Жанр: Любовные романы
Новости любви
...риканском колониальном отеле.
— А как мы его узнаем? — спросила я.
— Он маленький и смуглый. Его зовут Рашид, — ответил мистер Ахмед.
Я посмотрела на Криса.
— Прекрасно.
Ринглер улыбнулся и завозился с кассетой.
— Дерьмо собачье, — тихо сказал он.
Мистер Ахмед поднялся и вышел из-за стола, словно собираясь проводить нас до
двери. Но в этот момент его забил неукротимый кашель. Он только рукой
замахал.
— Пожалуйста, пришлите мне копию этого интервью, — просипел он.
— Я лично об этом позабочусь, мистер Ахмед, — сказала я. — И
огромное вам спасибо.
— Маленький, смуглый. Его имя Рашид, — пробормотала я, ни к кому
конкретно не обращаясь.
Крис вышел следом за мной в приемную. Здесь прохлаждались все те же бравые
ребята в невероятно узких джинсах и с хищным блеском в глазах. Они снова
зашептались и стали пересвистываться, увидев меня. Вдруг я остановилась и,
подняв ногу, направила носок моей туфли прямо в их физиономии. Криса чуть не
хватил удар.
— Ты с ума сошла! — заревел он. — Это же не фильм ужасов!
Мы миновали аллею и вышли на узкую дорогу, которая вела к американскому
колониальному отелю, который, кстати сказать, представлял собой любопытное
архитектурное произведение, а во время войны за независимость 1948 года был
штаб-квартирой английских войск. Теперь здесь главным образом проходили
разного рода саммиты между палестинцами и арабами, приезжающими в Восточный
Иерусалим. Фойе было обставлено марокканскими кожаными креслами, тяжелыми и
округлыми дубовыми столами, а потолок украшали бело-голубые изразцы. Пройдя
через несколько белых оштукатуренных арок, мы подошли к стойке портье, а
потом спустились по трем ступенькам в зал для коктейлей. Крис держался по
правую руку от меня. Мы вместе вошли в тускло освещенное помещение. Здесь
было довольно-таки трудно кого бы то ни было найти. Но наш человек оказался
тут как тут и, по-видимому, был один. Сделав Крису знак подождать, я
направилась к нему.
— Здравствуйте, — сказала я, протягивая ему руку. — Я Мэгги
Саммерс. Мы можем поговорить здесь?
Он вежливо поднялся и воровато покосился по сторонам.
— Нет, не здесь. Я кое-кого жду.
Мне это начало надоедать. Во-первых, у меня болело ушибленное колено. Во-
вторых, я была раздражена этими наглыми молодчиками в редакции, которые
перешептывались и пересвистывались при моем появлении. В-третьих, мне не
терпелось отправиться с Ави на Мертвое море, где мы должны были провести
четыре волшебных дня. И наконец, в-четвертых, мне показалось невыносимым
снова слушать бессмысленные демагогические разглагольствования и
рассматривать ужасные фотографии мертвых тел и покалеченных детей — все эти
подвиги во имя свободы и независимости... Словом, как бы там ни было, я
начала ворчать и возмущаться.
— Послушайте, я не понимаю, здесь или нет, какая разница?
— Дело в том, — ответил человек, и его левый глаз начал нервно
подергиваться, — что у меня другие инструкции. Должен еще кое-кто
подойти.
Я была готова лопнуть от злости. Ай-би-эн заверяли, что эксклюзивное
интервью состоится не только с человеком, который сидит в тюрьме, но и с его
братом. Все это было оговорено и утверждено в соответствующих инстанциях с
израильскими официальными лицами, а также с палестинскими лидерами, в
частности, с мистером Ахмедом. Я не могла понять, в чем дело, и поэтому
продолжала допытываться у моего собеседника:
— А этот, о ком вы говорите, он говорит по-английски?
Мужчина явно был в замешательстве.
— Разве для вас это имеет значение?
— Для меня это имеет очень большое значение, — нетерпеливо сказала
я. — Я хочу быть первой американкой, которой удастся это сделать.
Он слегка улыбнулся.
— Что мне нравится в американских женщинах — это их агрессивность и
напористость. Это по мне.
