Жанр: Любовные романы
Новости любви
...ас! Мы только вчера с ней разговаривали...
Я киваю и наблюдаю за тем, как он ее раздевает и осторожно прикладывает свой
блестящий фонендоскоп к ее груди, а также пробует двумя пальцами пульс на ее
сонной артерии.
— Боюсь, что она скончалась, — говорит он и снова заливается
слезами.
Блестящий диагноз, ничего не скажешь.
— Вы так расстроены, может быть, нам... — начинаю я, но он меня
прерывает и, махнув рукой, говорит:
— Нет, нет. Все в порядке. — Он всхлипывает — Просто она так
посинела...
Если честно, то мы все посинели.
— Почему бы не составить свидетельство о смерти в соседней
комнате? — предлагаю я.
Совершенно ясно, что и эта простая письменная формальность сейчас ему не по
силам. Роняя авторучку, он закрывает лицо руками и снова рыдает.
— Мне так жаль. Пожалуй, нам действительно лучше выйти.
И он, не оглядываясь, выскакивает из спальни. В гостиной он тут же
направляется к коллекции спиртных напитков, которая размещена в шкафчике
около окна. Клара пристально наблюдает, как он наливает в стакан сначала
изрядное количество шерри, а затем впечатляющую дозу бренди.
— Полицейский зафиксировал это в своем протоколе как сердечный
приступ, — смущенно сообщает Клара.
— Как мило с его стороны, — бубнит Мендель. — У нее для этого
действительно достаточно причин.
Непонятно, почему он говорит о родительнице в настоящем времени.
— Хотите я позвоню в
Ридженс
? — спрашивает он.
После того как он принял шерри-бренди, он стал выглядеть куда как бодрее.
Ридженс
— это похоронная контора, расположенная по соседству. Она
затесалась среди обычных мирских заведений.
Гристед
предлагает продукты
бакалеи. В мясной лавке Ирвинга каждый вторник закупаются отбивные с
косточкой. Булочная
Антония
славится шоколадными деликатесами, а также
сырными пирожными с малым содержанием холестерина. В химчистке
Делюкс
можно задешево привести в порядок загаженные после шумного застолья скатерти
и занавески. В прачечной
Сайгон
, в которой трудятся два брата вьетнамца,
до сих пор одетые в форменки американского ВМФ, стираются рубашки родителя.
Из цветочного магазина, который содержит симпатичный грек с таким же
симпатичным сыном, в квартиру Саммерсов регулярно доставляются свежие цветы.
При воспоминании обо всех этих заведениях настроение поднимается. Совсем
иную реакцию вызывает упоминание о
Ридженс
. Всем, кто живет в этом районе,
хорошо известно, что рано или поздно их бренными телами займется эта самая
погребальная контора...
— Если вы позвоните им, Хай, — говорю я, — вы нас очень
обяжете.
— Кроме того, — добавляет Клара, взяв меня за руку, — нам
нужно в ванную комнату.
Мендель окидывает нас своим странным взглядом и снимает трубку.
Мы снова превращаемся в девочек-подростков, которые включали в ванной воду,
чтобы шепотом посекретничать.
— Как ты думаешь, почему он так потрясен? — спрашивает Клара,
усевшись на сиденье унитаза. — Ты думаешь, ему известно про Лоретту?
— Не знаю, — отвечаю я, прислонившись к раковине. — Я только
удивляюсь, что мы вообще еще способны о чем-то говорить.
Клара откидывает с лица несколько прядей, и ее голубые глаза опять
наполняются слезами.
— Я знала, что рано или поздно это случится. Я была в этом уверена.
— Как ты можешь так говорить?
— Просто это правда, — вздыхает она. — Тебя не было здесь все
эти годы, и ты не видела, как она постепенно сходила с ума.
— Ты на меня злишься.
— Вовсе нет, — устало говорит она. — Ничего я не злюсь. Но
тогда, пожалуй, злилась. Ты совсем ее бросила и занялась собой. А она мне
звонила каждый божий день в семь часов утра и принималась плакать и
жаловаться на отца. Не знаю, как все это воспринимал Стивен. К нему она была
особенно придирчива и несправедлива. С ней было так трудно общаться. А ведь
на мне были дети, машина, дом и Стивен. И так слишком много...
