Жанр: Любовные романы
Жемчужная луна
... он. —
Я не хочу причинять тебе боль.
— Ты не причинишь ее.
И, разумеется, он не причинил ей боли — он был невероятно нежен с этой
хрупкой женщиной, только что отдавшей сестре кровь. Но даже нежная страсть
Сэма скоро утомила ее, и она заснула в его объятиях, даже не слыша, что
шепчет он ей о любви.
Сэм же слушал, как воет снаружи ураган, предупреждая всех и каждого, кто
стоял на его пути, что скоро, очень скоро, миру придет конец. Однако для
нас, подумал он, мир только начинается. Он решил не спать всю ночь, охраняя
ее, держа в своих объятиях. Но Мейлин не однажды за эту ночь просыпалась,
потому что желала его, нуждалась в его ласке, подбодряя его вздохами
страсти.
Электричество вспыхнуло снова на рассвете. О его возвращении возвестил шум
сразу и одновременно оживших лифтов, люминисцентных ламп и плит. Мейлин
лежала в его объятиях, отвернувшись в сторону, и когда Сэм почувствовал, что
она проснулась, он решил все равно подождать, пока она не повернется к нему.
Прошлой ночью они любили друг друга в темноте, в тени изолированного
алькова, куда не проникали даже лучи зеленой луны. Но теперь они могли бы,
наконец, видеть друг друга. Мейлин увидела бы любовь, горящую в его глазах,
и Сэм сказал бы ей о своей любви.
Однако Мейлин не повернулась к нему. Вместо этого, двигаясь очень осторожно,
чтобы не разбудить его, она выбралась из их любовного гнездышка и начала
одеваться.
Сэм Каултер с трудом контролировал себя. Но все-таки на этот раз он должен
получить ответ — почему Мейлин Гуань покинула его постель?
— Куда ты собираешься?
Стройное тело, так грациозно танцевавшее этой ночью с ним, чьи движения были
исполнены изящества и любви, вдруг застыло. Мейлин так и не повернулась,
глядя в окно. Несколько часов назад это стекло сияло, как ее глаза, но
теперь оно снова было прозрачно — самый обычный кусок стекла.
— Я смотрю на гавань. Ни одного парома не видно, зато полно сампанов. Я
хочу как можно скорее добраться до Джеймса, сказать ему, что отель выстоял,
перенес тайфун. — Мейлин запнулась, поняв, что это откровенная ложь:
сообщать об этом Джеймсу было бессмысленно, ему достаточно было посмотреть
на другую сторону залива, чтобы понять, что его отель построен не на зыбучем
песке. Весь Гонконг сразу увидит, что их сверкающий храм все еще стоит на
берегу.
Но что еще она могла сказать Сэму? Разве за несколько секунд до взрыва, чуть
не унесшего жизнь Алисон, Сэм не высказался предельно откровенно и точно,
чего он от нее хотел — ничего, кроме последней ночи страсти, чтобы больше
никогда не встречаться.
Наверное, у тебя не будет проблем с теми двумя предложениями работы.
— Наверное, — спокойно согласился Сэм, хотя в его душе бушевала
ярость. Почему Мейлин решила провести эту последнюю ночь в отеле? Сэму
хотелось верить, что она любит его. Но теперь он начал сомневаться. Неужели
для нее это была просто форма наслаждения, нежная страсть посередине
бушующей стихии?
— Наверное, скоро откроется аэропорт, — сказала Мейлин, по-
прежнему обращаясь к прозрачному стеклу. — Ты, скорее всего, сможешь
улететь сегодня же.
— Я тоже так думаю.
Мейлин должна была уйти немедленно, пока он не увидел ее слез.
— Ну что же, — тихо сказала она, — прощай, Ковбой!
— Прощай, Джейд!
Сэм проследил за ней, пока она не дошла до набережной и не забралась на один
из лакированных баркасов. Воды залива в это утреннее зимнее утро были
необычайно спокойны; зеркальную поверхность не нарушали даже обычные
серебристые барашки волн.
Мейлин не оглянулась ни разу. Когда ее баркас добрался до середины залива, у
Сэма хватило сил, чтобы разжать кулаки и взять одну из мраморных
флорентийских пепельниц.
Если бы он хорошенько подумал, этот жест показался ему смешным — и просто
глупым. Но Сэм не мог думать. Наконец-то жестокость, так долго обитавшая в
нем, могла позволить себе дать хоть небольшой выход.
