Жанр: Любовные романы
Новости любви
... Стало быть, мои дела были совсем плохи.
— Спасибо тебе, Эрик. У меня есть деньги. Однако он уже выудил из
кармана несколько центов.
— Вот, возьми. Вдруг тебе понадобится мелочь, — сказал он и вытер
ладонью губы.
Но в настоящий момент меня заботила судьба более крупных сумм. А именно,
моей зарплаты, которая оседала на счету в его банке в течение последних
нескольких лет. Впрочем, сейчас не время было с этим разбираться.
— Эрик, можно сказать тебе пару слов наедине? Он повернулся к Роне.
— Ты подождешь?
— Ага, — всхлипнула она.
— Ну, в чем дело, Мэгги? — спросил он, отводя меня подальше в
сторону.
Однако Рона находилась в прямой видимости.
— Эрик, мне очень жаль, что это произошло. Я чувствую себя ужасно.
— А что, по-твоему, произошло? — жестко поинтересовался он.
Я не очень-то поняла, о чем он спрашивает меня. Впрочем, можно было
догадаться.
— Я все понимаю, Эрик.
— Ну и что же вы понимаете, мисс Журналистка? Я покачала головой.
— Что же ты стоишь, как будто воды в рот набрала, — продолжал
он. — Давай, объясни мне, что именно ты понимаешь!
— Эрик, — начала я, — зачем ты все усложняешь?
— Ничего я не усложняю, — сказал он с усмешкой. — Я вообще не
знаю, о чем ты говоришь.
— Хорошо, Эрик, — сказала я, повернувшись, чтобы уйти. —
Давай забудем обо всем.
Он схватил меня за руку.
— Куда ты собираешься идти? Я вырвала у него руку.
— Домой. Это пока еще мой дом. Она еще не занялась его отделкой.
Он мрачно рассмеялся.
— Здесь не произошло ничего такого, Мэгги. И ты не должна чувствовать
себя ужасно. Просто у Роны не в порядке нервы, и она ничего не может с собой
поделать.
Рона подошла к нам чуть ближе.
— Что это значит, Эрик?
— Да, Эрик, — поддержала я ее, — что это значит? Он молча
смотрел то на одну из нас, то на другую.
— Я привлекательный мужчина и к тому же лакомый кусок. Женщины на меня
так и вешаются. Вот и все, что это значит.
— Кусок дерьма ты! — закричала Рона.
— Рона, — сухо сказал он, оборачиваясь, — ты не могла бы
выйти и оставить нас вдвоем хотя бы на пару минут?
— Не стоит, Эрик, — сказала я. — Лифт уже здесь, и на этот
раз я ухожу.
Двери лифта закрылись, отделяя меня от Эрика Орнстайна и Роны Пирс. Кабина
поплыла вниз, и сквозь окошко двери я успела увидеть, как Эрик нагнулся,
чтобы поднять мелочь, которую он, должно быть, выронил, когда крутил Роне
палец. Мимо моих глаз промелькнули и исчезли, уехав вверх, ее туфли на
шпильках. Здесь, в кабине лифта, Мэгги Саммерс почувствовала облегчение,
неожиданно узнав, что Эрик поступил с ней точно так же, как и она с ним. По
иронии судьбы именно Рона Пирс рассеяла все ее сомнения.
Родительница пожимает плечами, поворачивается и направляется к платяному
шкафу в моей спальне. Несколько раз глубоко вздохнув, она принимается
раскладывать мои вещи, сортируя по отдельности юбки, платья, блузки и
слаксы. Я пытаюсь как-то улестить ее и оттащить от своих вещей, однако это
бесполезно: она яростно сопротивляется. Неодобрительно щелкая языком, она
делает ревизию моим одежкам, которые рядами висят на плечиках в шкафу, а я
сижу на батарее около окна и размышляю, как мне убедить родительницу, что
мне абсолютно все равно, если мои вещи не рассортированы в строго
определенном порядке, в каком они хранятся с педантично вышитыми на вешалках
монограммами у моей сестры Клары в Шорт Хилл, что в штате Нью-Джерси.
