Жанр: Любовные романы
Жемчужная луна
...ри возвращении в Гонконг.
Когда Ив показала подарок Гуинет мужу, его глаза блеснули от радости: он
понял, что выбирал для Ив совсем не то, что нужно. Он выбирал для нее одежду
в стиле Розалинды, но дерзкие, лощеные, и вместе с тем романтические одеяния
Джулианы Гуань подходили ей гораздо лучше.
Джеффри любил наблюдать за тем, как Ив раздевается. Он старался не причинить
вред платьям Джулианы Гуань: сохраняя эти романтические платья, она могла
сохранить любовь и надежду.
Сапфировое шелковое платье, которое было на Ив во время званого вечера,
лежало, аккуратно сложенное, на шезлонге в спальне хозяина. Оно было
целехонько — уцелевший свидетель жестокой ночной сцены. Тело же Ив,
поднявшейся с постели, чтобы повесить платье в шкаф, ныло от боли. Но Ив,
как всегда, не обращала на это внимания: что значат все синяки и ноющие раны
в сравнении с ранами ее сердца?
И вдруг, неожиданно для нее самой, Ив стала вспоминать происшедшее этой
ночью. Почему? Ответом был образ, к которому унеслось ее сознание в момент,
когда Джеффри начал мучить ее. Обычно это были какие-то бесформенные образы,
вращающиеся в ее мозгу, изредка — картины природы.
Но сегодня ночью ей явился образ мужчины, и это было чудесное ощущение. Ив,
конечно, знала о его репутации, о его страсти к неистовым машинам и еще
более неистовым женщинам. И все же... когда он смотрел на нее, ей
показалось, что он понял ее боль и что он неравнодушен к ней.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Козвэй-бэй; детский госпиталь Понедельник, 21 июня 1993 г. — Леди Ллойд-Аштон?
Это был голос одной из медсестер третьей палаты, и Ив, поворачиваясь на зов,
внутренне съежилась от того, насколько почтителен и робок был тон сестры.
Вот уже семь лет она проводила каждое утро понедельника в этой палате.
Казалось бы, это ей нужно было робеть от отсутствия опыта, быть благодарной
за то, что ей позволяют быть полезной, и восхищаться сестрами и докторами.
Однако из-за ее положения — из-за положения ее мужа — с ней обращались
совсем иначе, чем с остальными добровольцами.
— Да? — улыбнулась Ив.
Лили Кай поступила в этот уик-энд. Она теперь чувствует себя хорошо и днем
собирается домой, но... она знает, что вы дежурите по понедельникам и
просила меня сообщить вам, что она здесь. Я знаю, что ваше время
заканчивается, но она все утро была в радиологии и только что вернулась.
Если у вас нет больше времени, я позвоню ей...
— Разумеется, у меня есть время.
Тут наконец сестра улыбнулась.
— Как хорошо! Она в той же палате, что и обычно. Ив направилась в
комнату, где была Лили Кай. Храбрая маленькая девчушка! Они познакомились
почти год назад, за два дня до четвертого дня рождения Лили.
— Нет, нет, нет, пожалуйста, не надо! — Раздался отчаянный,
испуганный крик, и Ив, не раздумывая, вбежала в комнату, где увидела
маленькую дрожащую девочку и ласковую, но слегка испуганную сестру...
которая еще больше заволновалась при виде Ив.
— Леди Ллойд-Аштон!
— Извините, — стала оправдываться Ив. — Я услышала ее крик,
и... может быть, я могу помочь?
— Не думаю. Нет. Но все равно, спасибо. — И сестра, вздохнув,
объяснила ей положение вещей. — Воздействие внутривенного вливания
кончилось, и теперь нужно сделать новый укол. Обычно ее родители
присутствуют при уколах, но сегодня это случилось неожиданно, и мне
придется, наверное, вызвать кого-либо из них.
— Я постараюсь не трусить, — сказала Лили, глядя на Ив блестящими
от слез, серьезными глазами. — Но это больно. Они всегда говорят мне,
что это не больно, но это больно!
— Это действительно больно, — тихо сказала Ив, опустилась на
колени перед девочкой, чтобы посмотреть ей в глаза. — Привет, Лили.
Меня зовут Ив.
— Тебя когда-нибудь кололи?