Остаток своей жизни Сэм будет казнить себя за то, что влюбился в Мейлин
Гуань.
Впервые Сэм нашел себе цель вне самого себя — кристально-чистое стекло,
которое несколько часов назад было их личной луной.
Швыряя мраморную пепельницу в стекло, Сэм уверял себя: ничего с ним не
случится, мрамор просто отскочит и упадет на ковер.
Но пепельница не отскочила, производители стекла не обманули его: даже при
экстремальных нагрузках стекло могло только треснуть, но не разбиться.
Природа всю ночь билась над тем, чтобы сделать хотя бы трещину в зеленоватом
стекле — и провалилась. Но ярость Сэма превосходила по силе даже самый
мощный тайфун.
Перед его глазами появилась не одна трещина — тысячи трещин, огромная
паутина из трещин, сеть тонких изумрудных и нефритовых линий на фоне бледно-
розового неба.
Сэм выждал час для того, чтобы не столкнуться с Мейлин. Зато он столкнулся с
Джеймсом.
Оба вернулись в
Ветра торговли
первые за время после тайфуна, — оба
были небриты, оба не спали всю ночь, и хотя травму — душевную — получил
только Сэм, в крови был Джеймс.
— Что случилось? — спросил Сэм. И внезапно он испугался за обеих
сестер: — Алисон?
— С Алисон все в порядке, — успокоил его Джеймс, — это кровь
Тайлера.
Пока они шли к лифту, Джеймс кратко рассказал Сэму о событиях прошлой ночи в
Замке.
— Примерно к четырем утра ветер утих, и мы смогли уехать оттуда. К
этому времени Тайлер потерял очень много крови, даже слишком много, но
теперь он в госпитале, и врачи утверждают, что с ним все будет в порядке.
Однако ходить он еще долго не сможет — им придется удалить часть кости, в
которую попала пуля, и вставить вместо нее стальной прут.
— Когда начнется операция?
— Вечером, когда стабилизируется состояние раны в груди и давление.
— Он в сознании?
— Он и не терял сознания. — При воспоминании об этом голос Джеймса
зазвенел. Он считал, что это был подвиг ради любви: Тайлер не верил, что
выживет, и поддерживал себя в сознании только для того, чтобы быть с Ив.
— Я хотел бы навестить его перед отлетом.
— Ты улетаешь сегодня, Сэм?
— Если смогу достать билет. Кстати, Джеймс, там с окном в Президентском
номере произошла маленькая неприятность, но это не из-за тайфуна. Я заплачу
за его замену.
Джеймс только махнул рукой — пустяки.
— Так ты уже был в отеле?
— Я там ночевал. И Мейлин.
— А, так ты видел ее утром? Как она?
— Мейлин? — Сэм понял, что в его голосе слышится горечь. — О,
с ней все в порядке.
За несколько секунд перед тем, как лакированный баркас должен был уткнуться
в причал, Мейлин, сунув руку в карман джинсов, нащупала остатки денег,
которые засунула туда вчера, перед тем как отправиться в
Нефритовый
дворец
. Зная, что не так-то просто будет найти перевозчика, который бы
согласился доставить ее на другой берег в такой шторм, она захватила с собой
всю наличность, что нашла у себя в номере. Несмотря на то, что это опасное
путешествие обошлось ей в копеечку, в кармане оставалось еще немало налички.
Достав две стодолларовые банкноты, она спросила перевозчика по-кантонски:
— Ты можешь отвезти меня в Абердин? Плачу двести долларов.
Это были хорошие деньги, но они находились в Гонконге, где даже в часы
тайфуна торг был вполне уместен.
— Четыреста, — ответил перевозчик.
— Триста, — предложила Мейлин. Лодочник улыбнулся, довольный
сделкой.
— Хорошо, триста.
И как только Мейлин передала ему деньги, баркас развернулся к Абердину.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Залив Абердин Воскресенье, 12 декабря 1993 г. Обрушившийся на Гонконг тайфун был гораздо мощнее того, что почти тридцать
лет назад уничтожил мир
Спокойного моря
. Зато на этот раз Тянь Хоу решила
пощадить поселок на джонках: в последний миг тайфун развернулся и понесся к
Пику Виктории, а затем обрушился на
Нефритовый дворец
. Так что за
исключением сорванных ветром пальмовых и эвкалиптовых листьев, Абердин
практически не пострадал.