— Проволочные плечики — еще одно объяснение, почему тебя постигла
неудача в замужестве. Почему ты не можешь быть, как Клара? Она такая умница,
так замечательно умеет устроить нормальную жизнь.
— Прошу тебя, мама.
— Никаких
прошу тебя
, — говорит она. — Это из того же ряда.
Именно поэтому такой приличный мужчина, как Эрик, был вынужден завести детей
с другой женщиной... Разве это плечики?
Меня почти не беспокоит ее ворчание и эта странная связь моего неудачного
замужества с проволочными плечиками для одежды.
Целую кучу таких проволочных плечиков она сваливает на пол около комода.
Оглядываясь на меня, она, без сомнения, ждет, что я поинтересуюсь, какое
отношение имеют эти самые плечики к нормальной семейной жизни. Мне ничего не
остается, как спросить ее об этом. Она вздыхает — на этот раз, кажется, с
облегчением.
— Существует определенный набор требований, которым должна следовать
каждая молодая женщина, — говорит она, открывая комод, и снова
неодобрительно щелкает языком. — Я старалась привить тебе полезные
привычки еще с пятнадцати лет. Эти привычки позволяют создать семейный уют
таким порядочным мужчинам, как твой Эрик, и мужчины чувствуют, что женаты на
нормальных женщинах.
Она делает паузу и вытряхивает из ящика на кровать мои лифчики и пояса.
— У таких женщин в гардеробе не бывает проволочных плечиков. Они
пользуются нормальными плечиками, специально надписанными, чтобы члены семьи
и знакомые видели, что они принадлежат людям, которые следуют определенным
принципам. Это так же естественно, как рожать детей. Хотя и в этом вопросе
нужно соблюдать определенные принципы.
Я отворачиваюсь от окна и перевожу взгляд на родительницу.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Что я хочу сказать? — переспрашивает она. — Я хочу сказать,
что женщины нашего круга не должны рожать в присутствии мужей, как это
делают другие. Мужчины сидят в родильном отделении и пялятся на то, как у их
жен все растягивается до размеров большой тарелки.
— А почему бы и нет? Ведь это так естественно.
— Ну конечно, естественно. Ты, конечно, очень умная. Но не понимаешь,
что ни один мужчина не захочет ложиться с женой после того, как он видел,
что у нее все растягивалось до размеров тарелки.
Иногда мне очень трудно уследить за ее логикой. Особенно если распространять
эту логику на семейные взаимоотношения самой родительницы.
— Разве отец сидел в родильном отделении, когда ты рожала нас? —
интересуюсь я.
— Конечно, нет! — восклицает она.
— Ну, не знаю... Тогда я действительно ничего не понимаю. Почему же ты
и отец... — бормочу я, но не могу сформулировать.
Родительница совершенно не обращает внимания на мои слова. Она выдвигает
другой ящик комода.
— Что тебе действительно необходимо, так это составить список вещей,
без которых не обойтись, когда нужно будет начинать семейную жизнь. Если,
конечно, это не слишком поздно — Она тщательно перетрясает и складывает мои
свитера. — У тебя порочные взгляды, Мэгги, — говорит она, — и
я очень сомневаюсь, что ты когда-нибудь найдешь порядочного мужчину, который
захочет жениться на тридцатичетырехлетней женщине, которая все еще не
научилась создавать уют и даже не стремится к этому.
Однако я уже не слушаю родительницу. Я размышляю о том, что единственное,
чего бы мне хотелось, — это чтобы Ави находился в родильном отделении и
держал меня за руку, когда я буду рожать нашего ребенка. Ему никогда и в
голову не придет думать о тарелке или о моих порочных взглядах. И, уж
конечно, о проволочных плечиках для одежды... Мне хочется объяснить
родительнице, что я с самого начала не выбрала себе мужчину, подобного Ави
Герцогу, потому что я слишком часто ошибаюсь и очень редко добиваюсь успеха.
Вместо этого я предлагаю ей попробовать приложить все вышеизложенные
принципы к себе самой.
— А ты? Ты ведь именно такая женщина, какой нужно быть?
— Стараюсь быть такой, — отвечает она самоуверенно.