— Послушайте, — сказала я, бросая взгляд на Криса, который
прислонился к стойке бара, — я должна успеть это сделать, пока не
стемнело.
— Вот как, — сказал он, трогая пальцами свой ус, — а разве
вечером этого нельзя сделать?
Я уже начала задыхаться.
— Нет, нельзя! — сказала я, показывая на Ринглера. — Ему
нужен свет, иначе он не сможет снимать.
На лице человека отразился ужас.
— Так вы хотите это снимать?! — прошептал он.
Я поправила рукой волосы и изо всех сил старалась сохранять спокойствие.
— Послушайте, это моя работа, я должна ее сделать. Мне это нужно не
больше, чем вам. Поэтому не будем зря тратить время. Да или нет? Мы начинаем
прямо сейчас, или я немедленно ухожу. И я скажу где надо, что вы нарушили
свое обещание, что ваше слово ничего не стоит...
— Нет, нет, никогда! Я не стану этого делать!
— Крис, — позвала я, — подойди, пожалуйста, сюда!
Крис неторопливо приблизился.
— В чем дело?
— Наш друг не хочет держать своего обещания. Он отказывается, чтобы мы
его снимали. Что будем делать?
— Прошу вас, — воскликнул человек, покрываясь густой
испариной, — я не хочу никаких неприятностей. Обещаю вам, вечером мы
сделаем это, но только за деньги и без съемки.
Он полез в карман и вытащил несколько скомканных купюр.
Крис положил мне руку на плечо и пробормотал:
— Погоди, Мэгги. Мне кажется...
— Нет, Крис, — не унималась я, — никаких погоди! — Я
ткнула пальцем в лицо человека, которого уже трясло как в лихорадке, и
продолжала со злостью:
— Мне не нужны ваши деньги. Если вы забыли, о чем мы с вами
договаривались, то я вам это напомню, Рашид!
— Рашид? — повторил он. — Какой Рашид?
В этот самый момент к нему подошла черноволосая женщина. У нее были туфли на
высоченных каблуках. Она взяла под руку моего маленького и смуглого
собеседника, который, однако, не хотел отзываться на имя Рашид.
— Мустафа, — обратилась она к нему развязным тоном, — как
насчет того, чтобы немного поразвлечься?
— Ох, Крис... — пробормотала я, падая в кресло. — Я
совершенно потеряла голову!
Но он меня не слушал. Он хохотал так, что едва не валился с ног. Не успела я
прийти в себя, как другой маленький и смуглый человек положил мне руку на
плечо и сказал:
— Я — Рашид.
Он был похож скорее на Джорджа Гамильтона, чем на какого-то Рашида. На нем
был синий блайзер, серые брюки, голубая рубашка с расстегнутым воротником. У
него были чрезвычайно густые и курчавые черные волосы и исключительно белые
зубы. Такая внешность могла бы, пожалуй, приносить ему сто тысяч дохода в
год, если бы он избрал карьеру в Голливуде, снимаясь в роликах,
рекламирующих зубную пасту, а не растрачивал себя по пустякам в этой самой
ООП.
— Значит, мы не увидимся сегодня вечером? — шепнул мне Мустафа,
воспользовавшись моментом, пока его приятельница вышла из зала.
— Нет, Мустафа, — устало ответила я. — Разве что вы взорвете
какой-нибудь автобус.
Рашид показался мне типичным представителем эдаких конфетных террористов,
которых специально муштруют для телевидения, чтобы тронуть сердца
телезрительниц во всемирном масштабе. Он вытащил тяжелый серебряный
портсигар, достал сигарету и закурил, щелкнув увесистой золотой зажигалкой.
Его наглые голубые глаза с тяжелыми веками пристально меня изучали. От него
требовалось одно: в точности исполнить пожелания Ай-би-эн.
— Вот что, Рашид, — начала объяснять я. — Ай-би-эн хочет,
чтобы мы сняли настоящего борца за свободу. Человека, который действительно
сражается, а не упражняется в риторике, словно на филфаке университета.