Мейлин сама не понимала, что заставило ее приехать сюда, на место, некогда
бывшее домом Джулианы. Разгадка пришла тогда, когда она бродила вдоль линии
прибоя: они с матерью так похожи друг на друга!
Мейлин долго не могла поверить этой чудесной и невероятной догадке. Верно,
девочками и
Спокойное море
, и Мейлин Гуань разрывались между двумя мирами:
Джулиана, дитя моря, мечтала о суше, а Мейлин, дитя двух народов, мечтала
стать полноправной гражданкой только одного из миров. У обеих в тринадцать
лет полностью изменилась жизнь.
Но Джулиана так отважна, так мужественна, так нежна. Девочка, спасшаяся от
тайфуна, выросла в женщину, способную на большую любовь. Она полюбила
Гарретта Уитакера, полюбила сильно и на всю жизнь. Пусть ее любовь была
безответна, но ведь это чувство было неподдельно. Она окутала дочь
радостными воспоминаниями об этой любви, и до тринадцати лет та росла,
защищенная этим незримым щитом, прикрывавшим душу Мейлин от злобных нападок
сверстников.
Джулиана лгала из любви. Она хотела только одного: защитить любимую дочь от
горечи и боли.
Точно так же, как я защитила бы своего ребенка, — подумала Мейлин. Как
я буду защищать его!
Именно в этот момент, стоя на грани воды и суши, Мейлин поняла, что
находится в начале нового пути в своей жизни. Она стояла, как всегда гордо
выпрямившись, но ее руки скрестились внизу живота, словно охраняя и лаская
искорку новой жизни, что вспыхнула внутри нее.
Я полюбила тебя всей душой, всем сердцем, с той минуты, как
ощутила тебя в себе. Ты помнишь, как это было, моя прелесть? Всего через
несколько часов после твоего зачатия, когда твой отец еще не успел покинуть
Гонконг. Мейлин всегда резко отвергала эти слова матери, издевалась над ней, говоря,
что это еще одно доказательство ее наивной романтичности.
Но теперь... теперь Мейлин сама ощутила в себе новую жизнь. Она появилась
всего лишь несколько часов назад, но уже нуждалась в любви и защите. Неужели
же эта маленькая жизнь — дитя греха? Для Сэма, наверное, это так, но для
нее... Для Мейлин это было Дитя Великой Любви.
И что же она сможет сказать своему ребенку об отце? Только правду: что он
был нежен, добр и любил ее. И ложь: что он провел бы всю жизнь вместе с
ними, любя их, если бы только мог... но он умер.
— Ох, мама, — прошептала Мейлин, глядя в изумрудное море. —
Мы так похожи!
— Мэймэй, — радостно прошептала Джулиана, открывая дверь дома в
Долине Счастья. Уже смеркалось, и в благоухающем воздухе повеяло прохладой.
Джулиана распахнула дверь настежь, приглашая беглянку войти, и снова
прошептала: — Мэймэй!
— Мама... я пришла просить у тебя прощения...
— Прощения у меня? — Джулиана растерялась: она-то думала, что
Мейлин хорошо помнит все ее слова, но... — Мне нужно просить у тебя
прощения, ведь это я лгала тебе. Разве ты забыла? Когда ты уезжала из
Гонконга, я сказала тебе, что надеюсь, что когда-нибудь ты поймешь меня и
простишь.
— Я помню, но... ведь ты никогда не хотела мне плохого... а я была к
тебе так жестока.
— Дорогая моя! — Джулиана прикоснулась к дочери, материнским
ласковым жестом откинув прядь волос с любимых глаз. — Ты страдала всю
жизнь и скрывала свою боль, чтобы не причинить боли мне, а когда ты узнала
обо мне правду, решила, что тебя предали. Я хотела бы, чтобы ты поняла меня
тогда, но что я могла сделать? Ты была тогда еще так юна... но так
мужественна, моя милая Мэймэй. Ты никогда не была жестока, просто тебе было
очень больно.
Джулиана раскрыла дочери объятия.
— Я люблю тебя, Мэймэй. Я так люблю тебя.
— Мама, я тоже люблю тебя!
И лишь через несколько минут у Мейлин хватило сил, чтобы слегка отстраниться
и посмотреть в глаза матери.
— И теперь, — тихо сказала она, — теперь я понимаю тебя, я
все поняла.
Джулиана увидела в глазах Мейлин надежду и печаль, но прежде чем она успела
спросить дочь о человеке, которого она полюбила, раздался голос:
— Ты не все еще поняла.