— Тогда как ты объяснишь, что твоя собственная супружеская жизнь терпит
крушение, несмотря на подходящие плечики, педикюры и прочие маленькие
хитрости, о которых ты говорила?
— Я думаю, — говорит она, кусая губу, — что иногда этого
недостаточно.
Ни намека на то, что вот-вот должно произойти. Разве что приглушенный вздох.
Внезапно родительница падает на мою постель, и у нее начинается истерика. Я
бы солгала, если бы сказала, что не почувствовала себя виноватой в ее
слезах. Однако эти слезы вызваны не только моим нежеланием следовать ее
представлениям о нормальной жизни.
Прежде чем я успеваю что-то сказать, она уже поднимается и садится на
постели.
— У тебя даже нет ни одной матроски, Маргарита! — вдруг
спохватывается она.
— Я терпеть не могу морской стиль, — отвечаю я, совершенно сбитая
с толку.
— Матроски зеленые, желтые, синие... — бормочет она,
всхлипывая. — Ох, Маргарита! Я больше не могу этого вынести!
— Мама, — говорю я покорно, — пожалуйста, не плачь. Мы
составим подробный список всего, что мне необходимо для нормальной семейной
жизни. Я даже куплю матроски, обещаю тебе. И никогда не буду расширяться до
размеров тарелки...
— Нет, обязательно будешь, — всхлипывает она, — вот увидишь!
— Мама, если бы я знала, что эти простые вещи тебя так расстроят, я бы
никогда не держала проволочных вешалок и, напротив, непременно завела в
своем гардеробе матроски. Клянусь тебе, мама, я...
— О, Маргарита, восклицает родительница и вытаскивает из рукава своего
черного свитера белый носовой платок, ты такая дура. — Она громко
сморкается. — Если он меня бросит, я убью себя!
Я обнимаю ее и прижимаю к себе. Я чувствую ее слезы на моей щеке. Она снова
и снова повторяет, что не переживет, если он ее бросит. Женщина, которую я
обнимаю, моя мать. Она тридцать восемь лет своей жизни отдала тому, чтобы
соответствовать необходимым стандартам, которые должны были сделать ее
замужество счастливым. Разве это не удивительно, что нормальную женщину с
нормальными привычками успокаивает женщина, у которой нет ничего, кроме
порочных взглядов. Если отбросить всю чепуху, которая якобы вырывает между
нами непроходимую пропасть и делает нас такими разными, то не так уж трудно
понять, почему она страдает. Просто она любит человека, который мучает ее
всю жизнь, человека, который к тому же мой отец и мучает меня тоже.
Родительница высвобождается из моих объятий и начинает собирать шпильки,
которые выскочили у нее из шиньона и рассыпались по покрывалу. Когда ее
волосы распущены, она выглядит такой уязвимой, такой беззащитной. Около ее
покрасневших глаз намечаются симпатичные морщинки, а на губах еще остались
следы помады. Я могу представить себе, как она была красива, когда родитель
брал ее в жены много лет назад. И я одновременно радуюсь и огорчаюсь ее
неожиданной истерике, которая сблизила нас; как хорошо, что в этот момент с
нами не было Клары, отбывшей в отпуск со своим преданным мужем и любимыми
чадами.
— А ты помнишь, — вдруг спрашивает родительница, — когда тебе
было семь лет, я взяла тебя и Клару на морской праздник?
Я киваю. Я помню, как мы шли на праздник, и родительница нарядила нас в
разноцветные матроски. На головах у нас были белые соломенные шляпки с
синими лентами, которые развевались на ветру. В отеле
Плаза
нас усадили за
угловой столик и мы старались не показывать пальцами на разряженных людей,
которые проходили мимо нас.
— Неприлично показывать пальцем, — учила нас родительница. —
Нужно сделать вот так... — И она демонстрировала нам, как следует
неопределенным жестом указывать в интересующем нас направлении.
Мы хихикали, передразнивая родительницу и ее вежливые манеры, и показывали
на каждого мало-мальски Интересного человека, который проходил мимо нас. Мы
пинали друг друга под столом, обмениваясь восторженными впечатлениями от
развернувшегося перед нами праздничного представления. Я помню также, как
родительница учила нас жевать не торопясь, не шмыгать носом.