— Почему же ты никогда не позвонила мне, не попросила помочь?
Клара смеется.
— А как бы я это сделала? Я вообще не представляла, где тебя искать.
— Ты всегда могла застать меня в редакции.
— Ну да, конечно. И попросить передать тебе записку, когда ты вернешься
с какой-нибудь очередной конференции исламистов в Северном Йемене. Брось,
Мэгги! На тебя нельзя было рассчитывать.
— Вот видишь, ты злишься на меня и не хочешь в этом признаться.
Она поднимает руки.
— О'кей! Я на тебя злюсь. Разве от этого что-нибудь меняется? —
Она качает головой. — Ужаснее всего то, что я гораздо больше злюсь на
саму себя. Я была такая дура...
— Почему ты так говоришь?
— Да потому, что я всегда стремилась, чтобы всем было хорошо, и
отдавала ради этого всю свою жизнь.
Меня задевают ее слова.
— А я, значит, не стремилась? Так?
Однако моя обида ее отнюдь не останавливает.
— О нет, Мэгги, конечно, ты стремилась. Ты изо всех сил стремилась
делать то, что тебе нравилось, и тебе было абсолютно наплевать, что твоя
сестра должна все это расхлебывать одна.
— А тебе, конечно, было так трудно, хотя бы один раз сказать мне о том,
что у вас происходит. Ведь я звонила домой очень часто и всегда спрашивала у
тебя, как дела, как мама, как дети. И ты всегда отвечала, что все прекрасно.
Ты как будто специально отстранялась от меня!
— А мы никогда и не были близки, — неопределенно замечает
она. — Поэтому так все и было... А может быть, мне казалось, что ты
такая сильная, что заберешь себе все, а мне не останется... — Она
умолкает.
— А тебе не останется ничего? — мягко говорю я. — Ты так
думала?
И Клара и я улыбаемся. И обе — с иронией.
— Ты же знаешь, они тебя любили, — словно упрекает она меня.
— Да что ты, — фыркаю я.
Разве они вообще любили меня когда-нибудь?
— Ничего подобного, — говорю я. — Что бы ни случалось, во
всем всегда была виновата Мэгги. Даже если они ловили тебя с поличным, все
равно ухитрялись переложить вину на меня, заявляя, что я дурно на тебя
повлияла.
На лице Клары появляется холодное выражение.
— А почему я должна тебя жалеть? — тихо говорит она. — Я хочу
сказать, с какой стати я должна это делать, когда ты достигла всего, что
хотела?
— Ты и за это злишься на меня?
Воцаряется напряженная тишина. Так всегда бывает, когда мы касаемся этого
предмета. И всякий раз мы обе опасаемся того, как бы не зайти слишком
далеко. Мы боимся продолжать. Боимся чувства враждебности, которое может
поселиться в нас. В конце концов мы принимаемся упорно глядеть друг другу в
глаза — кто кого пересмотрит, и пытаемся вернуться к исходной точке нашего
разговора.
Клара подходит к раковине и ополаскивает лицо водой. Она смотрится в
зеркало, а потом переводит взгляд на меня.
— Мне кажется, не очень-то справедливо обвинять тебя, — говорит
она. — Наверно, я не должна тебе завидовать. От этого все
воспринимается в искаженном свете.
— Почему? Как ты можешь мне завидовать? Ведь у тебя были те же
возможности, что и у меня. Просто ты выбрала для себя другое.
— Мне кажется, — медленно произносит она, — что чем большего
успеха ты добивалась, тем меньше у меня этих возможностей оставалось. А
потом я вообще забыла о том, что они у меня когда-то были...
Я пытаюсь подобрать слова, которые бы разубедили ее. Мне хочется, чтобы она
взглянула на вещи объективно.
Однако наши отношения никогда не были простыми. Почему же это должно
измениться сейчас?
— Но, Клара, ведь ты можешь заниматься какими-то другими вещами. Кроме
того, у тебя есть семья. А на мою долю достались страдания, о которых ты и
понятия не имеешь.
— Ты о чем?
— Об одиночестве.
