Жанр: Любовные романы
Жемчужная луна
...ью
Мейлин.
Наконец прошли девять месяцев, показавшиеся Джулиане вечностью. Накануне
своего отбытия в Англию Майлс Бартон вручил ей обещанный британский паспорт
для Мейлин и напомнил о другой части сделки: квартира оставалась за ней еще
четыре месяца.
Однако Джулиана отказалась: ее бизнес шел достаточно хорошо, чтобы она
смогла выжить самостоятельно. Хотя этот отказ означал лишние расходы на
жилье, Джулиане больше всего на свете хотелось переехать в квартиру, пусть
скромную, но свою, не напоминавшую о той цене, которую ей пришлось заплатить
за спасение жизни Мейлин.
Задолго до того, как она была в состоянии понимать, Мейлин уже знала о
матери все — это было чувственное знание, прекрасное полотно, сотканное из
звуков и цветов, вкуса и запаха, осязания и мягкого, колдовского ощущения
любви.
— Я люблю тебя, Мэймэй. — Таков был постоянный рефрен. А когда
Мейлин оказалась достаточно взрослой, чтобы спросить об отце, первыми
словами, слетевшими с губ Джулианы, были: — Он тоже любит тебя.
— Но где же он?
— На Небесах. Мы не можем его видеть, любовь моя, но он с нами, всегда
с нами, он любит нас и защищает, он улыбается, глядя на нас.
Мейлин хотела узнать все подробности об отце, любила слушать рассказы о нем;
при этом ее лицо преображалось, озаряясь лучами счастья.
Джулиана говорила Мейлин всю правду: как и где они встретились, как любили
друг друга и как сильно он любил бы свою маленькую девочку. А чтобы он был
для Мейлин как можно более реален, Джулиана сказала, как его зовут, —
Гарретт Уитакер.
Остальное было ложью. Она сделала Гарретта англичанином, который вскоре
после их встречи должен был вернуться в Англию, а потом, уже на пути в
Гонконг, внезапно умер.
Мейлин знала все памятные места своих родителей. И когда они поднимались на
Пик Виктории, пересекали залив на пароме в Цзюлун, Мейлин чувствовала его
присутствие, верила, что за вторую руку ее держит отец.
Когда Мейлин подросла, она еще сильнее ощутила невидимое присутствие отца в
своей жизни: она была живым свидетельством его любви, но чудесные качества,
доставшиеся ей от него, стали предметом насмешек одноклассников. У нее были
темно-зеленые глаза, она была высокой и у нее была белоснежная, а не
золотистая кожа. Кроме того, ее черные волосы слегка вились, а черты лица
были хоть и красивыми, но чужими, неправильными, нечистыми. Ее одноклассники
не сомневались: мать Мейлин была шлюхой, а отец — матросом, искавшим
развлечений в Гонконге.
Эти насмешки глубоко ранили юное сердце Мейлин, но она переживала не столько
за себя, сколько за своих родителей, чья любовь так несправедливо
оплевывалась ее сверстниками. Сначала она храбро пыталась возражать:
Он был
англичанином и любил нас!
Но это привело только к тому, что вместо шлюхи ее
мать стали называть любовницей англичанина. Кроме того, Мейлин поняла, что
все это не меняло отношение к ней; у нее действительно была смешанная кровь,
и казалось, одно это давало право любому встречному стыдить ее, издеваться и
оскорблять.
У Мейлин не было друзей, но это не волновало ее; ведь у нее была мать, и она
знала правду: Мейлин была Дочерью Великой Любви.
Девочка научилась лицедействовать, скрывать ото всех свои чувства. Особенно
от матери, которую так любила.
— Ты лгала мне! — Номер
Форчун
дрожал в руке Мейлин. — Это
ведь он, разве не так? Это мой отец!
Джулиана бросила быстрый взгляд на взбешенную дочь, а потом на фотографию в
журнале. Да, это был Гарретт, — на тринадцать лет старше, но такой же
красивый и любимый. В любое другое время при виде его фотографии сердце
Джулианы наполнилось бы радостью, но не теперь, когда его образ стал для
Мейлин символом предательства.
— Да, — тихо ответила она наконец, — это твой отец. Мэймэй, я
объясню тебе все...
— Мне неинтересно! В статье все уже написано. Он был пилотом во
Вьетнаме, одним из тысяч солдат, наводнявших Гонконг в поисках шлюх.
