Жанр: Любовные романы
Жемчужная луна
...теля
Риджент
, расположенного всего в четверти мили от того места, где
они находились. А так как и
Риджент
, и
Нефритовый дворец
стояли на
полуострове Цзюлун, то Мейлин начала с объяснения его названия.
— В конце тринадцатого века сюда бежал, стараясь спастись от нашествия
монголов, последний император династии Сун. Когда он увидел восемь холмов
полуострова, каждый из которых считался обиталищем дракона, он пожелал
назвать в их честь свой новый дом
Восемь драконов
. Но он был еще мальчиком
и забыл, что императоры — тоже драконы. Когда ему напомнили об этом, он
изменил название на
Девять драконов
, Цзюлун. Драконы очень почитаются в
китайской мифологии и считаются в основном добрыми духами, а не злыми.
Только не рекомендуется их злить. Тут-то мы и подходим к
Риджент
—
консультант по фэншуй строго предупредил при строительстве, что нельзя
забывать о драконах Цзюлуна. — Мейлин улыбнулась. — Вот почему все
стены в вестибюле
Риджент
стеклянные, так что драконам видно, как им
лететь к заливу купаться.
В
Нефритовом дворце
Мейлин Гуань тоже все стекла должны быть затенены
зеленоватым оттенком нефрита — за исключением вестибюля, который должен был
стать прозрачным. Теперь Сэм понял, почему она не затенила его.
— А Золотая Восьмерка дал такой же совет о нашем дворце?
— Нет. Стены атриума были прозрачными еще на набросках, — пожала
плечами Мейлин. — У меня не будет проблем с блуждающими по вестибюлю
драконами, так ведь?
Сэм улыбнулся.
— Абсолютно. Рады будем их видеть. Так что же, Золотая Восьмерка все-
таки чем-то озабочен?
— Кажется, нет. Он считает, что на самом деле расположение очень
благоприятное. Я думаю, что Джеймс просто хочет познакомить вас, ведь он
будет время от времени наведываться на стройку, чтобы убедиться, что все в
порядке.
Закончив со спецификой строительства в Цзюлуне, Мейлин махнула рукой в
направлении залива Виктории и небоскребов Гонконга, туда, где находился
Шанхайский банк.
— Что вы думаете о гонконгской космической станции двадцать первого
века?
— Мне она нравится. А вам?
— Очень.
— Это был кошмар для фэншуй?
— Нет, только пришлось слегка наклонно установить лифты, но это было
нетрудно. Настоящей проблемой были Стивен и Ститт, бронзовые львы. Они
охраняли предыдущее здание банка, и поэтому, когда настало время перенести
их на новое место, пришлось поставить два крана и поднять их одновременно,
чтобы они не ревновали друг к другу.
— Я вчера их видел. Они, кажется, довольны своим новым домом.
Мейлин кивнула.
— И банк тоже процветает.
— А что с Банком Китая? — спросил Сэм, переводя взгляд на здание,
которое не так давно было самым высоким в Азии. Построенное Пэем, это здание
уверенно возносило вверх свои изящные пилоны.
— Да, только ему пришлось лезть из кожи, чтобы обеспечить строительству
максимальную удачу. Хотя здание росло как бамбук, им пришлось поволноваться
из-за точности углов. Вот почему церемония открытия совершилась восьмого
августа восемьдесят восьмого года, в самый счастливый день столетия.
— Позвольте мне высказать догадку — это связано с тем, что восьмерка
приносит счастье?
Мейлин улыбнулась.
— На кантонском диалекте восьмерка — омоним процветания.
— Вот почему —
Золотая Восьмерка
.
— Это прозвище дали благодарные клиенты.
— У него много клиентов?
— У каждого удачливого мастера фэншуй много клиентов. Обеспечение
счастья — любимое развлечение китайцев, можно сказать, они этим одержимы,
так что все стремятся заполучить знающего консультанта по фэншуй, от самой
бедной амы до самого могущественного тайпана. Впрочем, — поправилась
она, — кроме самого могущественного из тайпанов. — Она махнула
рукой в сторону пика Виктории. На его вершине сияло белизной здание с
окнами, отблескивающими медью в лучах дневного солнца. — Это Замок-на-
Пике, обиталище сэра Джеффри Ллойда-Аштона, владельца самой большой торговой
корпорации Гонконга. Сэр Джеффри явно считает фэншуй совершенной чепухой.
