Жанр: Любовные романы
Жемчужная луна
... место, где жила его
любовь!
Но Гонконг двадцативосьмилетней давности, за исключением
Пининсулы
и
паромов Звездной линии, исчез. Он уже и в то время казался оживленным и
современным городом, но это было ничто в сравнении с новым Гонконгом.
Гарретт любовался этим новым городом, его незнакомыми очертаниями с палубы
парома
Мерцающая звезда
. Золотистые небоскребы сияли в лучах солнца, как
гигантские золотые слитки на фоне серо-стального неба. И даже на пике
Виктории белела новая корона!
Что же сталось с невинной восемнадцатилетней девочкой и усталым
двадцатичетырехлетним пилотом, обретшим радость и счастье любви? —
подумал он. — И где, где теперь те волшебные места, где мы бродили
влюбленными?
Все исчезло. Все — и девочка, и летчик, и места, где они любили. Джулиана и
Гарретт изменились, как и Гонконг. Оба достигли успехов в жизни, и вполне
естественно, что для места новой встречи был избран бар, где за ленчем
заключались миллиардные сделки.
Гарретт, подходя к отелю
Мандарин
, испытывал только печаль. Он не хотел,
чтобы прежние летчик и девочка умирали, в его сердце они жили всегда,
молодые и счастливые; когда бы он ни вспомнил о Джулиане, его душа снова
становилась юной, и весь мир озарялся прекрасным светом.
Неожиданно шаги Гарретта замедлились. Может, было бы лучше навсегда остаться
наедине с воспоминаниями и мечтами о том, что могло бы быть, если?.. Но его
сердце говорило, что все поразительные совпадения последнего времени — это
дело рук судьбы, что они с Джулианой уже расплатились со всеми долгами... Но
ведь судьба никогда не была благосклонна к их любви; а что, если впереди
ждет самое жестокое ее наказание?
Она уже была в ресторане, сидела на золотисто-рыжем диванчике, отделенном от
других посетителей замысловато гравированными стеклянными перегородками. И
она была не одна: рядом с ней стояла какая-то элегантно одетая женщина, они
болтали о чем-то, и это дало Гарретту возможность немного рассмотреть ее.
Да, это была Джулиана, женщина, которую он любил. Да, теперь в ее волосах
пробивались тонкие серебряные нити. Да, под глазами были морщинки — как и у
него, и когда она жестикулировала, Гарретт видел, что стройные тонкие
пальчики, которые он так любил когда-то, остались столь же изящными, но
слегка опухли в суставах.
Но это была Джулиана. Она заметила его, и хотя сделала над собой усилие,
чтобы скрыть радость, эта радость выплеснулась из ее глаз ярким светом.
Гарретт хорошо помнил этот свет.
Он никогда не забывал о нем и не забудет.
— Джулиана, — тихо сказал он.
— Привет, Гарретт! —
Любовь моя!
Он почти не изменился, разве что стал еще красивей; его темно-зеленые глаза
стали серьезней, и он улыбался ей...
Джулиана вдруг нахмурилась, и Гарретт взмолился — пусть это только потому,
что они не одни! Но вот знакомая Джулианы ушла, а она все еще была
напряжена; вот снова кто-то подошел и поздоровался с ней, на этот раз ей
пришлось из вежливости представить его, и его узнали — в конце концов, не
зря же он был владельцем
Уитакер Энтерпрайзис
— а девочка и летчик
исчезли, они умерли?.. нет!
— Джулиана, ты голодна?
Она готова была услышать от Гарретта любой вопрос, тысячи вопросов, но
только не этот. Тихо рассмеявшись, она ответила:
— Совершенно нет.
— Тогда уйдем отсюда?
— Уйдем?
— Пожалуйста, Джулиана, идем со мной.
На Гарден-роуд их встретили порывы холодного зимнего ветра. Но ветер не мог
остановить Гарретта — наоборот, он был признаком того, что они наконец
оказались одни, им никто не мог помешать.
Идущий на Пик трамвай был почти пуст, и несколько заядлых туристов,
приехавших в Гонконг в погоне за летом, предпочли остаться в теплом
помещении Башни на Пике. Прогулочная тропа целиком принадлежала Гарретту и
Джулиане.
Джулиана была здесь несчетное количество раз. Она проводила бесчисленные
часы, стоя точно на том месте, где нашел ее Гарретт, ожидая его в
серебристом свете луны.
