстречу.
— Мисс Мэгги, — сказал он, — сегодня я сделаю для вас все,
что смогу. Все западные журналисты — мои очень хорошие друзья.
Пожав его руку, я заметила, что сегодня он особенно бледен, его лицо было
почти землистого цвета, а голос еще более хриплый, чем в нашу прошлую
встречу, когда он не переставая курил и кашлял.
Он жестом пригласил нас в свой прокуренный кабинет.
— Прошу вас, входите.
Крис поставил сумку и телекамеру на пол. Он был заметно смущен фотографиями,
которые украшали стены кабинета. На большинстве этих фотографий были сняты
двенадцати-тринадцатилетние мальчики, позирующие с ручными гранатометами и
автоматами Калашникова. Но самое тягостное впечатление оставляла фотография
как раз над столом мистера Ахмеда. На огромном снимке был запечатлен
перевернутый и искореженный взрывом автобус, вокруг которого прямо на дороге
лежали обгорелые человеческие тела. Снимок красноречиво демонстрировал то,
что здесь называли наиболее успешной акцией борцов из ООП за свободу и
независимость Палестины: пассажирский автобус был взорван террористами на
автостраде между Хайфой и Тель-Авивом.
— Вы с ним встретитесь, — сказал мистер Ахмед, пристально глядя на
меня.
— С кем? — не поняла я. Он кивнул на фотографию.
— Человек, который провел эту военную операцию, находится в той тюрьме.
— Черт бы его побрал, — проговорил Крис, сузив глаза.
Мистер Ахмед улыбнулся.
— Его брат ждет встречи с вами прямо сейчас.
— Где? — спросил Крис и снова посмотрел на ужасную фотографию.
— Он ждет вас в зале для коктейлей в аме
...Закладка в соц.сетях