Клара обнимает меня.
— Как можно страдать от одиночества, когда тебя окружает столько
людей? — говорит она.
— Мне нужна сестра, — говорю я.
Она так протяжно вздыхает, словно ей приходится признаться в чем-то
неизбежном.
— Мне тоже.
В этот момент раздается стук в дверь.
— Кто там? — кричит Клара.
— Это я, Стивен.
Она открывает дверь и бросается в объятия мужа.
— Как я рада, что ты здесь!
Она приподнимает голову от его плеча и встречается со мной взглядом. В этот
миг мы обе понимаем как относительны все наши радости и печали.
Стивен в смущении смотрит на нас. Наши лица заплаканы, волосы растрепаны. Он
не понимает что к чему. Ему всегда не хватало воображения.
— Ты больна, Клара, или просто потрясена? Она смотрит на меня.
— Просто потрясена. А ванна всегда была нашим укромным местечком.
Правда, Мэгги?
Стивен не готов к такой постановке вопроса и чувствует себя лишним.
— А ты как, Мэгги? Держишься?
— Держусь, — отвечаю я и тоже ополаскиваю лицо прохладной водой.
Клара все еще находится в объятиях супруга. В этом положении она кажется
особенно хрупкой и маленькой.
— Мендель вызвал
Ридженс
? — спрашивает она, отодвигаясь от него.
— Он совсем плох. Пришлось звонить мне. Они просят, чтобы пришел кто-
нибудь из членов семьи и сделал все необходимые распоряжения. Хотите, я этим
займусь?
— Нет, мы сами, — отвечаем мы с Кларой в один голос.
Я нервно скрещиваю руки на груди, чувствуя, что теряю над собой контроль. Я
вдруг чувствую себя такой уставшей и такой замотанной, что, кажется проспала
бы целую вечность.
— Но кое-что ты бы мог сделать, — говорю я.
— Что такое?
— Позвони родителю и расскажи ему, что случилось.
Стивен удивлен.
— А разве еще никто этого не сделал? Разве он до сих пор не знает?
Клара отрицательно качает головой.
— Мы были слишком расстроены.
Стивен смотрит на меня и задумчиво потирает подбородок.
— Значит, ты этого не сделала, — говорит он таким тоном, словно
никак не ожидал от меня такого поведения.
— Нет, — отвечаю я, направляясь к двери. — Пожалуй, я не
настолько хорошо к нему отношусь, чтобы сообщить такую приятную новость.
Клара хихикает.
— Она и не думала этого делать.
Стивен растерянно смотрит на нас. Он никак не может въехать в контекст.
— Даже не думала? — переспрашивает он.
— Ты же психиатр, Стивен, — говорю я, выходя, — и не
понимаешь таких простых вещей.
Внутреннее убранство похоронной конторы
Ридженс
навевает какие угодно
мысли, только не мысли о смерти. Повсюду ковры пастельных голубых тонов.
Хрустальная люстра. Приемная увешана репродукциями портретов королевы Анны.
Как бы там ни было, но на лицах служащих застыло почтенное скорбное
выражение, а из-за нескольких закрытых дверей доносятся печальные звуки
органа. Впрочем, никаких намеков на запах формальдегида. Мы следуем за
маленьким и с непропорционально большой головой мужчиной в нижнее помещение.
Здесь также ничто не напоминает посетителю о недавно почивших дорогих
покойниках. Однако кровь стынет в жилах, когда пытаешься представить себе,
что именно находится за всеми этими закрытыми дверями, мимо которых мы
проходим по длинным, застеленным толстыми коврами коридорам, пока наконец не
попадаем в большой и светлый кабинет.
— Примите, пожалуйста, мои самые сердечные соболезнования, —
говорит мистер Ланс и слегка сгибается в талии. — Кто из вас изволил
потерять дорогого покойника?
Если бы только сегодня вздумали учредить премию за самый глупый вопрос, то
ее, вне всяких сомнений, присудили бы мистеру Лансу.