— Нет, — призналась Ив. И с улыбкой предложила девочке: — Но почему бы мне не попробовать?
У Лили и сестры от удивления широко раскрылись глаза. Но неизбежный вопрос
задала все-таки Лили:
— А зачем?
— Ну, тогда я сама попробую понять, насколько это больно, и, может
быть, вместе мы попробуем подумать над тем, как уменьшить боль?
— Как это?
Ив еле слышно вздохнула, а потом сделала единственно возможное — сказала
правду. Она ведь была экспертом в области боли, еще до брака с Джеффри она
довела свою технику до совершенства: в ответ на сыпавшиеся на нее
оскорбления родителей она могла заставить свое сознание отключиться и
ускользнуть от жестокой реальности.
— Я тебе расскажу, что я делаю, когда мне больно. Прежде всего, я вижу
— мне больно. Потом, мысленно, в воображении, я убегаю от этой боли: думаю о
чем-то таком, что мне нравится, что меня радует.
Сестре — одной из лучших специалисток в госпитале — не сразу удалось
нащупать синеватую вену на руке Ив. Во время этого нелегкого процесса Ив
ободряюще улыбалась сестре, не переставая беседовать с Лили.
— Это больно, правда? Ну, а теперь скажи мне, о чем приятном мне нужно
думать? — Но Ив не могла полностью отвлечь Лили: ее глазки были
прикованы к точке на руке Ив, куда должна была войти игла. — Лили,
помоги мне. Скажи мне, что ты любишь больше всего.
— Запускать змея.
— С папой и мамой?
Лили кивнула, и Ив продолжала:
— Расскажи мне, где ты запускаешь змея и какой он? На что он похож,
какой он формы и цвета? И какого цвета небо, когда ты смотришь на него...
Ив никогда не запускала змея, но Лили так живо его описала — розово-голубая
бабочка с длинным серебристым хвостом, — что Ив легко перенесла острую,
странную боль в руке. Да, Ив добилась мастерства в подавлении боли. Может
быть, просто глупо — или нечестно — полагать, что эта техника визуализации
сработает и для испуганной пятилетней девочки?
И действительно, Лили не удался фокус Ив — когда сестра вонзила иглу шприца
в маленькую ручку девочки — это удалось ей с первого раза, — глазки
Лили снова заблестели от набежавших слез, губки задрожали, она впилась
пальчиками другой руки в ладонь Ив. И когда Ив тихо напомнила ей — да, это
больно, Лили тихо прошептала:
— Ой, ой, ой!
Но на этот раз она не отдернула руку, и, слушая рассказ Ив о том, как
прекрасен змей, бабочкой упорхнувший в голубое небо, ее страх куда-то
испарился.
В этот вечер сэр Джеффри Ллойд-Аштон и его принцесса должны были посетить
званый правительственный ужин. Джеффри был недоволен багровым синяком на
белоснежной руке Ив, словно только ему принадлежало право терзать ее плоть.
Однако на вечере он гордо демонстрировал всем синяк, словно знак отличия,
полученный его принцессой за мужество и сочувствие.
От сестер Ив узнала, что у Лили врожденный порок сердца, аномалия, которая
рано или поздно потребует хирургического вмешательства. Врачи ждали, когда
Лили подрастет и сможет перенести операцию. За последний год состояние
девочки ухудшилось, и им пришлось назначить операцию на декабрь.
И вот теперь Лили снова в госпитале, и хотя сестра сказала, что с ней уже
все в порядке и днем ее заберут, у Ив защемило в груди, когда она подошла к
комнате Лили. В феврале у Лили было воспаление легких. Она была так слаба.
Ив не могла забыть, как Лили лежала тогда в постели, привязанная к целой
сети трубок, неподвижная и почти неживая...
Но сегодня она была не такая уж безжизненная. Сидя на краю своей койки, она
болтала ножками в воздухе и, завидев Ив, просияла от радости.
— Ив!
— Привет, Лили! — облегченно и радостно выдохнула Ив. Подойдя к
койке, она присела рядом с подружкой. — Как ты себя чувствуешь?
— Хорошо! — Лили пожала плечами. — У меня был кашель, но не
такой страшный.
— Отлично. Я рада за тебя.
И тут храбрая Лили прямо на глазах Ив стала увядать: головка наклонилась, и
шелковистая прядь черных волос упала на ее симпатичное личико. Она сжала
ручки, и ножки забарабанили по постели.