— Будьте так добры, ведите себя прилично, леди, — говорила она.
— Пожалуйста, дыши носом, Маргарита, — просила она, когда я
издавала хрюканье по причине острого насморка.
Я помню, как родительница деликатно вытирала уголки рта салфеткой и
краснела, когда мы с Кларой утирались ладонью. Я очень хорошо помню все эти
морские праздники еще с пяти лет. А Кларе тогда было семь...
В моей памяти как-то не отложилось, что родитель тоже присутствовал на этом
общесемейном празднике, хотя, конечно, задним числом я могла себе это
представить. Один из праздников ярче других запал мне в память, и, насколько
я помнила, родитель на нем так и не появился и не разделил нашей детской
радости от подарков, которые мы получали в конце торжества, —
шоколадные яйца, завернутые в яркую фольгу и уложенные, словно в гнездышки,
в желтые корзиночки на бумажную зеленую траву.
— Я помню один праздник, на котором отца не было. Кажется, мне тогда
было семь лет?
— Да, он тогда так и не появился, — задумчиво говорит
родительница. — Мы его ждали, ждали, а потом я заказала омлет для тебя
и для Клары, а себе — яйца-кокот.
— Да, помню, говорю я. — В тот день Клара только один раз
попробовала омлет и тут же выплюнула на красивую розовую скатерть.
Родительница морщится от моего натуралистичного воспоминания о том, как наша
бедняжка Клара заболела на этом злополучном празднике.
— А ты начала плакать, — продолжает она, — потому что
распорядитель забыл подойти к нашему столу, чтобы вручить тебе корзиночку с
шоколадом.
Вот это я особенно хорошо помню. Это было для меня настоящей драмой: все
дети получили эти прелестные желтые корзиночки с шоколадом, одну меня
позабыли. Может быть, только теперь я сообразила, что здесь не было никакого
злого умысла, просто распорядитель не мог подойти к столу, за которым
девочку Клару рвало прямо на скатерть.
— Я старалась выглядеть веселой и счастливой, — говорит
родительница, промакивая покрасневшие глаза белым носовым платком. —
Чтобы выручить Клару из неприятного положения, я повязала салфетку поверх ее
запачканного платья, а тебе пообещала шоколад, когда придем домой... Ты
помнишь, что случилось после?
Я закрываю глаза и мысленно представляю происшедшее: родительница поспешно
выводит Клару, подвязанную салфеткой, а также маленькую Маргариту,
обделенную подарками.
— Да, — киваю я, — мы пришли домой и уложили Клару в постель.
Я помню, как сидела в большом кресле у Клары в комнате. Ты разрешила нам
смотреть телевизор.
Родительница протяжно вздыхает. И тут я припоминаю все остальное. Это
произошло после того, как родительница измерила Кларе температуру, положила
на ее горячий лоб холодный влажный платок, подарила мне пять шоколадных яиц,
обернутых в разноцветную фольгу, усадила меня в кресло в комнате у Клары,
включила телевизор, чтобы две се дочки посмотрели веселое кукольное
представление, нежно поцеловала меня и Клару, а потом... Потом, не сказав
никому ни слова, родительница отправилась к себе в спальню, заперла дверь
и...
— Я проглотила восемнадцать таблеток снотворного, — спокойно
говорит она.
Я бледнею, несмотря на то, что где-то на дне моей души сохранилось
воспоминание об этом происшествии. Однако совсем другое дело — услышать
теперь об этом из ее уст. Это ужасно. Все эти годы я жестоко мучилась
смутными догадками о том, что случилось, и, наверное, все сильно
преувеличивала.
— Ваш отец провел этот день с другой женщиной. Он встречался с ней к
тому моменту уже целых семь месяцев.
— Но почему же ты решила убить себя именно в тот день?
— Потому что, — спокойно отвечает она, — в то утро он
попросил у меня развода.
— И ты ждала весь день? Я не понимаю... Чтобы осмыслить подобные
ситуации, нужно до тонкости разобраться в самых незначительных и смутных
мотивах происшедшего. Только тогда можно понять, почему все случилось так, а
не иначе.