— Нет. Это совсем не так.
— Неужели? А я думаю, что это именно так. Именно так, как говорили мне
все.
— Все? Кто все?
— Все, мама. Ведь я отверженная, ублюдок, полукровка, разве ты не знала
этого? — Мейлин увидела ужас в глазах матери и воскликнула: — Неужели
ты не представляла, как меня ненавидят? Да, конечно, твоя кровь чиста, у
тебя правильные черты лица, и твои глаза не зеленые.
— Дорогая, — в отчаянии прошептала Джулиана, — Мэймэй, ты так
прекрасна. Ты похожа на отца, ты помнишь это?
— Я больше не хочу быть похожей на отца, понимаешь, мама? Я ненавижу
себя!
— Ох, Мэймэй, я так тебя люблю, и он тоже, и у тебя есть друзья...
— У меня нет друзей. Я только притворялась, чтобы ты не волновалась.
Хочешь знать, чем я на самом деле занимаюсь после школы? Плаваю до
изнеможения, а потом хожу по книжным магазинам. Я читаю о других странах —
только не о Гонконге! — рассматриваю картинки и мечтаю, как бы уехать
отсюда. Так я и нашла статью о моем якобы умершем папочке. Как бы я хотела,
чтобы он и в самом деле был мертв!
— Ты не должна так думать! Пожалуйста, любовь моя, позволь мне объяснить тебе все, всю правду.
— Правду? — недоверчиво повторила последнее слово Мейлин. —
Откуда я знаю, что это правда?
— Пожалуйста, — тихо повторила Джулиана, — пожалуйста,
послушай меня.
Казалось, Мейлин страшится узнать еще одну правду, но в конце концов она
кивнула, кивнула так послушно, что у Джулианы еще сильнее сжалось сердце. У
Мейлин был такой вид, словно она думала, что это правда будет для нее
источником не надежды, а самоубийства, даст ей возможность ненавидеть себя
еще сильнее.
Джулиана не стала рассказывать ей о завещании Вивьен Жун, о том холодном
бездомном феврале, который им пришлось пережить, и о Майлсе Бартоне. Она
рассказала Мейлин то, что предшествовало этому: об их любви с Гарреттом, о
ее роковом предчувствии, что шесть дней — это все, что им отпущено, о
несчастьях, постигших Блейка и Вивьен, — плате за их любовь, — и
почему он женился на Бет, о смерти Бет и рождении Алисон, о предложении
Гарретта поддержать ее и о ее отказе. Наконец, о смерти Вивьен Жун через
восемь дней после ее рокового, запретного звонка Гарретту.
— Так ты и в самом деле веришь, что сама судьба распорядилась, чтобы вы
никогда больше не встречались друг с другом?
— Да.
— Это все сказки, мама, романтические бредни. Вас развела не судьба, а
его решение. Он решил отказаться от тебя — от нас! — потому что никогда
и не любил тебя.
— Это не так.
— Именно так. Откуда ты знаешь? Ты просто убедила себя в том, что это
правда. Но это ложь. О, зачем я только родилась на свет! Неужели ты не могла
что-нибудь сделать?
— Мейлин, не говори так! Я полюбила тебя с самого начала, с того
момента, как поняла, что ты живешь во мне. Ты знаешь, когда это было,
дорогая? Всего через несколько часов после твоего зачатия; твой отец еще не
успел покинуть Гонконг.
— Мама, подумай, что ты говоришь? Это невозможно! Это еще один бред. А
правда в том, что я — незаконное дитя греха, полукровка!
— Нет, Мэймэй, ты — дитя любви, ты — Дочь Великой Любви, и когда-нибудь
это поймешь. Когда-нибудь, когда сама полюбишь...
Я никогда не полюблю. И могу тебя заверить, что в меня тоже никто не
влюбится. — Уже в тринадцать лет Мейлин хорошо знала, что ей отпущено
судьбой. Полукровки были желанны, но только как любовницы, как редкая
добыча. Никто не считал их достойными любви. Считалось, что они, как дети
греха, очень чувственны и искусны в любви, но, как и их матери, склонны к
разврату. Таково было положение с полукровками в Гонконге. А в остальном
мире? В тех странах, о которых она столько читала? Неужели есть место, где
люди не глазеют на тебя, место, где могла бы жить и она?
Я хочу уехать отсюда, уехать из Гонконга — навсегда!