— Лили? В чем дело?
— Это операция!
Изменилась дата операции? — подумала Ив. — Или же храбрая
малышка, всегда спокойно говорившая о дырке в сердце
и хирургах, которые
ее исправят, наконец-то стала понимать серьезность своего положения?
— Что такое с операцией, Лили?
Лили еще усердней заболтала ножками.
— Я просто подумала...
Подумала о том, что может умереть?
У Ив самой при этой мысли закололо в
сердце. Она улыбнулась, скрывая испуг, и подбодрила девочку:
— Что ты подумала, Лили?
— Не могла бы ты... не могла бы... — Лили замолчала, и Ив не
знала, сможет ли она продолжить и что хочет сказать? И наконец девочка все-
таки решилась: — Я знаю, что если бы в этот день ты была в госпитале, если
бы я смогла поговорить с тобой, прежде чем усну, то все было бы в порядке!
— Ах, Лили! — прошептала Ив. — Конечно, я буду с тобой в этот
день!
Черная шелковистая головка взметнулась:
— Правда?
— Правда. Я прослежу за тем, как ты уснешь, и я буду с тобой, когда ты
проснешься.
— Но моя операция назначена на декабрь. Ты еще будешь в Гонконге?
— Разумеется. Я ведь тут живу. Неужели ты думаешь, что я могу уехать?
К удивлению Ив, Лили Кай кивнула.
— Я никуда не собираюсь уезжать, Лили. Я буду с тобой в этот день.
— Обещаешь? Обещаю!
Из ресторана на втором этаже
Эксельсиора
открывался отличный вид на район
от Глочестер-роуд до противотайфунного убежища Козвэй-Бэй. Прямо перед
наблюдателем на краю залива стояла Полдневная пушка, воспетая Нэлем
Ковардом, но ставшая легендарной еще до его знаменитой песни.
Отполированная медь Гочкиса ярко сверкала под полуденным солнцем, напоминая
о славном прошлом Гонконга. В середине прошлого века
Жардин Мэтсон
, только
что основанная торговая компания новой колонии, ввела практику
приветствовать приход в гавань каждого своего клипера двадцатью одним
пушечным залпом. Губернатор колонии, возмущенный тем, что такой помпой будет
сопровождаться появление какого-то торгаша, к тому же наверняка набитого
опиумом, приказал тайпану компании немедленно прекратить эту практику. Более
того, в наказание он распорядился, чтобы компания стала официальным
хранителем времени колонии — и каждый день ровно в двенадцать часов ее
сотрудники должны были давать выстрел из пушки.
Эта традиция не прерывалась; ту пушку, что поставили в 1901 году, заменили
современным Гочкисом и к полуденному выстрелу добавили полночный новогодний.
Но до сих пор право на этот выстрел принадлежало
Жардин Мэтсон
.
Время приближалось к двенадцати часам. Любопытные туристы собрались вокруг
пушки, которую заряжал человек в белой форме. Джулиана сидела в ресторане на
Глочестер-роуд и пила чай, ожидая Ив.
Однако ей придется прождать еще не менее получаса: Джулиана знала, что Ив
может опоздать, она никогда не уходила из госпиталя слишком рано. Наверняка
она задержалась с каким-нибудь испуганным или одиноким ребенком.
Тут Полуденная пушка выстрелила, хотя Джулиане это было скорее видно, чем
слышно — звук отсекли противотайфунные стекла, она увидела только, как
появилось летучее облачко белого дыма и ветер быстро унес его в залив.
Для большинства жителей Гонконга полуденный выстрел означает приближение
1997 года, поэтому время стало драгоценней всех сокровищ Гонконга.
Полуденный выстрел, как выстрел стартового пистолета, заставлял всех, кто
его слышал, ринуться вперед, чтобы ухватить свою мечту, прежде чем она
растает в воздухе, как дым от выстрела под ветерком.
Но у Джулианы это тающее облачко пробудило только новые воспоминания, столь
же светлые и чистые, о том, что так быстро исчезло из ее жизни...