— В то утро я сказала ему, что, если он не придет на праздник, я пойму,
что он действительно хочет развестись. Вот он и не пришел.
— Боже мой, мама, — плачу я, — а что, если бы он попал тогда
в автокатастрофу? Он мог не появиться на празднике по тысяче других причин,
а вовсе не потому, что решил окончательно с тобой развестись. Что же тогда?
Ты совершила бы этот ужасный поступок вообще без всякой причины!
— Нет, — твердо говорит она. — Я знала наверняка. Я не могла
представить себе, как я останусь одна с двумя маленькими детьми. Кроме того,
мне казалось, что будет лучше, если я освобожу его от себя.
— Неужели было бы лучше, если мы с Кларой стали бы жить с отцом и с той
идиоткой? — раздраженно восклицаю я.
— Она была совсем не идиотка, — спокойно говорит родительница, Она
была медицинской сестрой.
Я бледнею еще сильнее, Она еще и защищает отца! Защищает ею выбор — ту
идиотку, которая могла бы быть нашей мачехой!..
В тот день отец все-таки пришел домой поздно ночью и обнаружил, что дверь в
спальню заперта. Он начал стучать и звать родительницу, пока из дальней
комнаты не прибежала Джонези и они вдвоем не выбили дверь.
— Кажется, я уже совершенно отключилась, — не поминает
родительница. — Позднее Джонези рассказала, как все происходило. Она
бросилась прикладывать к моей голове холодный компресс. Бедняжка Джонези,
как будто этот компресс мог мне помочь!. Тогда отец вызвал
скорую
, и
первое, что я потом увидела — это бело-зеленые стены больничной палаты, куда
меня поместили после промывания желудка. Из окна палаты открывался
замечательный вид на Ист Ривер. На реке было полным-полно лодок, а вокруг
главного больничного корпуса был разбит прелестный маленький парк.
У нее явно что-то не в порядке с головой. Может быть, она слегка помешалась
с тех пор. Причин для этого было вполне достаточно.
— Когда я проснулась, — говорит родительница, — отец сидел справа от меня на постели.
— После того как едва не случилось несчастье, ваши отношения
улучшились?
— Он сказал, что я сама во всем виновата. Что это я довела его до
этого. А теперь, после того как я пыталась переложить на него всю
ответственность, вообще оттолкнула его от себя.
Я едва не лопаюсь от возмущения.
— И ты с ним согласилась?
Родительница медленно кивает и беспомощно машет носовым платком. Я почти
захлебываюсь от злости:
— Послушай, мама! Ты ни в чем не виновата перед отцом. А он — просто
эгоистичный сукин сын!
— Не смей говорить о нем в таком тоне! — говорит она, и ее губы
начинают дрожать.
— Ради бога, — мягко говорю я, — ну почему ты все время его
защищаешь?
— А что я должна, по-твоему, делать? Порвать с ним и остаться одна — в
моем-то возрасте?
Я молчу.
— Вот видишь, — говорит она, довольная, что оказалась
права. — Не так-то легко решиться на такое, когда у тебя больше ничего
нет. Ведь моя карьера — это мое замужество...
— Но ведь самое трудное уже позади, — говорю я, усаживаясь около
нее. — Теперь, когда дети выросли, все стало гораздо проще. Тебе ни о
ком не надо заботиться, кроме как о себе самой. Материально ты обеспечена.
Зачем мучиться, если без него тебе могло бы быть лучше?
Однако, кажется, она совсем меня не слушает. Ее мысли витают где-то далеко.
— Он был твоим любовником, разве нет? — вдруг спрашивает она.
— Ты о ком, мама?
— Тот человек, который погиб в Бейруте, он был твоим любовником?
В том, что наш разговор ни с того ни с сего переключается на Джоя, есть что-
то забавное. От обсуждения идиотизма нашей жизни мы переходим к идиотизму
смерти.
— Нет, мама, он не был моим любовником. Он был просто моим другом.
И зачем это я только сказала
просто другом
? Можно подумать, что иметь
любовника — это лучше, чем иметь любящего друга. Разве я совершенно
исключаю, что можно спать с другом? Разве в мое обыкновение входит спать с
врагами?