Лицо у Клары сплошь опухло, глаза заплыли от слез, и вообще она выглядит
так, словно только что спаслась после бурной переправы через Нил, когда в
результате кораблекрушения людоеды-аллигаторы сожрали всю команду,
пассажиров и капитана. Что касается меня, то я не перестаю время от времени
икать. Икота напала на меня с того самого момента, когда за родительницей
прибыли из
Ридженс
служители с ужасными черными носилками. Я судорожно
глотаю воздух и пытаюсь произнести нечто членораздельное.
— Мы обе это... потеряли, — икая, говорю я.
— Примите искреннейшее сочувствие, — говорит мистер Ланс и снова
сгибается в талии. — Ну да, она была вашей матерью. Теперь я вижу, как
вы похожи на нее. И теперь вы, естественно, желаете отдать ей долг дочернего
уважения, приличествующий ее положению.
Клара опускается на стул, и на ее лице застывает выражение полной
непричастности к происходящему.
— Моя сестра сделает все распоряжения, — говорит она.
Большое спасибо за такую честь, сестра. Что же, сестринские взаимоотношения
имеют бесконечное количество оттенков.
— Итак, — говорит мистер Ланс, слюнявя маленьким язычком костлявый
палец, чтобы перелистнуть страницу соответствующего каталога, — здесь
вы найдете полный перечень наших услуг и цен на различные гробы, венки, на
аренду помещения для предварительного прощания с телом, а также ритуального
зала, включая музыку и, естественно, три лимузина, чтобы транспортировать
вашу дорогую покойницу и всех близких родственников на кладбище, причем цена
указана независимо от расстояния, если оно не превышает пятидесяти
километров. Если превышает, то следует приплюсовать дополнительную оплату и
налоги. Вам все понятно?
Я ничего не понимаю из того, что он говорит, и меня охватывает дикий ужас.
Однако как женщина прилично воспитанная я спешу поблагодарить мистера Ланса
за его исчерпывающие и полезнейшие объяснения.
Он вздыхает, отбрасывает со лба прядь седых волос и продолжает:
— Рытье могилы входит в функции администрации кладбища... А теперь
позвольте показать вам некоторые образцы наших изделий.
Я встаю и не без труда сохраняю равновесие. Мистер Ланс лезет в карман,
достает золотые часы и подносит их к уху.
— Мы можем идти?
— Ты остаешься? — интересуюсь я у Клары.
— Если ты не возражаешь, Мэгги. Я не очень хорошо себя чувствую.
— Это мой долг, не так ли? — говорю я, хлопая ее по руке.
Когда мы входим в небольшое помещение, где пахнет кедром и сосной, меня
снова начинает подташнивать. Здесь представлены многочисленные образцы
изделий, — то бишь гробов. Меня вдруг пронзает ощущение исключительной
материальности всего происходящего. Подобного мне никогда не доводилось
испытывать. Я застываю перед суровым лицом реальности: родительница мертва,
а я здесь, чтобы выбрать для нее подходящий гроб.
— Мистер Ланс, — начинаю я.
— Я вас понимаю, — сердечно говорит он и берет меня за руку.
Мы медленно возвращаемся обратно в его кабинет. У него приятная сильная
рука.
— Ты позволишь? — спрашиваю я, присаживаясь около Клары.
— Конечно, — отвечает она, едва шевеля губами. Я глубоко вздыхаю.
— Не будете ли вы так добры, мистер Ланс, сделать все необходимые
распоряжения сами и...
— Все распоряжения уже сделаны, — говорит он немного
смущенно. — Все, что осталось, это выбрать подходящий гроб... Видите
ли, — продолжает он, — в тот день для этого уже не было времени.
Если мне не изменяет память, был вторник... Она сказала, что у нее назначена
встреча...
Глаза у Клары округляются от ужаса. Она не в состоянии даже помыслить о
такой возможности.
— Не надо, — говорю я, нежно гладя ее по руке. Мистер Ланс
понимающе наклоняет голову.
— Я вас обо всем извещу.
Мы осторожно бредем обратно в квартиру родителей. На улице подмораживает, и
тротуар покрылся льдистой корочкой. Клара тесно прижимается ко мне. Холодный
ветер бьет прямо в лицо, но это и к лучшему: мне становится немного легче, я
чувствую себя бодрее. Впереди следующая фаза кошмара.