Через восемь дней после того, как Джулиана нарушила запрет и позвонила
Гарретту, судьба отмерила ей очередное наказание за непослушание. У Вивьен
случился новый приступ, на этот раз смертельный. И не успела Джулиана
справиться с горем и чувством собственной вины, как судьба нанесла новый
удар. Несмотря на то, что Вивьен Жун заработала свое состояние уже после
смерти мужа, его семья, не подававшая признаков жизни уже сорок лет,
потребовала себе все ее деньги.
Его родственники утверждали, что все принадлежит им по праву и ничего не
принадлежит девушке, которая не является родственницей ни Вивьен, ни ее
мужа.
Они утверждали, что Джулиана Гуань — чистой воды авантюристка, простая
охотница за наследством.
Причем, — добавляли они, — не столь уж
чистая: она родила ребенка с зелеными глазами, постыдное свидетельство ее
порочной природы
. И это еще одно доказательство против нее: девять месяцев
назад Джулиана была в постели со своим любовником, а не рядом с Вивьен, и
только после ее появления было изменено спорное завещание. Очевидно, эта
аморальная и ловкая девица воспользовалась тяжелым состоянием умирающей,
обещая ей ухаживать за ней. И за это нарушить тысячелетнюю китайскую
традицию оставлять состояние в семье, а не отдавать его посторонним!
Так как состояние Вивьен было очень значительным, семья мужа сделала все,
чтобы заполучить его. Они наняли Майлса Бартона, очень дорогого и известного
английского адвоката; они заклинали его решить дело как можно быстрее — до
начала нового года по лунному календарю.
По китайской традиции, начало нового года — первый день первого лунного
месяца, когда солнце входит в созвездие Водолея, — это время
возрождения и нового начала. В него надо вступить чистым — в новой одежде, в
прибранном доме и с чистой совестью. Перед началом нового года должны быть
выплачены все долги, улажены все ссоры и споры.
В течение недели Гонконг будет являть зрелище символического процветания:
все будут есть засахаренные арбузные семечки, фрукты, стебли лотоса,
шоколадные монеты. Родственникам, коллегам и друзьям будут дариться ярко-
красные коробочки со
счастливыми деньгами
, повсюду будут раздаваться
поздравления и пожелания радости и процветания.
А за неделю до праздников гонконгцы будут стараться обеспечить себе
процветание в новом году, заручаясь поддержкой Цзао Гуаня — Бога очага.
Обязанность Бога очага — внимательно наблюдать за поведением семьи, в
которой он живет, отмечать все проступки и подвиги домашних, чтобы потом
представить соответствующий список Нефритовому Императору на Небе.
Неблагоприятный доклад неминуемо приведет к неудачам в Новом году, а
благоприятный — к новому процветанию, поэтому предпринимаются особые усилия,
чтобы ублажить Бога очага и получить хороший отзыв о себе.
Семидневная командировка Бога очага с отчетом на Небо начинается на двадцать
четвертый день двенадцатого месяца. Перед его отбытием к его табличке или
статуэтке складываются жертвоприношения — обычно сладости, — чтобы его
рассказ о семье был сладким. К его ногам, а иногда и губам, прикладывается
сахарный тростник, а иногда его подкрепляют опиумом, чтобы затуманить
воспоминания о семье и сделать их более приятными.
В доме Вивьен Жун в Долине Счастья стояла изящная фарфоровая статуэтка Бога
Очага. Обычно Вивьен украшала ее цветами, а при приближении Нового года
воскуривала благовония и наполняла вазы символическими цветами,
олицетворяющими счастье и благосостояние. Однако никогда она не сластила
губы фигурки:
Он сам знает, что мы вели себя хорошо, — пояснила она
Джулиане. — Он знает, что у нас царит любовь
.
Джулиана не нарушила заведенную Вивьен традицию: приготовила красивые букеты
из хризантем и цветов персика.
Джулиана так и не поняла — может быть, цветов было недостаточно? Когда Бог
Очага находился только на полпути к Небу, был объявлен арест на имущество.
Завещание Вивьен Жун было объявлено недействительным. Все перешло
родственникам ее умершего мужа.
— Мисс Гуань.
Джулиана сразу узнала этот голос: он принадлежал Майлсу Бартону, человеку,
нарисовавшему столь убедительный портрет Джулианы — бесстыдной
соблазнительницы, что судья решил дело не в ее пользу. Благодаря этому
ловкому адвокату, в то время как весь Гонконг готовился отмечать самый
веселый и радостный праздник, ее семья — она и ее любимая дочка — остались
без дома, денег и еды.