— Потому что?
— Потому что каждый специалист по фэншуй в Гонконге считает, что Замок-на-
Пике закрывает глаза горного дракона.
— А сэру Джеффри наплевать?
— Судя по всему. По правде говоря, ему, кажется, льстит, что его дом
называют в Гонконге
Глазами дракона
.
— Но его презрение к фэншуй не навлекло на него несчастья?
— Пока что нет, — пожала плечами Мейлин. — По всем признакам,
его жизнь устроена наилучшим образом, как, по отзывам Джеймса, и интерьер
его дома.
— Джеймс часто бывает там?
— Наверное. Леди Ллойд-Аштон и жена Джеймса... — Она запнулась и
нахмурилась.
— Я знаю о жене Джеймса, Мейлин, — тихо произнес Сэм. — Когда
она погибла, я работал с архитектором, хорошо знавшим Джеймса. Значит, его
жена была знакома с леди Ллойд-Аштон?
— Гуинет Дрейк и Ив — леди Ллойд-Аштон — были подругами детства в
Англии. Джеймс очень хорошо отзывается об Ив. Наверное, он может устроить,
чтобы вы увидели интерьеры, если захотите.
— Да, пожалуй, я бы не отказался. А вы? Или вы уже видели снимки?
— Замок-на-Пике никогда не фигурировал в
Архитектурном дайджесте
и
никогда не будет.
Глаза дракона
— только для глаз сэра Джеффри и для тех,
кого он приглашает в качестве гостей.
— Тем интересней было бы увидеть замок изнутри, но тем меньше мне
хочется просить Джеймса об этом, — улыбнулся Сэм. Она тоже улыбнулась,
и тогда он спросил:
— Кстати, о фотографиях. Вы не знаете, когда прилетает Алисон Уитакер?
Конечно, знаю
, — подумала ошеломленная Мейлин. Стараясь удержать
улыбку, она ответила:
— Вечером в воскресенье.
— А вы не знаете, Джеймс собирается встречать ее?
— Мы оба собираемся. — И все еще улыбаясь, она добавила: — А вы
знакомы?
— Нет, лично мы не встречались. Но я знаю ее отца; я говорил с ним как
раз незадолго до отъезда из Техаса, и он упомянул, что Алисон собирается
тоже быть здесь.
Мейлин кивнула, как если бы эта информация нисколько не интересовала ее, и
повернулась к заливу Виктории. Вперив невидящий взор в суету судов и волн,
внутренне она кричала:
Так ты знаком с моим отцом?! Наверное, он просил
тебя присмотреть за Алисон, его любимой дочерью, чтобы защитить от мрачных
откровений, что ждут ее здесь? А может, Гарретт Уитакер вообще забыл о
Гонконге?
Сэму был виден теперь только профиль Мейлин, но он заметил, что ее
прекрасные глаза стали вдруг ледяными. Эту женщину не так-то легко
разгадать. В любой момент она может отрезать доступ к своему сердцу, как
сделала это сейчас.
Сэм Каултер был опытным строителем огромных зданий, мастером своего дела,
скульптором стекла и бетона. Однако небоскребы — это все, что он создал в
своей жизни. Ему не удавалось строить отношения с женщинами, во всяком
случае, длительные. Конечно, у него были всякие маленькие радости. Для них
были нужны небольшие постройки и совсем немного предварительной подготовки.
Однако за свою жизнь он не удосужился подготовить чертежей для любви... и
когда Сэм увидел в ее зеленых глазах лед, подумал — что если на этот раз он
разрушит их обоих?
Мейлин ушла, сказав, что у нее встреча в Башне Дрейка. Когда она скрылась из
виду, Сэм быстро осмотрел твердую землю, на которой она стояла, и нашел в
пыли два четких отпечатка ее туфель. Тщательно измерив их, он вернулся в
трейлер и послал факс в Сан-Антонио.
Через сорок пять минут его факс снова зажужжал, и Сэм был уверен, что это
ответ на его послание, однако факс был не из Техаса. Он пришел откуда-то из-
за залива Виктории.