— Ох, Мэймэй, — прошептала Джулиана, глядя на дочь, так похожую на
Спокойное море
в тринадцать лет. Она так же была разорвана между двумя
мирами, не зная, к какому из них принадлежит, но пыталась понять...
искала... мечтала.
Когда она покинула дом в тринадцать лет, у нее не было выбора: ее морской
дом исчез без следа. Мейлин тоже думала, что ее дом, тот мирок любви, в
котором она жила с матерью, разрушен.
Но это не так, — думала
Джулиана, — я все еще здесь, я люблю и не отпущу тебя, моя Мэймэй,
только не теперь, ты еще слишком юна и так разочарована в жизни
.
Ложь Джулианы Гуань причинила немало боли, но новую жизнь с дочерью она
начала тоже со лжи.
— Вивьен оставила для тебя некоторую сумму, которой ты сможешь
распоряжаться, когда тебе исполнится восемнадцать. Она также сумела
обеспечить тебе британское гражданство. Так что, моя милая, ты сможешь
покинуть Гонконг и отправиться, куда тебе заблагорассудится. Пока же я
постараюсь, чтобы ты убедилась, что я люблю тебя, и твой отец любит тебя;
даже если ты не поверишь мне, то будешь вспоминать мои слова... и когда-
нибудь ты поймешь — и простишь.
И Мейлин хорошо запомнила слова Джулианы. Пять лет, прошедшие до того
момента, как она уехала в Англию, она на все лады передразнивала ее со
всевозможными обидными интерпретациями слова
любовь
. Джулиана понимала,
что эти оскорбления были результатом глубокой раны в сердце девочки, раны,
боль от которой требовала выхода, того, чтобы кто-то разделил эту боль, и
поэтому она была бы готова слушать вечно несправедливые обвинения дочери,
если бы это помогло Мейлин. Но Джулиана видела, что чем более жестокими
становились слова Мейлин, тем сильнее она ненавидела самое себя.
К моменту отъезда Мейлин Джулиана поняла, что это лучший выход для них
обеих. Ее любимой дочери нужно было отдохнуть от Гонконга и от матери.
Джулиана молилась только о том, чтобы Мейлин обрела счастье в своем новом
доме, — она наконец сможет пожить спокойно. Прошедшие пять лет Джулиана
работала, не покладая рук, чтобы превратить в правду свою последнюю ложь о
завещанных Вивьен деньгах.
В конце концов обещанное, но несуществующее наследство превратилось в
маленькое состояние.
И когда Дочь Великой Любви уехала, возможно, навсегда, Джулиана, вот уже
восемнадцать лет занятая только одним — заботой о ребенке, — заполнила
образовавшуюся пустоту работой по реализации своей мечты. За прошедшие
девять одиноких лет она сделала все, чтобы успех
Жемчужной луны
превзошел
самые необузданные мечты.
Внезапно в звуковом фоне ресторана произошло какое-то изменение: гул,
создаваемый оживленными беседами, сменился шепотком узнавания и восхищения.
Появилась леди Ллойд-Аштон.
— Извини, я опоздала, — сказала Ив, садясь за столик к
Джулиане. — Мне нужно было поговорить с пациенткой, маленькой девочкой.
Ив заметила тень печали на лице Джулианы.
— Ты была права, вероятно, Мейлин было не так-то просто вернуться в
Гонконг. Но теперь я уверена, что она работает с людьми, которые уважают ее
и заботятся о ней.
— Правда? Ты имеешь в виду Джеймса Дрейка?
— Его и всех, кто связан со строительством
Нефритового дворца
. —
И немного подумав, Ив добавила: — Особенно главный инженер, Сэм Каултер. Мне
показалось, что он неравнодушен к ней.
— А как Мейлин относится к нему?
— Может быть, она тоже увлечена... но пока трудно сказать.
— Просто она — великолепная актриса.
— Да, — согласилась Ив. — Это так.
— Она хорошо выглядит, Ив? Она здорова?
Ив улыбнулась:
— Здорова. И необычайно привлекательна. Ее появление стало настоящей
сенсацией.
Ив слегка наклонила голову и, предугадав следующий вопрос Джулианы, сказала:
— На ней было не твое платье, Джулиана. Хотя ее не было здесь девять
лет, она отлично знает неписанные правила Гонконга. Я уверена, что она
навела справки и ей сказали, что приемлема любая марка — кроме
Жемчужной
луны
.