Рашид обольстительно улыбнулся, как бы давая понять, что уже одно то, что он
так великолепно одет и сверкает изумительными зубами, должно убедить меня в
том, что передо мной не обычный экземпляр и что речь идет не о стандартном
наборе душещипательных сцен для телезрителей, охочих до кровавых зрелищ, за
которыми высунув языки гоняются западные журналисты.
— Теперь послушайте меня, — сказал он на безупречном
английском. — Вы делаете интервью с моим братом. Только благодаря мне
он согласился говорить с вами. Я разрешил ему это. Если сейчас вы передумали
разговаривать со мной, хотя вы убеждали нас, что это нужно вам для вашего
репортажа, ничего страшного. Просто скажите, что передумали.
— Не совсем так, Рашид. Вот что я хочу объяснить, — сказала я,
потянувшись и взяв его холеную руку, — мне нужен человек, руки которого
действительно в крови. Человек, который действительно работает для
революции, а не занимается болтовней.
Рашид молчал.
— Другими словами, мне нужен человек, который убивал ради идеи — как
ваш брат. Вот почему, к сожалению, у нас сегодня вряд ли что получится с
вами.
— Зачем ходить вокруг да около, Саммерс, — саркастически заметил
Крис, сдвигая на лоб свою широкополую
Индиану Джонс
, — почему бы не
поговорить начистоту?
Мы вышли на улицу. Пронзительно светило солнце. Мы брели по грязной мостовой
по дороге, ведущей к старому городу, и Рашид рассказывал нам о своей жизни.
— Я вступил в Ашбаль, палестинскую молодежную организацию, когда мне
было четырнадцать. Там меня научили обращаться с ручным гранатометом. Я был
мальчиком-гранатометчиком.
Крис бросил на меня многозначительный взгляд. Он разбирается в таких вещах.
Ему хорошо известно о мальчиках, которых бросают на передний край с
гранатометами, чтобы они палили в любую движущуюся цель, какая только
обнаружится в радиусе одной мили. Такой целью оказался Валери...
— А что чувствуют родители, дети которых занимаются этим делом?
— Они готовы пожертвовать даже своими детьми, если это нужно для
освобождения родины.
Мы нашли пустую скамейку неподалеку от
Стены Плача
. Рядом с нами на траве
расположилась группа французских туристов.
— И чем же вы занимаетесь теперь, Рашид? — спросила я.
— Я преподаю химию в Рамаллахе на Западном берегу, — отвечает он,
подставляя лицо солнечным лучам.
— Вы говорите — химию? — спросила я, чувствуя тошноту.
Он улыбнулся.
— Я учу ребятишек, как получать нитроглицерин.
— А зачем он нужен?
Мое сердце едва не выскакивает из груди.
— Для детонаторов, — терпеливо объясняет он. — Мои ученики
могут взорвать дом, несколько автомобилей или даже целое военное поселение.
— Или, например, пассажирский автобус где-нибудь между Хайфой и Тель-
Авивом, — мягко добавляет Крис. — Правильно, Рашид?
Тот пожал плечами и снова подставил лицо солнечным лучам.
— Значит, это правда, — настаиваю я. — Вы изготовляете
взрывчатые вещества?
Он даже не шевельнулся. Когда он заговорил, казалось, его губы лениво
вздрагивают, нехотя выпуская слова.
— Вообще-то, я просто сижу и греюсь на солнышке. Меня не уличили ни в
чем преступном. Почему же вы пытаетесь это сделать?
— Я вас не обвиняю, Рашид. Я просто удивляюсь тому, что вы...
— Что я изготовляю взрывчатые вещества, которые уничтожают
автобусы? — доканчивает он за меня.
Он вперил в меня немигающий взгляд. Его губы сложились в жесткую линию. Я
почувствовала головную боль.
— Так вы это сделали? — спросила я едва слышно. И вместо ответа
получила только улыбку.
— Передайте привет моему брату, — сказал он, вставая.
Он удаляется ленивой походочкой, но вдруг останавливается и, подняв вверх сжатый кулак, восклицает:
— Революция или смерть!
Иерусалимская тюрьма представляла собой несколько одноэтажных каменных
зданий, окруженных довольно высокой оградой. Здесь располагалось центральное
полицейское управление, где содержались преступники, как военные, так и
уголовные, в ожидании судебного приговора.