Всю жизнь Мейлин Гуань мечтала услышать отцовский голос, полный любви к
ней... на что он похож? И теперь она услышала его. Его обладатель стоял
позади нее. Потом он снова заговорил: на чистом кантонском диалекте,
отточенном двадцативосьмилетней практикой, он прошептал ее имя:
Дочь
Великой Любви
.
Мейлин хотела повернуться к нему, но не смогла: она словно окаменела.
Казалось, она неспособна сделать шаг, чтобы закончить это путешествие к
любви.
Но теперь она была не одинока на своем пути — с ней была Джулиана, она
держала ее за руку, как когда-то, когда мать и дочь бродили по Гонконгу,
полному воспоминаний о любви Джулианы.
Нежно подталкиваемая Джулианой, Мейлин повернулась к отцу и увидела его
зеленые глаза, полные нежности.
— Все, что рассказала тебе о нас мать, — правда. — Голос
Гарретта от волнения чуть охрип. — Мы сильно любили друг друга, и мы
могли бы провести вместе всю жизнь... посвятив ее тебе... если бы это было
возможно.
Гарретт шагнул к ней, и рука Мейлин автоматически потянулась навстречу.
Многие годы, бродя с матерью по Гонконгу, взявшись за руки, Мейлин
чувствовала эту руку, оберегавшую ее. И вот теперь эта рука была в ее руке,
а другой рукой Гарретт обнял ее и мать... и они образовали круг любви...
семью.
Когда они дошли от дома в Долине Счастья до госпиталя, на небе уже высыпали
звезды.
— Может быть, не нужно говорить Алисон, — сказала Мейлин,
обращаясь к родителям, — вы можете сказать ей, что просто встретились и
полюбили друг друга, и...
— Алисон уже знает, — тихо ответил Гарретт. — Я сказал ей
сегодня утром, и она хочет видеть тебя.
Эти слова Гарретта словно придали сил Мейлин, но все же когда они подошли к
палате Алисон, ее сердце колотилось от дурных предчувствий. Гарретт,
Джулиана и Джеймс вышли в соседнюю комнату, чтобы не мешать сестрам.
Мейлин встала в дверях, но не успела еще произнести и слова, как огненно-
лунная головка Алисон повернулась к ней. Их взгляды встретились; в
изумрудных и нефритовых глазах застыло одно и то же выражение надежды и
неуверенности. Но уже через миг, словно вспомнив, что худшая, самая трудная
часть пути уже позади, они улыбнулись.
Полгода назад, в аэропорту, Мейлин почувствовала, что ее словно магнитом
тянет, несет к этой златовласке. И вот опять она заскользила к ней, только
теперь казалось, что у некогда нелюбимой сестры у самой внутри есть золотой
магнит, так как и Алисон тянулась к ней, простирая свои хрупкие бледные
руки.
— Мейлин, — радостно прошептала Алисон, когда та подошла к ней.
— Лучше бы ты назвала меня Элли, Лев.
— Но ведь теперь ты снова дома?
— Почти, — Мейлин склонилась над сестрой и обняла ее, — вот теперь я полностью дома.
Объятия разжались, но они не разнимали рук, наконец-то закончив тот путь, в
который отправились несколько недель назад по зеленому шелку с серебряными
звездами.
— Ты такая бледная, — сказала Алисон.
— Но я хорошо себя чувствую: слегка качает, но в общем я в порядке... и
ты тоже... и теперь, если тебе понадобится кровь, ты знаешь, что всегда
сможешь получить ее.
— Спасибо, — качнула Алисон своими кудрями. — Ты спасла мне
жизнь.
— Ну, — спокойно возразила Мейлин, — ты ведь тоже спасла мне
жизнь. И знаешь, Алисон? Насчет детей? Я смогу выносить их для тебя, как
суррогатная мать. Я хочу.
И теперь, — подумала Мейлин, — они будут во мне в безопасности:
за последние два дня все злые духи куда-то исчезли
.
— Мейлин!
— Правда, Алисон. Если с тобой что-то случится...
— Нет. Я обещаю. Перед тем, как мне забеременеть, мы с Джеймсом
проконсультируемся с врачами. Я уверена, что все будет в порядке.
— Это не так, Алисон. Если риск окажется слишком велик, разреши мне
сделать это для тебя, пожалуйста!