Все хорошо знали неписанное правило, установленное Джеффри, — никто,
кроме его принцессы, не может появляться у него в доме или на вечерах, где
бывала Ив, в костюме от Джулианы.
Жемчужная луна
была привилегией одной
Ив. Так как появления леди Ллойд-Аштон на званых вечерах Гонконга были так
же тщательно расписаны, как и ее отлучки в город дважды в неделю, то у
гонконгских модниц оставалось немало шансов, чтобы похвастаться своими
платьями от Джулианы.
— И люди до сих пор подчиняются этому правилу?
— Неукоснительно, а Мейлин наверняка навела справки. — Ив
улыбнулась. — Впрочем, Алисон Уитакер...
Она оборвала речь на полуслове — фарфоровая чашка с чаем выскользнула из рук
Джулианы и с резким звоном упала на блюдце, расплескав содержимое по льняной
скатерти.
— Какая я неуклюжая, — прошептала, с трудом подбирая слова,
Джулиана.
Немедленно появился официант и тут же занялся ликвидацией последствий этой
маленькой неприятности. Через несколько секунд скатерть была заменена, а в
чашку налит новый чай.
— С тобой все в порядке? — спросила Ив.
— Да, да. — Она могла бы сослаться на то, что пальцы, натруженные
за годы шитья, подвели ее: у нее до сих пор болели и слегка опухали суставы.
Но обе женщины прекрасно понимали, что дело не во внезапной слабости
пальцев. Джулиана улыбнулась и, отчаянно желая, чтобы у нее оказалось хоть
немного актерских способностей дочери, сказала:
— Я просто слишком заслушалась и не уследила за чашкой. Так ты говорила
о женщине по имени Алисон Уитакер?
— Да, Алисон Уитакер. Это фотограф, которую Джеймс нашел для создания
фотопанелей на стенах отеля. На ней было одно из твоих платьев, с радужными
блестками на фоне шелка цвета слоновой кости. Оно выглядело на ней, словно
сделанное на заказ специально для нее.
Любя Мейлин, я буду любить и Алисон
. Неужели обе любимые дочери в самом
деле оказались в Гонконге и работают вместе? Джулиана предчувствовала это,
так как чашка в ее руке задрожала еще за секунду до того, как Ив произнесла
имя Алисон.
Тогда, даже не с целью получения дополнительного доказательства, а просто
чтобы поддержать разговор, она спросила:
— Это радужное платье я сделала для Неймана Маркуса. Так значит, она
американка?
— Да, из Техаса, как и Сэм. Он из Сан-Антонио, а она из Далласа, но он,
очевидно, знаком с ее отцом.
Джулиана была счастлива, что так и не открыла своей подруге фамилию
Гарретта, имя его второй дочери и то, что они живут в Далласе. Она
безоговорочно доверяла Ив, просто в прошлый раз, когда она открыла имя
своего любимого, это кончилось катастрофой.
— Так это Сэм порекомендовал Алисон в качестве фотографа? Он
посоветовал Джеймсу нанять именно ее? Или это сделал сам Гарретт?
— Нет, это простое совпадение: Джеймс сам наткнулся на альбом Алисон,
совершенно случайно.
Совпадение
.
Случайно
. Эти слова звенели в ушах Джулианы еще несколько
часов после того, как они расстались с Ив. Ни она, ни Гарретт не делали
ничего, чтобы свести сестер вместе; но бесполезно противостоять судьбе. И
все же невероятно: Алисон и Мейлин оказались в Гонконге, соединившись в
работе над
Нефритовым дворцом
, зданием, призванным стать вечным символом
невероятного соединения Востока и Запада.
Это снова судьба
, — подумала Джулиана. Неизвестно, к чему приведет
этот ее ход, но нельзя вмешиваться. Нужно, скрепя сердце, воздержаться от
каких-либо поступков. Конечно, у Джулианы было немало желаний, но она даже
на секунду не осмеливалась представить себе, что же она могла сделать.
Однако ничто не мешало ей думать о сестрах, которых так неожиданно свела
судьба. Осложнит ли присутствие Алисон жизнь Мейлин в Гонконге? Или
наоборот, совершится чудо, и сестры подружатся?
Джулиана надеялась на это, и все же боялась. Но она была уверена в одном:
никогда Мейлин не откроет эту тайну Алисон; как бы сильно ни разрывалось от
боли сердце Мейлин, та сумеет скрыть свою боль.