Решение судьи вступило в силу всего лишь десять минут назад, но Джулиана уже
брела по Харкорт-роуд, так же запинаясь, как тогда, когда она впервые
ступила на сушу. Она снова была на чужой территории, лишенная опоры и с
кружащейся головой, и ее окликал человек, чья изощренная речь лишила ее
всего, как когда-то тайфун.
Джулиана покрепче прижала к себе месячную дочку и продолжила свой путь. Но
через секунду Майлс Бартон оказался перед ней, преградив ей дорогу и
возвышаясь над ней столь же грозно, как черные горы Китая.
— Я не враг вам, мисс Гуань. Гонконгские судьи просто обязаны следовать
букве закона. У них нет выбора. Даже если бы вас защищал лучший адвокат
колонии — даже если бы вас защищал я сам — семья Вивьен Жун выиграла бы это
дело.
— Но это не то, чего хотела Вивьен, — сузились глаза
Джулианы. — Разве вы этого не знаете?
— Я согласен с вами. Вот почему я предлагаю вам помощь, Джулиана.
Джулиана была настолько потрясена этим предложением, что даже не обратила
внимания ни на то, что он назвал ее не по фамилии, а только по имени, ни на
то, каким ласково-соблазнительным был его тон.
— Никогда, — прошипела она тихо, — никогда я не приму вашей
помощи.
Никогда, никогда, никогда
. Эти слова эхом отзывались в ее мозгу, словно
заклинание, в то время как ноги предали ее — они несли ее к его офису на Уиндам-
стрит, и хотя прошло уже четыре недели, ее чувство равновесия не улучшилось:
теперь его нарушал голод.
Февраль был необычно холодным и сырым; удивительно, как она продержалась
целый месяц. Джулиане удалось выручить немного денег за одежду, которую ей
позволили унести с собой. Ей дали гораздо меньше того, что стоили эти платья
на самом деле, но этого хватило на теплую одежду и пеленки для Мейлин.
Они спали на улице, иногда в щелях между зданиями, иногда на Пике Виктории,
а днем Джулиана искала работу. Но никто не хотел брать на работу молодую
мать, которая заботилась бы прежде всего о своем младенце. Какое внимание
она будет уделять работе? — интересовались потенциальные работодатели.
Сможет ли она разжать объятия, в которых нежно держит свое дитя, и
освободить руки для работы, за которую ей будут платить?
Потогонные заведения были для тех, кто готов был работать в ужасных
условиях, не считая часов. Многие видели по глазам Джулианы, что она на это
способна, и если бы не ребенок, они тут же наняли бы ее. Но в такой ситуации
никто не хотел брать ее на работу, абсолютно никто за четыре недели
непрерывных поисков.
Джулиана давно не была в тепле, и еще дольше не ела. Но не ради себя она
пришла в офис Майлса Бартона на Уиндам-стрит — ради Мейлин.
Четыре недели Джулиане удавалось согревать и кормить свою драгоценную
малютку. Несмотря на то, что она сама ничего не ела, у нее хватало молока
для Мейлин — избыточный вес, который она набрала за время беременности,
превратился теперь в пищу для ее ребенка, а когда избыточные фунты
кончились, тело умудрялось все равно находить энергию для молока, пожирая
само себя. Каждая клеточка в ее теле сделала свой вклад, отдавая все, что
могла, но очень скоро у нее не останется ничего, что можно было бы
превратить в молоко.
И поэтому Джулиане нужна была помощь Майлса Бартона — для Мейлин, для ее
Дитя Великой Любви.
— Мисс Гуань. Вы все-таки пришли.
— Да.
— Вы похудели. Вы стали очень тонкой.
Это можно было считать похвалой, словно он решал, как она лучше выглядит —
пухленькой или стройной. Джулиана почувствовала мужской интерес в его голосе
и содрогнулась от страха.
— Я предпочитаю такой вес, мистер Бартон. Мне пришлось поработать над
собой, чтобы вернуться к прежнему весу.
— Так что не стоит предлагать вам бутерброды и чай?
— Нет. — Джулиана покачала головой в подтверждение своих слова и
почувствовала при этом легкое головокружение. — Я пришла, чтобы узнать,
чем вы можете помочь мне. Я хотела бы занять у вас денег.