— Она сама сделала все распоряжения, — тихо говорит Клара, —
зачем?
— Очевидно, она все распланировала заранее. Ты ведь знаешь мать — она все должна сделать сама.
Джонези встречает нас у двери. Мы обмениваемся несколькими вопросами, а
потом она рассказывает о приготовлениях к похоронам.
— Я отдала им ее белое кружевное платье с красными пуговицами... —
сообщает она, не замечая, что Клара начинает бледнеть. — Еще им нужна
ее фотография. Они хотят знать, как она выглядела, когда была жива...
— Хватит, Джонези, — прерывает ее Стивен, который появляется в
дверях, берет жену под руку и ведет в гостиную.
— Ты позвонил отцу? — спрашиваю я, следуя за ними.
— Да. Он уже выехал.
— Что он сказал? — спрашивает Клара.
— Что потрясен и не может в это поверить. Клара собирается с мыслями.
— И это все? — удивляется она. — Больше он ничего не сказал?
— Что ты имеешь в виду, Клара? — мягко спрашивает Стивен.
Но Клара молчит.
— Что он должен был сказать, — вздыхаю я, — тут нечего
говорить.
Нужно сделать несколько телефонных звонков. Известить кого следует.
Составить для газеты некролог. Словом, переделать десятки дел, необходимых
для похорон, до которых остается слишком мало времени.
Стивен и Клара сидят на диванчике с желтыми блокнотами на коленях и
составляют списки всего, что нужно сделать. Я сижу на полу, скрестив ноги, и
листаю адресные и записные книжки родительницы. Наконец я добираюсь до
записей, которые могут относиться к тому самому вторнику. Время — между
пятью и семью вечера. Не успеваю я углубиться в чтение, как вспоминаю о
письме. Я лезу в карман и достаю его.
— Совсем забыла, — говорю я. — Она оставила это...
В тот самый момент, когда я извлекаю письмо из конверта, на котором значится
странное
Передать кому следует
, — мне кажется, это относится к
семье, — в квартиру влетает родитель.
Его лицо покраснело, и он очень возбужден.
— Что, черт возьми, тут происходит?
— Она умерла, — говорит Мендель обыденным тоном. — Разве
Стивен тебе не сказал?
Родитель садится. Он выглядит куда лучше, чем, скажем, несколько лет назад.
Он моложав, подтянут и упруг.
— В это трудно поверить, — говорит он, окидывая взглядом
комнату. — Я уехал от нее только утром.
— Мы уже наслышаны, — холодно замечает Клара.
По-видимому, родитель удивлен тоном Клары. По-видимому, он полагал, что эта
потеря касается его одного. И теперь кто-то вмешивается в его дела.
— Я хотел сказать... — начинает он, подбирая слова.
— Мы знаем, что ты хотел сказать, — говорю я. Тогда его глаза
вспыхивают странным блеском, и он уже едва владеет собой. Он нашел козла
отпущения.
— Ты всегда доставляла мне одни неприятности! — восклицает
он. — Видишь, что случилось после того, как ты соизволила приехать и
мать провела у тебя только пару часов!
Стивен реагирует мгновенно.
— Алан, — говорит он, — все мы очень огорчены. Но
бессмысленно обвинять в случившемся Мэгги. В результате тебе будет еще гаже,
уверяю тебя.
— Избавь меня от своего дешевого анализа!
— Стивен прав, — вмешивается Мендель. — Мы все очень
угнетены.
— Не думаю, что все! — говорит Клара. Родитель немного сникает,
словно придавленный ее презрительным тоном.
— Клара, — начинает он, — прошу тебя...
— На сей раз это не сработает, отец, — говорю я, беря Клару за
руку. — Потому что все мы знаем, что ты сделал и как довел ее до этого.
Он подастся вперед и режет ладонью воздух.
— Ты для меня ничто. Все, что ты скажешь, не имеет никакой цены. И мать
относилась к тебе точно так же. Это единственное, в чем мы с ней сходились:
ты для нас ничего не значишь.