Бедная моя Мэймэй!
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Нефритовый дворец
Четверг, 8 июля 1993 г. — Привет!
Сэм подкрепил свое приветствие, обращенное к вошедшей в его офис Мейлин,
радостной улыбкой. Он не видел ее с вечера на Пике, — с
профессиональной точки зрения, в этом не было потребности, при рытье
котлована архитектор не нужен. В принципе, этого не требовал и процесс,
начавшийся сегодня: заливка бетоном вбитых в почву стальных опор, чтобы
сформировать фундамент, способный простоять вечность и выдержать удары как
политических, так и природных сил.
Так что никакой профессиональной потребности в появлении Мейлин на стройке
сегодня не было, и тем не менее Сэм попросил ее прийти. Он успокоил ее, что
ничего не случилось, однако, сказав ему
хелло
, она стала обеспокоенно
расспрашивать его об обстановке на стройке.
— Что случилось?
— Ничего особенного. Сами видите, у нас все продвигается отлично.
— Да. — Мейлин подошла к окну, хотя заранее знала, что увидит; она
видела это из офиса Джеймса, из своего окна, а также могла судить по тому,
что с неба не пролилось еще ни капли дождя.
— Так вы опережаете график? — спросила она.
— Существенно опережаем. Как и вы.
— Я просто не хочу отставать от вас.
— Мне еще долго не потребуются чертежи, что вы прислали мне
накануне, — успокоил ее Сэм. — Ну, а помимо ударной работы, как
ваши дела, Мейлин?
— Отлично, — солгала Мейлин, не оборачиваясь к нему, вперив взор в
яму в раскаленной земле.
На самом деле, никогда еще она не чувствовала себя более угнетенной, более
измученной противоречивыми желаниями. Она вернулась в Гонконг, надеясь, что
сможет встретиться с матерью после того, как будет построен
Нефритовый
дворец
, но эта перспектива пугала ее.
Ее подстерегали и другие опасности.
Иногда она просыпалась, разбуженная странными и ускользающими снами, и у нее
появлялось странное и почти непреодолимое желание пройти к сестре,
поговорить с ней.
Ты моя сестра, Алисон, сестра! Я знаю, что тебе трудно
поверить в это. Ты ведь такая светлая, а я — темная, и если ты отвергнешь
меня, я пойму. Но... я просто хотела сказать тебе, что я горжусь тобой,
очень горжусь
.
А иногда какая-то сила, притаившаяся в глубине души, подталкивала ее встать
и пойти посмотреть на Ковбоя; может быть, он так же одинок и несчастен, как
она?
Привет, Ковбой! Это я. Ты не хочешь узнать еще кое-что о драконах
Гонконга? Ты ведь так интересовался ими, когда мы с тобой стояли на
набережной? Интересовался драконами — и мной. Я знаю, потому что мне
приходилось отворачиваться от твоих ласковых взглядов. Эта ласка пугала
меня. Но теперь... я стала смелее
.
Мейлин перестала доверять своей способности хранить боль в себе. И именно
поэтому она старалась избегать как сияющих изумрудных глаз, так и
соблазнительных голубых.
Однако этим утром, совершенно случайно, еще до встречи с Сэмом, она
столкнулась с Алисон. Мейлин шла в Башню, а Алисон выходила из нее; ее глаза
сияли от предвкушения поездки на Блэк Пир, чтобы познакомиться с одной из
самых экзотических традиций Гонконга, практикой древнего искусства тай цзи,
которым занимались в парках и у кромки воды пожилые китайцы.
У них состоялся бурный, но какой-то бестолковый разговор, словесные взрывы
перемежались долгим молчанием. Они говорили о погоде, о том, как хороша она
для стройки, и как они заняты, что обеим не хватает двадцати четырех часов в
сутках. Казалось, они ищут объяснение и извинение тому, что до сих не
встречались друг с другом. И как раз в момент расставания Мейлин заметила в
глазах Алисон твердую решимость; казалось, еще секунда — и она скажет, что
несмотря на всю занятость, им непременно нужно чаще встречаться.
Но Мейлин так и не узнала, хотела ли Алисон сказать именно это. Она уже
приготовилась ответить согласием на любое предложение Алисон, но вдруг в ней
заговорила осторожность: ты же знаешь, о чем вы собираетесь говорить? О
счастливом детстве Алисон, ее любящем отце? А может быть, Алисон поделится с
тобой своим жизненным оптимизмом, своей верой в то, что каждый человек
всегда должен быть добрым и никогда злым...