— Занять?
— Да. Я отдам долг, разумеется, с процентами, и если мой бизнес будет
процветать, то я смогу взять вас в долю.
— О каком бизнесе вы говорите, Джулиана?
— Я хочу снова работать портнихой и надеюсь, что кое-кто из клиентов
Вивьен будет снова заказывать мне платья. — Конечно, Джулиана и не
думала пока обращаться к клиентам Вивьен. К гонконгским модницам нужен
особый подход: им нужно посылать письма с запросами, написанные ровным
почерком на лучшей бумаге, кроме того, Джулиане нужен был какой-то адрес и
телефон, а также ткани, нитки и блестки.
Майлс Бартон улыбнулся; казалось, в его глазах появился интерес, и сердце
Джулианы, и так сильно бившееся из-за голода, застучало еще сильнее от
надежды. Наверное, он считает ее предложение глупым, но он же собирался
помочь.
— Я боюсь, вы неправильно поняли мое предложение. Меня вовсе не
интересует бизнес, Джулиана. Мне нужна любовница.
В Гонконге в 1966 году такое предложение не считалось неприличным. У богатых
англичан часто бывали китайские содержанки. Это было вполне приемлемо для
общества и вполне справедливо, так как все были довольны — мужчина,
любовница и даже жена мужчины — аристократка, вышедшая за него исключительно
по соображениям выгоды.
— Только на девять месяцев, — пояснил адвокат. — Потом я
навсегда возвращаюсь в Англию. Однако до тех пор, а также еще четыре месяца
после моего отъезда я обеспечиваю вам комфортабельную двухкомнатную
квартиру, еду и одежду. И, в той мере, насколько это не будет мешать
выполнению ваших обязанностей по отношению ко мне — при разумных
запросах, — я помогу вам с вашим бизнесом.
Сердце Джулианы на секунду остановилось, сейчас ее голодный мозг произнесет
свое упрямое заклинание, а в следующую секунду она умрет. Но ей нельзя было
умирать — она должна была выжить ради Мейлин.
Джулиана Гуань снова оказалась в чужой стране, но она отлично понимала язык
Майлса Бартона: он желал купить ее душу.
— Приемлемы ли эти условия для вас, Джулиана?
Нет! нет!
— мысленно кричала она.
Да, — ответило ее сердце, снова
забившись ровно и спокойно, подчиняясь своей судьбе. — Да, ради моей
дочери я продам душу
.
И когда через секунду Джулиана ответила на его вопрос, ее голос звучал
спокойно и холодно:
— Не совсем.
— О? — ответ слегка удивил Майлса. Но это было естественно:
содержанки всегда выдвигали свои требования — бриллианты, украшения, платья,
еженедельные светские выходы. — Что же еще?
— Британское гражданство для моей дочери.
— Только для нее? А для вас?
— Нет, только для нее. — Уже тогда Джулиана знала, что никогда не
покинет Гонконг. Это был ее дом, здесь она впервые испытала любовь...
О Гарретте она не думала. Узнай он о ее положении, он в ту же секунду мог
послать ей целое состояние. Ей достаточно было позвонить.
Но она никогда не станет звонить, ибо каково будет наказание на этот раз? Жизнь Мейлин? Или Алисон?
Двухкомнатная квартира оказалась просто роскошной, и Джулиана с Мейлин были
в полной безопасности и тепле. Джулиана решила, что пока все кончилось
достаточно хорошо: Майлс Бартон не обижал ее, его сексуальные наклонности
были вполне обычными. Он даже установил такое расписание их встреч, чтобы
Мейлин в это время спала.
Он был чрезвычайно культурен.
Но... ее тело было любовным даром Гарретту, и только ему, а теперь оно
принадлежало только их драгоценной дочери. Никто другой не должен был узнать
его тайны и прелести.
Джулиана пыталась убедить себя, что она продавала тело самому блестящему
адвокату Гонконга так же, как продавала платья гонконгским модницам. Все это
были только сделки, и ничего больше. И все-таки каждый раз, ложась с ним в
постель, она что-то теряла — надежду, душу, сердце.
Она не ненавидела его. А за что? Ведь он спас жизнь ее дочери. Она заплатила
очень большую цену... и все-таки незначительную в сравнении с ценност
...Закладка в соц.сетях