— Хорошо, — поблагодарила ее Алисон, — я попрошу.
— Отлично, — улыбнулась Мейлин, и вдруг, пожав плечами, призналась
ей: — Только я не могу сделать этого прямо сейчас.
У Алисон расширились зрачки — она поняла.
— Ты беременна?!
— Мне так кажется.
— А Сэм? Он знает?
— Сэм?!
— Я знаю, что это он, — сказала Алисон. И потом дрожащим от
волнения голосом шутливо добавила: — Знать это — моя работа. Ведь в конце
концов, я — твоя сестра.
Твоя сестра, твоя сестра!
Несколько секунд они молчали, говорили только их улыбки и лица. Мейлин
наконец сказала:
— Я думаю, что Сэм Каултер уже летит в Техас.
— Да, — подтвердила Алисон. — Он заходил сегодня утром
попрощаться со мной. Мне показалось, что он очень грустен.
— Сомневаюсь.
— Но мне так показалось, — уверенно повторила Алисон. — Раз у
тебя будет ребенок от него, то Сэм должен знать об этом, знать, что ты
чувствуешь к нему. Ты не найдешь свой дом, Элли, пока ты не скажешь Сэму
все.
В канун Рождества, когда роскошный лайнер, на котором путешествовали
Уитакеры и Париши, пришвартовался в морском порту Цзюлуна, Лили Кай уже была
совершенно здорова, благополучно перенеся операцию, с начала и до конца
которой с ней была Ив.
К этому времени Тайлер Вон потряс врачей и свою будущую невесту чудесным
выздоровлением. А Гонконг был поражен тем, что тайфуном был снесен Замок-на-
Пике. Впервые за многие годы дракон Пика Виктории смог наслаждаться
потрясающим новогодним фейерверком.
Гарретт не пошел в порт встречать лайнер: согласно установившейся традиции,
его пассажиров встречали
роллс-ройсы
, отвозившие их в роскошные отели.
И только после того, как его родственники устроились в своих смежных номерах
в
Риджент
, там появился Гарретт.
— Где Алисон? — спросила Полин Уитакер, обнимая сына.
Рядом, в
Нефритовом дворце
, наблюдает за размещением своих фотографий. Она
придет чуть позже. Но главное, сначала я должен кое-что рассказать вам.
— С Алисон все в порядке, Гарретт? У тебя такой серьезный вид.
— Все в порядке, папа. Более того, она никогда не была так счастлива,
как сейчас. Но у нас есть серьезное дело, о котором нужно поговорить и
которое касается всех вас. Нечто такое, что вам не так-то просто будет
принять. Почему бы вам не присесть?
Было ясно, что Гарретт не будет продолжать, пока они не сядут, так что
пришлось подчиниться. Когда они уселись, он, все так же стоя, начал свой
рассказ:
— Я должен рассказать вам о том, что произошло в ту неделю, которую я
провел в Гонконге, когда погиб Блейк.
— Нет, Гарретт, нет! Ведь мы уже здесь, разве этого мало?! Зачем
вспоминать прошлое?
— Потому что оно тесно связано с настоящим... и будущим. Мне жаль
мучить вас, но вы должны выслушать меня. — Я провел это время в
Гонконге; но не один. Я провел его вместе с одной юной китаянкой по имени
Джулиана...
Гарретт рассказал им о событиях той недели, о его любви, о ее неверии в
будущее, о ее приказании, чтобы он женился, не дожидаясь ее.
— Бет так ничего не узнала о Джулиане, — успокоил он Роберта и
Айрис Париш. — И я любил Бет, вы знаете это.
Несколько секунд длилось напряженное молчание. Это было чересчур сильное
потрясение для родителей. Наконец Айрис Париш прошептала:
— Да, Гарретт, мы это знаем.
— Но теперь, Гарретт, хватит! Хватит этого, пожалуйста! —
взмолилась Полин Уитакер, но ответом ей был извиняющийся, но решительный
взгляд зеленых глаз, говорящий о том, что есть кое-что еще, что он должен
поведать им. Она перевела взгляд с решительного лица сына на его руки и
раскрыла от изумления рот, увидев на его пальце блеск золота. Следующий ее
вопрос перевел беседу с прошлого на настоящее:
— У тебя обручальное кольцо!
— Мы с Джулианой поженились шесть дней назад.
— Но зачем, Гарретт? Ведь прошло столько лет!
— Потому что мы до сих пор любим друг друга. И даже еще сильнее, чем
раньше.