Максуд, брат Рашида, сидел в одной из небольших комнаток для свиданий.
Наручники на его руках были защелкнуты не за спиной, а впереди — так, чтобы
он мог курить во время интервью. Крис снимал, а Максуд, почти не слушая моих
вопросов, сыпал банальными революционными фразами.
— Израильтяне убивают наших детей.
— Ваш брат передавал вам взрывчатку для взрыва автобуса?
— Нас не заставят прекратить борьбу за освобождение Палестины.
— Вам не кажется несправедливым то, что вы находитесь в заключении, а
ваши лидеры ведут шикарную жизнь, владея виллами на Ривьере?
— Марксизм — вот наше оружие.
— Нельзя ли найти мирное решение конфликта?
— Мы готовы умереть за нашу родину. Мы будем бороться до тех пор, пока
не изгоним оккупантов с нашей земли.
— У вас есть какая-то надежда, что вас освободят? Только после этого
вопроса он перестал сыпать революционными лозунгами и посмотрел прямо в
объектив.
— Да, — сказал он, отчетливо выговаривая каждую букву, —
израильтяне говорят, что меня освободят, если будет достигнута
договоренность с противоположной стороной.
Максуда увели обратно в камеру, а Крис и я обменялись печальными взглядами.
— Он производит устрашающее впечатление, — сказала я после
минутного молчания.
— Он ничуть не хуже его брата, который гуляет на свободе, —
ответил Крис, укладывая аппаратуру.
Мы вернулись в студию и остаток дня занимались тем, что монтировали
материал. Ринглер образно назвал наш репортаж —
несколько минут в
преисподней
. В шесть тридцать вечера я наконец приехала в отель
Царь
Давид
. Ави дожидался меня на веранде, сидя под пестрым желто-зеленым
зонтиком за крайним столиком.
На веранде было полным-полно туристов. На женщинах были соломенные шляпки с
широкими полями, узкие юбки и цветастые блузки навыпуск. Они крепко держали
за руки своих маленьких детей, чтобы те, любуясь открывавшимся с веранды
видом, не вывалились за парапет. Все мужчины выглядели как-то неряшливо. Они
были заняты тем, что присматривали за вещами или суетились с фотоаппаратами,
чтобы увековечить свои семейства на фоне знаменитого отеля. Я прошла сквозь
это столпотворение и, улыбнувшись скрипачам, которые развлекали публику
музыкой, упала в объятия Ави.
— Что случилось? — спросил он. — Ты ужасно выглядишь.
Я села и, отбрасывая с шеи влажные от пота волосы, попыталась улыбнуться.
— Можно я расскажу тебе о моем сегодняшнем дне?
Он кивнул.
— Значит так. Сначала я ушибла колено об эту проклятую раковину в
редакции
Аль Хогг
, где компания наглых молодчиков, пялясь на меня,
перешептывалась и пересвистывалась. Три часа мы парились, дожидаясь, пока
нас примет мистер Ахмед. Потом мы с Ринглером отправились в американский
колониальный отель, чтобы встретиться с маленьким смуглым человеком по имени
Рашид. Только сначала я обозналась и приняла за Рашида какого-то Мустафу,
который, в свою очередь, принял меня за проститутку. Еще два часа мы провели
в израильской тюрьме, где другой человек долго объяснял нам, почему ему
хочется вас убивать. Ну а потом мы, как обычно, возились с монтажом
отснятого материала, чтобы сделать наш семиминутный репортаж короче на
тридцать секунд.
Когда Ави взял меня за руку, его глаза заискрились.
— Было время, когда мне казалось, что без переводчика мне ни за что не
понять, о чем ты толкуешь. Но теперь меня беспокоит другое: я очень хорошо
понял, что с тобой сегодня приключилось.
— Пойдем, — внезапно сказала я. — Давай отправимся прямо
сейчас и постараемся забыть обо всем.
Ави шел следом за мной, и я почувствовала, как он нежно похлопал меня
немного пониже спины.
— Только один вопрос, — прошептал он. — Сколько Мустафа
обещал заплатить тебе?