И прежде чем Алисон смогла вымолвить хоть слово, Мейлин торопливо сказала,
что ей пора идти, она должна еще записать кое-какие мысли, которые обсудит
за завтраком с Джеймсом. Сестры расстались, но Мейлин еще несколько часов
переживала это событие; тут в ее офис позвонил Сэм и попросил приехать к
нему.
И вот она у него. Она переживала одновременно желание и страх: а вдруг
именно Сэм Каултер обладает одновременно ключом к спасению ее сердца и
рецептом его полного уничтожения.
Мейлин тихо вздохнула, и если до этого она не знала, что победит — страх или
надежда, — то вдохнув хорошо знакомый запах, поняла: победил страх.
Повернувшись от котлована к Сэму, она бросила взгляд на сигарету в его руке.
— Ну ладно, своих легких вам не жалко, но неужели нельзя подумать о
моих? Научные данные подтверждают, что косвенное курение тоже опасно для
здоровья.
Сэм старался не курить при посторонних. Если бы он не был так захвачен ее
глазами, сменой настроений в их глубине, он давно бы затушил сигарету.
Несмотря на то, что окурок начинал обжигать его пальцы, он совсем забыл про
него. Его притягивал совсем иной жар — жар сияния ее нефритовых глаз.
— Давайте заключим сделку, Джейд, — мягко ответил он, — если
вы согласитесь отказаться от одной из своих самоубийственных привычек, я
немедленно и навсегда брошу курить.
Мейлин собралась уже дерзко бросить:
Одну из моих самоубийственных
привычек?
Но тут же поняла: да, у нее немало таких привычек, и очевидно, что Сэм тоже
понимает это.
— Вы даже не спрашиваете, какую именно? — протянул он, словно не
замечая, что огонек сигареты подбирается уже к его пальцам. — Но мне
все-таки хотелось бы знать, какую косвенную пользу я получу, когда брошу
курить.
— Косвенную пользу? — торопливо откликнулась Мейлин, поняв, что он
не собирается тушить сигарету, пока они не заключат сделку.
Мне бы хотелось почаще видеть вашу улыбку, а не сердитый взгляд. Так что
если вы откажетесь от того, что заставляет вас сердиться на меня, даже когда
я не курю, буду очень рад этому.
Если бы перед ней был кто угодно еще, Мейлин гордо задрала бы подбородок и
отбрила бы его:
Вы полагаете, во мне есть что-то самоубийственное, что
заставляет меня сердиться на вас? А вы не слишком самонадеянны? Вам не
кажется, что причина моего раздражения — только вы?
Но Мейлин не стала
говорить всего этого, потому что отлично понимала: он прав, она сердится на
него только потому, что хотела бы знать, как это, быть им любимой?..
В его голубых глазах не было и тени тревоги, хотя его кожа наверняка уже
начала тлеть...
— О'кей! — воскликнула она. — Я согласна!
Но Сэм не стал тушить окурок. Вместо этого он медленно и спокойно приказал:
— Тогда улыбнитесь, пожалуйста!
Мейлин подчинилась его команде, и ее неуверенная улыбка превратилась в
улыбку облегчения, когда он наконец потушил окурок.
— Вот так лучше, — спокойно сказал Сэм.
Он по-прежнему не отрывал от нее глаз, не глядя на обоженное место: на него
он сможет посмотреть позже. Сэм знал, что там останется шрам, вечное
напоминание о том дне, когда он отнял у демонов разрушения их последнее
оружие. Сэм уже ощущал их бешенство и их угрозу: так просто ему это не
пройдет. Они найдут другой способ расправиться с ним. Они уже сейчас
перенеслись из его легких в его сердце, чтобы залечь там в ожидании момента,
когда можно будет нанести ему удар из-за его чувства к Мейлин.
— У меня есть... — продолжил он было, но тут в офисе неожиданно
появился Чжань Пэн.
Прораба
Нефритового дворца
с обеих сторон поддерживали его сыновья, тоже
работавшие в его бригаде. Всего лишь час назад все они были совершенно
одинаковы — загорелые, жилистые, какие-то несокрушимые. Теперь же Чжань Пэн
позеленел и, казалось, находился на грани жизни и смерти.
Сыновья подставили отцу стул, и Сэ
...Закладка в соц.сетях