Послание было написано ее четким и разборчивым почерком:
Ковбой,
Стоило только сказать — и дело в шляпе! Вам удастся посмотреть на
интерьер Глаз Дракона
. Джеймс сказал мне, что все мы приглашены на
коктейль в Замке-на-Пике в следующую субботу. Д. Сэм был рад, что можно будет провести вечер, изучая столь спорное
сооружение, однако еще больше его обрадовало то, как Мейлин подписала факс.
Д
, это сокращение
Джейд
! Почему-то Мейлин не набралась смелости
подписаться полностью этим прозвищем, однако согласилась принять его... и
опытный строитель, почти ничего не ведавший о сооружении сердечных связей,
мгновенно понял, в чем истинное значение этого
Д
— маленький, но при этом
важнейший камень в основании того, что может стать самой важной постройкой в
его жизни.
В тот же день, примерно в одиннадцать вечера, леди Ллойд-Аштон стояла у окна
в главной спальне Замка-на-Пике и следила взглядом за исчезающими в
направлении Маунт-Остин-роуд задними огнями зеленого
бентли
ее мужа. Как
только огни пропали из виду, она отвернулась от окна.
Движение было слишком резким, она поняла это, когда в ее тело впились острые
когти боли. Ив замерла, задержав дыхание, пережидая, пока пройдет боль и ее
отголоски. Потом она продолжила начатое движение, одновременно вытащив из
кармана халата сложенную бумажку с номером телефона. Халат был марки
Жемчужная луна
, а номер принадлежал талантливой модельерше, создавшей эту
модель, подруге Ив Джулиане Гуань.
Ив никогда еще не звонила Джулиане домой — всегда только в бутик
Жемчужная
луна
. Но теперь, когда она опасалась за судьбу подруги, когда ей нужно было
сообщить ей кое-что личное, Ив набрала незнакомый номер в Долине Счастья.
Джулиана сразу же подняла трубку, и ее нежный голос вселил в Ив надежду.
— Это всего лишь я, Джулиана, — словно извиняясь, поздоровалась с
ней Ив. — Она не звонила тебе?
— А, Ив, здравствуй. Нет, не звонила.
— Она вернулась в Гонконг только на пять дней, — спокойно
напомнила ей Ив, — и наверняка очень занята с этим проектом отеля. Она
позвонит тебе.
— Она не звонила девять лет.
— Да, но теперь, когда она вернулась в Гонконг, когда она решилась на
это... а ведь ты долгое время не могла в это поверить. Это все-таки вселяет
надежду?
— Я приготовилась к этой мысли, — согласилась Джулиана, — я
даже позволила себе поверить в то, что она простила меня... нас... и что она
наконец поняла, что ее любят.
— Ты могла бы сама позвонить ей, Джулиана. Ты могла бы снова все
рассказать ей. Конечно, ты можешь ответить, что она и так все отлично
помнит, но мало ли что...
Мягкая улыбка появилась на губах Джулианы. О, как бы она хотела верить в то,
что все дело в некоммуникабельности, во взаимном непонимании матери и дочери
и что все это можно преодолеть, просто сказав несколько слов, которые все
эти годы почему-то не были сказаны. Но Джулиана знала, что нет таких слов; в
тот день, когда она была вынуждена признаться своей тринадцатилетней дочери,
что ее отец вовсе не разбился, Джулиана сказала Мейлин все, что только могла
сказать. И в следующие пять лет много раз повторяла это.
Так что дело не в том, что Мейлин что-то не расслышала. Ее умная дочь
наверняка отлично запомнила все ее слова и неоднократно вспоминала их,
добавляя свои толкования.
Это не любовь, мама! Он просто использовал тебя и бросил. Ты еще не поняла
это? Не надо ругать судьбу и сваливать все на звезды! Он сам решил, что не
будет с тобой, он предал нас, и ты все эти годы изменяла мне, говоря, что он
погиб и какой он был хороший! Мне бы хотелось, чтобы он и в самом деле
погиб, и могу заверить тебя, что он вовсе не такой прекрасный, любящий и
честный. Он просто моряк, всегда охочий до секса, и больше ничего, а я
теперь — ублюдок, живое свидетельство твоего позора. Попробуй-ка жить здесь
с зелеными глазами и белой кожей, со смешанными чертами лица — люди ведь
смотрят, мама! Они издеваются и дразнят меня. Как ты думаешь, почему мне
удалось выжить до сих пор? Потому что я была уверена, что я — не такая, как
ублюдки девок с Ваньчжая, я — дитя любви, а не греха. Но оказалось, что я —
именно такая, потому что все, что ты говорила мне, — ложь
.