Уже стемнело. Ави вел автомобиль по пыльной дороге, по обеим сторонам
которой тянулись скалы и бесплодные поля. Справа от нас осталась Масада, а
прямо по курсу был Содом. В воздухе разлился крепкий запах водорослей,
принесенный ветром со стороны Мертвого моря. Вокруг была абсолютная тишина,
только иногда по днищу машины щелкал камешек.
— Все замерло, — заметил Ави. — Никакого движения вокруг.
— Ты уже соскучился?
Он бросил на меня короткий взгляд и свернул на шоссе, которое бежало мимо
израильской военной базы, единственным отличительным знаком которой был
потрепанный бело-голубой флаг, вяло поникший на верхушке ободранного
флагштока. Мы проехали мимо заграждения из колючей проволоки, Ави сбавил
скорость и выехал на эстакаду, ведущую к отелю.
— Надеюсь, что мы оба немного поскучаем, — сказал он, поцеловав
меня в кончик носа. — Это как раз то, что нам нужно.
Поздно ночью мы сидели на балконе и любовались Мертвым морем. Лучи
прожекторов со стороны Аммана поблескивали на сгустках соли, которые плавали
на поверхности моря и казались небольшими льдинами, то опускавшимися, то
поднимавшимися над водой. Я положила ноги на парапет, а головой прислонилась
к голому плечу Ави.
— Расскажи мне о Рут, — спокойно попросила я. — Ты расстроен
тем, что все кончено?
Он посмотрел вдаль и, слегка улыбаясь, сказал:
— Удивительное дело. Иногда я предвижу совершенно точно, что ты
собираешься сделать или спросить. А ведь ты самая непредсказуемая из всех
женщин, которых я встречал. Вот и теперь я был уверен, что ты задашь этот
вопрос.
— Тебе неприятно, что я об этом спрашиваю? — спросила я,
приподнимая голову с его плеча.
— Не совсем так, — осторожно ответил он. — Ведь и мне хочется
знать все о каждом человеке, который был в твоей жизни. — Он
улыбнулся. — Только я не американец и не такой прямолинейный, как ты.
— Мое прошлое — совсем другое дело, — сказала я, вставая.
Легкий ветерок треплет мое белое шелковое платье.
— Тебе так кажется, — сказал Ави. — Просто ты уверена в своих
чувствах и не очень доверяешь моим.
Мне стало не по себе оттого, что он так хорошо меня понимает.
— Так ты расстроен тем, что у вас с Рут все кончилось? — повторила
я.
Его взгляд был нежен.
— Мэгги, я никогда не любил женщин так, как полюбил тебя. И больше
никогда так не полюблю. Мы собираемся провести вместе оставшуюся жизнь,
потому что я, вероятно, единственный мужчина, который может сделать тебя
счастливой. Я даже в этом убежден.
Я слушала и боялась пошевелиться. Я ждала, что после этого он произнесет что-
нибудь вроде
однако
или
но с другой стороны
, — словом, что-нибудь
такое, за чем обычно следует опровержение всего выше сказанного.
— Не будь такой недоверчивой, — нежно сказал он. — Здесь нет
никакого подвоха. Так оно и есть на самом деле.
— Расскажи мне о ней. Я хочу знать все.
— Иди ко мне поближе, и я тебе расскажу. Но только это не очень-то
интересная история.
Я снова присела к нему, положила голову на его плечо и несколько раз глубоко
вздохнула.
— Мы с тобой вместе совсем недолго, — сказал он, гладя мои
волосы. — Что такое несколько недель и несколько встреч по сравнению с
целой жизнью. Но я чувствую всю тебя. Потому что между нами кое-что
есть... — Он помолчал. — Между Рут и мной никогда не было ничего
подобного.
— Никогда?
— Я был женат на ней почти пятнадцать лет, и было бы неправдой сказать,
что я вообще никогда ничего к ней не чувствовал. Конечно, какие-то чувства у
меня были.
— А именно? — беспокойно шевельнулась я.
— Такой близости, как у нас с тобой, у меня с ней не было. Но теперь я
чувствую что-то вроде потери. Я потерял что-то очень знакомое. Хотя,
конечно, это не такая уж большая потеря.