Его слова — последняя капля. Ничего более ужасного в своей жизни я не
испытывала. Этому не может быть никакого извинения, и я чувствую, что во мне
освобождается какая-то огромная сила, которая подавлялась на протяжении,
возможно, всех моих тридцати четырех лет. И в этом ужасном, шквальном
выбросе словно сконцентрировалось все: мытарства моего замужества, смерть
Джоя от гранаты, выпущенной террористом, опасения, что Ави Герцог меня
бросит... Сюда вплелась бессмысленная жизнь родительницы и такая же
бессмысленная ее смерть... Все это вскипело во мне, и я уже ни о чем не
думаю. Мне нечего терять.
Я подскакиваю к родителю и с размаху влепляю ему пощечину, которая
приходится ему прямо по губам и разбивает их в кровь.
— Зверь! — кричу я. — Это ты сделал!
Однако в тот же момент меня пронизывает осознание того, что мы все виноваты
в случившемся.
Через секунду ко мне подскакивает Стивен и хватает меня за руки. Он довольно
хило сложен, но хватка у него изрядная. Он держит меня так крепко, что
вторично ударить родителя я уже не могу.
— Мэгги, — утешает он меня, — это совершенно бесполезно.
Родитель размазывает кончиком мизинца капельку крови, выступившую в углу
рта.
— Мне очень жаль, Мэгги, что так вышло, — тихо говорит он. —
Ты потрясена даже больше, чем я...
Он достает носовой платок и промакивает им кровь, которая все еще продолжает течь. И на том спасибо.
— Мне тоже очень жаль, — со слезами говорю я. Однако
присутствующие настроены более мстительно.
— Она права, — спокойно говорит Клара. — Это ты ее убил. Ты и
твоя Лоретта.
Родитель реагирует почти мгновенно. Он сглатывает слюну, прокашливается и...
начинает отпираться.
— Понятия не имею, о чем ты!
— Это бесполезно, — говорю я Кларе, — оставь. Стивен
отпускает мои руки, подводит к дивану и усаживает.
— Прочти письмо, Мэгги, — тихо говорит он. Смахивая с лица волосы,
я киваю.
— Хотите, я уйду? — дрожащим голосом спрашивает Хай.
— Нет, Хай, пожалуйста, останьтесь! — со слезами на глазах просит
Клара.
Родитель кидает на меня уничтожающий взгляд. Может быть, первый раз в жизни
он чувствует, что мы ему равны.
— Я уверен, все, что она собирается сказать, представляет интерес
только для психиатра.
Я протяжно вздыхаю, едва справляясь с тошнотой.
— Читать?
Хай начинает что-то говорить, но умолкает.
— Давай, Мэгги, — говорит Стивен. — Читай.
—
Дорогие Клара и Маргарита... вы единственные, кому предназначается
это письмо, и вы единственные, кто может понять, как трудно мне его писать.
Естественно, что Маргарита сразу это поймет, а Клара как всегда впадет в
истерику и будет не способна смотреть на вещи ясным взглядом. Эта жизнь... Я
не могу так жить, и я это уже решила... Нет, позвольте мне начать сначала,
потому что зачеркивания в письме — признак дурного тона... У меня нет
выбора, и уже нет сил продолжать эту жизнь. И для меня будет лучше, если это
случится. Я могла бы привести тысячу доводов, которые подтверждают это, но
они либо не будут поняты, либо будут признаны вами неубедительными. Все
началось с кухонных ножей и аптеки. Ножи наши всегда тупые, а в аптеке у
меня отказались принять чек. Такие дела. Когда я еще была девочкой, от дома
к дому ходил точильщик, он звонил в колокольчик, и окна, выходящие во двор,
начинали распахиваться, хлопая, словно костяшки домино. Тогда точильщик
принимался ходить по квартирам и точил ножи и ножницы. Вчера я рыдала над
этими тупыми ножами и сокрушалась о том, что тот точильщик больше не ходит
по дворам, а его отпрыск, должно быть, уже заправляет в какой-нибудь
заурядной компьютерной фирме. Когда же я отправилась в аптеку, чтобы купить
лекарство, которое мне прописал доктор, какой-то молодой человек с грязными
ногтями и прыщавой кожей отказался принять у меня чек, потому что у ме...
Закладка в соц.сетях