— Джулиана?
— Не уверена, что она все забыла.
— Но она теперь старше и мудрее.
— Мейлин всегда была мудрой, — возразила Джулиана, вспоминая, как
ее малышка скрывала свои муки, чтобы не тревожить мать. — Я хочу дать
ей возможность увидеться со мной, Ив, если она захочет. Она вернулась в
Гонконг, чтобы построить нечто прекрасное там, где была так несчастна когда-
то. Но я не хочу вмешиваться. Это было бы нечестно с моей стороны.
Ив снова глубоко вздохнула, пережидая новый приступ боли. Когда она
заговорила, ее голос был так спокоен, что посторонний никогда не догадался
бы о безмолвной битве, которую она вела.
— Я собираюсь увидеться с ней, Джулиана.
— Ты? — прошептала Джулиана. — Когда?
— В следующую субботу. Джеффри дает званый ужин в честь начала
строительства
Нефритового дворца
.
— И Мейлин будет там?
— Джеймс сказал, что она придет.
— Ты не сказала Джеймсу, что она моя дочь?
— Разумеется, нет. Я обещала тебе, что никто не узнает об этом,
Джулиана, и ты знаешь, что я никогда не нарушаю обещаний.
— Знаю. — В голосе Джулианы слышалась гордость за свою подругу,
обладающую редким даром чувствовать сердца других. — Я рада, что ты
увидишь ее, Ив.
— Может быть, ты тоже хочешь прийти на этот вечер, Джулиана? Я могу
спросить Джеффри, и тогда ты тоже...
— Нет, — спокойно возразила Джулиана. — Спасибо за
предложение, Ив, но Мейлин должна сама захотеть встретиться со мной. После
всего того, что произошло между нами, после всех лет, что прошли со времени
нашей последней встречи, мы просто не можем увидеться вот так, случайно...
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Мартовский бриз был прохладен и свеж, полночная луна пробивалась сквозь
пелену облаков, окрашивая море в неверный серебристый цвет, а песок — в цвет
потускневшей слоновой кости. Он бежал, а волны шуршали по песку. И все же он
услышал отдаленный гром, чьи раскаты прокатились по ночи.
Но это был не гром. Хотя он еще не знал, что это, этот звук положил конец
всем его мечтам и надеждам, он повернулся и побежал назад, к дому... и в
этот момент небо перед ним окрасилось в оранжевый цвет, подсвеченное алым
внизу.
Он ускорил бег, сердце вырывалось из грудной клетки, и тут ночную тишину
разрезал вой сирен.
Неважно, — сказал он себе. — Даже если дом
загорелся, там никого нет — она ведь в Лондоне спокойно спит в своей
постели, и ей снятся сны о нашей любви
.
Но почему-то эти здравые мысли, которыми он пытался успокоить себя, не
действовали, и он вспоминал ее голос, ее пожелание спокойной ночи — он
пропустил самое важное, то, что она хотела приехать к нему. Она слишком
соскучилась по нему и, несмотря на усталость от беременности, была так рада
носить их малыша, что у нее хватило энергии доехать до Уэльса.
Ее автомобиль был здесь, безжалостно освещенный адским пламенем, пожиравшим
их приморскую резиденцию. Пожарные попытались не пустить его — но он был
сильнее их, его любовь к жене была сильнее всего на свете.
Он задыхался от дыма и огня, но пытался проникнуть все глубже в дом, ему
чудился ее жалобный зов:
Джеймс, помоги мне! Пожалуйста, помоги!
Казалось,
он видит тень на фоне огня — ее силуэт сквозь дым и пламя — и даже может
разглядеть в ее утробе их сына, который тоже зовет его, веря, что папа
спасет его из огня...
Джеймс проснулся, задыхаясь, словно в ту далекую ночь. Его легкие наполнял
свежий чистый воздух, но он все равно задыхался, на этот раз от жгучей,
острой боли. Это был сон, единственный, который с тех пор снился ему,
кошмар, перед которым был бессилен даже дневной свет, потому что он почти с
начала и до конца был правдой, неистребимым воспоминанием о его безнадежной
попытке спасти свою жену и их нерожденного сына.