— А ты рад, что у нее появился другой?
— Рад — не совсем то слово.
— Ты ревнуешь? — спросила я, затаив дыхание. Губы Ави сжались, а
глаза сузились. Он словно тщательно взвешивал слова, которые собирался
сказать.
— Я чувствую, что меня предали, — наконец сказал он.
То, что он сказал, было ужасно, невероятно. Мужчина, которого я любила и
который, по его словам, любил меня больше всего на свете, был ханжой.
— Как ты можешь так говорить? — вскричала я, вскакивая. — Как
ты можешь чувствовать себя преданным?
— А как ты можешь быть такой глупой? — спокойно спросил он.
— Глупой? — закричала я. — Ты называешь меня глупой?! Ты,
который только что сказал самую дурацкую и бессмысленную вещь на свете!
Меня бесило то, что мои слова нисколько не расстраивали его.
— Ты, должно быть, позабыла одну простую вещь — ты любишь не
американца, а израильтянина.
В том, что он сказал, была частица истины. Ведь он действительно не жил, как
я, в нашем псевдоцивилизованном мире, где бывшие мужья и жены вежливо
чмокают друг друга в щечку, когда встречаются за партией в теннис или за
картами. Он ничего общего не имел с теми супругами, которые стараются
выглядеть естественными и непринужденными, встречаясь на вечеринке у общих
знакомых, после того, как покончено со всеми неприятностями развода, детишек
пользуют психологи-психотерапевты, а новое бракосочетание успело отшуметь со
всей возможной простотой и благопристойностью.
— Почему ты думаешь, что американцы чем-то отличаются? — сквозь
зубы поинтересовалась я. — Может быть, мы даже чуть-чуть
цивилизованнее, чем вы.
— Глупости, — сказал Ави, потянувшись, чтобы взять меня за
руку, — какая может быть цивилизованность в том, что касается любви и
страсти?
— Может быть, и так. Однако ты даже мысли допустить не можешь, что Рут
позволено встречаться с другим мужчиной.
— Очень даже могу, — осторожно ответил он. — Если она это
делает, тут нет никакой цивилизованности. Какая цивилизованность в том, что
моя жена спит с чужим мужчиной?
— Но ведь ты со мной спал! — воскликнула я, отодвигаясь от него.
— Это совсем другое дело, — просто ответил он. — Я с тобой
никогда не спал. Я тебя люблю. Кроме того, мужчина и женщина по-разному
смотрят на вещи.
Я была в ярости. Мне хотелось немедленно броситься паковать свои чемоданы и
бежать прочь. Мне хотелось колотить Ави до тех пор, пока он не поймет
значения слова
цивилизованность
.
— Успокойся, — сказал он и достал одну из своих маленьких черных
сигарок, которые хранились у него в железном портсигаре в кармане голубых
шортов.
— Может быть, мы просто не поняли друг друга, — воскликнула я и
принялась ходить взад-вперед по балкону, скрестив руки на груди.
Ави закурил свою сигарку.
— У израильтян есть свои недостатки и свои достоинства, — сказал
он с недоуменным выражением на лице. — Недостатки в том, что мы не
считаем женщин такими же существами, какими являемся мы, мужчины. Впрочем,
наши достоинства заключаются в том же самом.
— И ты, — прервала Я, делая вид, что отгоняю ладонью дым его
сигары, — и ты бы не колеблясь мог поступить со мной так, как поступил
с ней.
— Нет, — сказал он, поймав меня и притянув к себе. —
Израильтянин может быть предан той женщине, которую действительно любит.
— Ну а если бы, — пробормотала я, все еще с яростью в
груди, — я поступила с тобой так?
— Тогда бы, — ответил он, выбросив сигару на улицу, — я тебя
убил.
Потом он крепко обнял меня и усадил к себе на колено.
— Я люблю тебя больше всего на свете, — сказал он. — Поэтому
перестань глупить.
— Какая же разница между твоей любовью ко мне и твоей нелюбовью к Рут,
если ты чувствуешь себя преданным из-за того, что у нее есть другой мужчина?
&md
...Закладка в соц.сетях