— Но зачем вступать в брак? И так быстро?
— Потому что если люди любят друг друга так, как мы Джулианой, то они
должны заключить брак. И кроме того, мы хотели, чтобы все узнали о нашей
любви — из-за дочери.
— То есть, это была идея Алисон?
В общем, так оно и было: они собрались в доме в Долине Счастья все вместе.
Джулиана шила свадебное платье для Алисон, нашивая на шелк цвета слоновой
кости радужные жемчужины, которые все вместе образуют сад из роз и бабочек.
Подожди, — сказала Алисон, положив ладонь на руку Джулианы, —
пожалуйста, сначала сшей свадебное платье для себя
.
— Действительно, — признал Гарретт, — именно Алисон настояла,
чтобы мы поженились как можно скорее. Но когда я сказал
дочь
, то имел в
виду Мейлин. — Он спокойно выдержал потрясенные взгляды родственников и
добавил: — Я имею в виду вашу внучку, ребенка, который родился у Джулианы
после той недели двадцать восемь лет назад.
— У тебя и Джулианы?..
О, как бы Гарретту хотелось не читать мысли своих родителей! Как бы он хотел
не видеть их изначальной неприязни к его дочери-азиатке! Как ему не хотелось
видеть правду: им не нужна Мейлин.
Он сумел сдержать приступ ярости, но он не может уйти, не сказав всего, что
хотел сказать.
И тогда он рассказал им о том, что пришлось пережить Мейлин и как он любит
ее. Гарретт не говорил о том, как она красива, что именно она — архитектор
одного из самых красивых зданий, новой достопримечательности Гонконга. Он
даже не стал рассказывать им о радости Алисон, что теперь у нее есть сестра.
Гарретту было нужно, чтобы его родственники безоговорочно приняли Мейлин,
так как она была внучкой его родителей.
— Мейлин такая же ваша внучка, как и Алисон. Алисон и Мейлин — сестры,
а мы с Джулианой — муж и жена, и мы все хотим, чтобы и вы стали частью нашей
семьи, если захотите.
Но этого-то они и не хотели. Гарретт отлично видел это. Ненависть его
родственников ко всему азиатскому была столь же сильна, как его любовь к
Джулиане и Мейлин. Они просто не могли принять его предложения, и это
значило, что ему нужно как-то сжиться с этим... и попрощаться с ними.
Однако похоже было на то, что Дуглас Уитакер хотел попрощаться первым. Он
встал, и Гарретт с болью в сердце смотрел, как он ищет слова прощания с
единственным оставшимся в живых сыном. Гарретт Уитакер был уже взрослым
человеком, он был женат, у него было две дочери, своя семья. И все-таки он
чувствовал, что будет ощущать себя сиротой, брошенным родителями, брошенным
отцом.
Гарретт повернулся к выходу, и когда его окольцованная свадебным золотом
рука уже коснулась бронзовой дверной ручки, его остановил на полпути голос
отца:
— Гарретт!
Он повернулся, готовясь услышать прощальные слова отца.
Но Дуглас Уитакер не стал прощаться с сыном. Тот, кого Гарретт любил, кем
восхищался и кому доверял больше всего на свете, тихо промолвил:
— Я хочу познакомиться со своей внучкой. Тогда поднялась Полин Уитакер,
и хотя Гарретт видел ее уже не слишком отчетливо из-за наполнившей глаза
влаги, он хорошо расслышал ее слова:
— И я тоже.
Потом он услышал голос Айрис Париш:
— Ну, а мы, Гарретт? Неужели ты не хочешь... неужели это невозможно...
чтобы Мейлин стала и нашей внучкой?
Нефритовый дворец
31 декабря 1993 г. Она стояла на набережной, на том самом месте, где в тот июньский день они с
Сэмом созерцали будущий отель, который никто, кроме них, не мог увидеть во
всем его великолепии.
Сегодня
Нефритовый дворец
сверкал, как рождественская елка. Сквозь
прозрачные стены вестибюля было видно море людей, собравшихся на
торжественное открытие отеля. Может быть, среди них были и драконы Цзюлуна.
Но на набережной она была одна. Она любовалась праздничной иллюминацией
Гонконга, перемигивающимися огнями, отражавшимися в гладком черном зеркале
залива.
Была почти полночь; теплый ночной воздух благоухал. На Мейлин был ципао из
золотой парч
Закладка в соц.сетях