Но Гуинет не звала его, как и их сын: они погибли мгновенно, не успев
проснуться, не успев ужаснуться виду пламени. Ни Джеймс, ни кто другой
ничего не смогли бы сделать для их спасения.
Джеймс чуть не умер от ран, полученных на пожаре, и если бы не одна мысль,
не одно зловещее предчувствие, он скорее всего позволил бы своему телу
умереть.
— Это был не простой несчастный случай, Джеймс, не просто взрыв из-за
утечки газа. Это была бомба. Гуинет убили.
Так сказал ему однокашник по Кембриджу, теперь работавший в Скотленд-Ярде и
приехавший в госпиталь, чтобы лично сообщить Джеймсу ужасную новость.
Однако из углей дома в Уэльсе не удалось раздобыть никаких зацепок —
несомненно, убийца был профессионалом, наемным киллером. Пластиковая
взрывчатка — классическое оружие террористов; подложена она была так
искусно, что менее тщательное расследование, скорее всего, пришло бы к
выводу, что это несчастный случай. Именно потому, что убийца был так искусен
в исполнении своего замысла, Скотленд-Ярд решил дать ему понять, что он
преуспел — пока дело не было раскрыто, никто, ни пресса, ни журналисты, так
и не узнают, что смерть Гуинет Дрейк вовсе не была следствием нелепого
несчастного случая.
Джеймс провел немало часов, размышляя над тем, кто же мог хотеть его смерти;
очевидно, что жертвой должен был стать он, одиноко спящий в своей постели. У
его жены не было врагов. Впрочем, как и у него до этого покушения.
Разумеется, у него были конкуренты, соперники в борьбе за самую ценную землю
на планете, однако трудно было вообразить, чтобы стремление к обладанию
землей могло привести к убийству. Так как Джеймс как раз начал расширять
свою империю недвижимости в сторону Тихоокеанского региона, особенно в
Гонконг, то было бы логичнее всего искать этого смертельного врага там; это
должен был быть застройщик, который мог пойти на убийство, чтобы защитить
свою территорию, на которую собрался посягнуть Джеймс.
Доктора не верили, что Джеймс выживет, — у него не было ни физической
возможности преодолеть болевой шок и последствия ожогов, ни воли к жизни,
которая заставила бы исцелиться его обожженные легкие. Однако после визита
его друга из Скотленд-Ярда произошло чудо — он выжил.
Уже на следующий день после выписки из больницы Джеймс примчался в Гонконг и
развил гораздо более дерзкую, более агрессивную строительную программу, чем
та, что была придумана при Гуинет, ведь если бы она осталась жить, то ему
нужно было бы уделять немало времени жене и сынишке. Теперь же каждая
секунда его жизни была посвящена одной цели — найти и убить человека,
который разрушил его мечту. Ибо как еще выманить чудовище из его логова?
Только путем постоянного нападения и лишения чудовища новых частей его
драгоценной территории.
Джеймс Дрейк стал богатейшим и наиболее авторитетным застройщиком в
Гонконге. Он расширял свое влияние, строя все более великолепные здания,
захватывая лучшие земли и самые выгодные контракты. Так прошло четыре года,
однако его смертельный враг не поддавался на провокацию. Да, конечно,
конкуренция была жестокой, иногда безжалостной, но нигде не было даже и
признака физической опасности.
Джеймс терпеливо ждал, как зверь, запертый в клетке, ждет шанса, чтобы
броситься на тех, кто посадил его туда, и ненависть росла с каждым днем.
Четыре года — и полный ноль, за исключением финансового успеха, который без
Гуинет ничего для него не значил. Ему оставалась только сжигающая его
изнутри ярость, становившаяся тем невыносимей, чем дольше приходилось таить
ее внутри.
И вот через четыре года он начал строить
Нефритовый дворец
— для Гуинет, в
ее честь. Она всегда говорила, что это их общая идея. Но насколько помнил
Джеймс, это была ее идея, и именно она придумала название. Они были
единодушны в отношении цели проекта — отель должен стать зримым символом
Гонконга, города, который Джеймс любил с детства, а Гуинет полюбила всего
через пару недель жизни в нем.
Гонконг... город, спасший его душу, его сердце, сам его дух — и давший ему
самую великую способность — способность любить.