— Джой был голубым, мама. У него был любовник — танцовщик из театра
американского балета.
Она молчит, наблюдая, как я перебираю стопку колготок, пока не нахожу серые,
подходящие к моему серому мохеровому свитеру, который я собираюсь надеть к
ужину с Грэйсоном, Эллиотом и Куинси.
— Надо думать, тот израильский генерал тоже голубой? иронически
замечает она.
— Нет, мама, — спокойно говорю я. — Он мой любовник. — Я
делаю паузу. — А еще он мой друг, — добавляю я.
Она кивает. Некоторое время мои слова существуют на положении непреложной
истины. Я даже успеваю надеть серые колготки и подойти к шкафу, чтобы
достать свитер.
— И почему это все израильтяне носят эти ужасные рубашки с короткими
рукавами и не надевают галстуков, даже когда выступают в кнессете?
Она, по-видимому, насмотрелась по телевизору как израильские официальные
лица снуют по израильскому парламенту в рубашках с короткими рукавами и без
галстуков, и сделала умозаключение, что это их обычная форма одежды.
— Израиль — такая страна, где на формальности не обращают большого
внимания. Главное там — практичность. Кроме того, там довольно жарко.
— Я была удивлена, — продолжает родительница, — когда была в
Израиле и увидела, что там все танцуют пасодобль. И еще меня потрясло, что
там после еды все мужчины начинают ковырять в зубах. Он тоже танцует
пасодобль?
— Только с зубочисткой во рту, — отвечаю я, разыскивая в шкафу мои
серые туфли.
Следующее ее замечание сражает меня наповал. Я как раз вытаскиваю туфли из-
под груды обувных коробок.
— Он, надо полагать, женат?
Я медленно выпрямляюсь, подхожу к кровати и, садясь рядом с родительницей,
беру ее за руку.
— Тебе не удастся разрушить и это. Это нечто совсем другое.
— Ничего я не собираюсь разрушать, — возражает она. — Просто
я спросила, женат он или нет. Судя по твоей реакции, он женат.
— Я знаю, что это звучит банально, но долгие годы его брак был простой
формальностью, одной видимостью... И он — очень достойный человек, мама. Он
тот, кто...
— Он тот, кто пляшет пасодобль с зубочисткой во рту и намерен
развестись, — перебивает она.
— Тебе не удастся это разрушить, — спокойно повторяю я. — А
теперь хватит об этом.
И она действительно умолкает и смотрит, как я расчесываю волосы.
— Мэгги, — вдруг спрашивает она, — ты его любишь? Только я
имею в виду настоящую любовь, когда от одного его прикосновения у тебя
захватывает дух, а когда ты видишь его в самой обыденной ситуации, твои
глаза наполняются слезами умиления. Скажи, ты падаешь к нему в объятия без
размышлений и забываешь обо всем на свете, если он рядом?
Я медленно поворачиваюсь и недоверчиво смотрю на родительницу. Внезапно я
чувствую желание прижаться к ее щеке и все ей рассказать. Она — моя мать.
Она та, которую я знаю всю свою жизнь и которая вызывает у меня столько
противоречивых чувств. Но и это еще не все. Я чувствую дрожь, когда вдруг
понимаю, что мы — одна плоть, и не только в буквальном смысле. Я ее дочь, не
только потому что у меня ее зеленые глаза, черные волосы и высокие скулы.
Страсть одной и той же природы — вот, что нас связывает в это мгновение. И я
наконец понимаю, почему она пыталась умереть в тот воскресный праздничный
день. Это не имеет ничего общего со страхом остаться одной с двумя детьми на
руках. Мой родитель, которого я нахожу жестоким, отталкивающим фатом, он и
есть объект страсти моей матери. Здесь терпят крах все ее теории насчет
душевных качеств, внешности и характера мужчины. Это нужно чувствовать
кожей, и вся трагедия таких женщин, как моя родительница, заключается в том,
что они даже не осознают, какая всепоглощающая страсть ими владеет.
— Любишь ли ты его так, как я описала, Маргарита? — нежно
спрашивает она.
— Да, — твер
...Закладка в соц.сетях