Джеймс не сомневался, что если бы вырос в Англии единственным наследником
колоссального состояния своих родителей, он стал бы таким же холодным и
недоступным, как они. Они поженились по расчету, и хотя оба были довольны и,
наверное, испытывали крайнее облегчение от того, что их рациональный союз
так скоро принес необходимый плод мужеского пола, его мать, очевидно,
полагала, что на этом ее обязанности в отношении сына и кончаются, а роль
отца сводилась к воспитанию сына в свирепой суровости.
Однако получилось так, что Джеймс оказался в Гонконге, и хотя дом, в котором
он рос, величественный особняк на Олд Пик-роуд, был полон всяческой роскоши,
в нем не было главного: любви и человеческих чувств. Зато за его серыми
стенами лежал мир, полный настоящих красок и настоящей жизни, и в этом мире
Джеймс воспитывался и рос. Джеймс быстро овладел кантонским диалектом. В
тропическом воздухе города, наполненном, казалось, древними духами и
драконами, было разлито спокойствие и безопасность. Люди Гонконга стали его
единственной настоящей семьей.
А что же с сердцем, которое должно было стать, уже с рождения, холодным, как
лед? Оно исполнилось благодарности и любви к людям и городу, спасшим его.
Однако даже несмотря на это, Джеймс не верил, что он когда-либо сможет по-
настоящему полюбить — преодолеть леденящее влияние его родителей.
И все же он влюбился и радостно предвкушал возвращение в Гонконг с женой и
ребенком, где хотел возвести
Нефритовый дворец
как подарок тем людям,
благодаря которым обрел счастье.
Была бы жива Гуинет,
Нефритовый дворец
стал бы первый проектом,
реализованным в Гонконге. Всего за несколько дней до ее смерти было
составлено письмо с предложением ведущим архитекторам мира составить
конкурсный проект отеля; это письмо должно было быть разослано в день, когда
они прибудут в Гонконг.
Разумеется, эти письма так и остались тогда неотправленными. Ему пришлось
отложить реализацию этой светлой мечты в Гонконге — городе, омрачившем самые
радостные воспоминания тем, что где-то в нем скрывался убийца Гуинет,
городе, где ему придется — когда настанет день — сразиться насмерть с этим
чудовищем.
Но Джеймс не забыл слов жены:
Дорогой, ты должен построить этот отель,
должен. И обязательно до девяносто седьмого года — если мир по-настоящему
поймет, что за сокровище Гонконг, его будущее станет светлее
. И он не
утратил любви к дому своего детства. Однако рассылая письма, подготовленные
им и Гуинет четыре года назад, Джеймс не рассчитывал на успех и, ожидая
ответов, уже готовил безмолвное оправдание перед ней:
Я не смог, дорогая.
Не смог сделать это без тебя. Помнишь, мы хотели, чтобы это здание было
совершенным? Мне не хватило духа довести проект до конца. Потому что только
ты придавала мне силы для этого... и теперь ты ушла
.
Его потряс проект Мейлин Гуань. Это было, конечно, не то, о чем мечтали они
с Гуинет, не символ счастливого союза Запада и Востока. В проекте Мейлин
было торжество, но там была и боль; и теперь Джеймс понимал, что такое
понимание Гонконга более соответствует действительности. Ведь в основе
Гонконга была боль, и вся его история была полна борьбы и конфликтов. Образ
Мейлин был гораздо точнее и исторически оправданнее — а с эмоциональной
точки зрения, ближе тому, что ощущал Джеймс после потери Гуинет: муку и
восхищение величием этого города.
Было пять часов утра. Через пятнадцать часов фотограф, чей безудержный и
детский оптимизм так откровенно просвечивал в ее снимках и слышался в ее
мягком и нежном голосе, приземлится в аэропорту Гонконга. Именно в этот час,
когда Джеймс Дрейк вылез из постели, чтобы провести остаток утра в
совершенствовании смертоносных движений своего тела, в Сан-Франциско Алисон
Уитакер садилась в трансконтинентальный
DC-10
.
Гарретт Уитакер почти двадцать восемь лет не нарушал данного им обещания
Джулиане. Несмотря на приступы отчаянной тоски, он никогда не пытался узнать
что-либо о женщине, которую любил, и дочери, которую он никогда не видел.
Однако после того, как Алисон позвонила ему из Сан-Франциско и радостно
сообщила, что их рейс должен отправиться вовремя, Гарретт р
...Закладка в соц.сетях