Джулиана отлично знала, где она стояла в тот самый миг, когда изменилась вся
ее жизнь. Но не она, а Гарретт замедлил шаги, вспомнив все после этих долгих
лет.
Его темно-зеленые глаза осветились радостью, как в тот апрельский вечер, и
он тихо сказал, как тогда:
— Меня зовут Гарретт.
И она прошептала в ответ, как тогда:
— Меня зовут Джулиана.
И свершилось чудо — она снова оказалась там. Снова наступила та давно
прошедшая ночь, она снова переживала все ее радости, все чувства проснулись
в ней: это была судьба, судьба, направлявшая все ее шаги и действия за
восемнадцать лет к одной цели — к тому, чтобы привести ее в эту лунную ночь
на это место, к нему.
Джулиане стало вдруг тепло, словно это не был холодный зимний день, и даже
цвет неба изменился — с угрожающего серого на сияющий серебристый... ей
захотелось, чтобы этот волшебный миг не кончался никогда, чтобы она навсегда
осталась тут, залитая мягким свечением серебристой луны и его зеленых глаз.
Ее молитвы были услышаны: Гарретт помнил об их любви, их клятвах и чуде,
которое произошло с ними.
Что-то резко хлестнуло ее по лицу; порыв холодного зимнего ветра, а вместе с
ним и сбившаяся на лицо серебристо-черная прядь напомнили ей о суровой
реальности: сейчас декабрь, а не апрель, просвистел ей ветер. Сейчас — это
сейчас, а не тогда. И никакой серебристой луны, только серебро твоих волос;
нет никакого чуда, есть только твои тайны, которые он не знает, и тебе
придется раскрыть их ему.
— Ах, Гарретт, — прошептала она, — случилось столько всего, о
чем ты не знаешь...
— Тогда расскажи мне, Джулиана. Расскажи мне обо всем.
Он шагнул к ней, и ей показалось, что в следующий миг его руки сомкнутся
вокруг нее, укроют ее от сурового ветра, пока она расскажет ему суровую
правду.
О, как ей хотелось, чтобы он обнял ее сейчас! Как нужны были его объятия!
Но она умрет, когда он разожмет их. О, как холодно ей будет тогда, когда он
лишит ее своего тепла, узнав правду.
И Джулиана отвернулась от него, чтобы рассказать ледяному ветру о том, что
наверняка перечеркнет любые, даже самые лучшие воспоминания. Начала она с
самой первой своей лжи: она вовсе не была богатой наследницей, чьи родители
погибли во время крушения яхты. Она была дочерью моря, сиротой, обреченной
на нищету. Она рассказала о своих настоящих отношениях с Вивьен, с которой
ее связывали только сердечные, а не родственные узы, а потом рассказала о
судьбе завещания Вивьен... и о Майлсе Бартоне, человеке, купившем ее тело и
душу.
Джулиана шептала свои слова ветру, а он сурово бросал их в лицо Гарретту.
Закончив говорить, она услышала только свист ветра; казалось, он плакал,
завывал столь громко, что она не услышит удаляющихся шагов, когда Гарретт с
отвращением покинет место, где их околдовала любовь.
Джулиана была совершенно уверена, что он ушел, и она уже хотела повернуться,
чтобы увидеть, как он уходит, взглянуть на него в последний раз.
Но вдруг она услышала его голос:
— Но ведь ты пыталась позвонить мне, Джулиана? И мои родители отказали
тебе в разговоре со мной?
— Нет, Гарретт, я не звонила тебе. Ты же знаешь, что я считала нашу
любовь запретной, опасной для всех нас.
— Но... Джулиана...
Теперь она слышала в его голосе только холод, такой же жестокий и
убийственный, как холод ветра.
— Извини! Я знаю, что я сделала... чем я стала...
— Чем ты стала?
— Я продала свое тело. Я стала прост...
— Ты стала настоящей матерью, Джулиана! Взгляни на меня!
И снова в его голосе слышались только теплые нотки; когда она повернулась к
нему, движимая одной лишь надеждой, то встретила печальный и нежный взгляд
его темно-зеленых глаз.
— Ты спасла жизнь нашего ребенка, Джулиана. Ты сделала это ради нее,
ради нашей дочери. Во всем виноват только я. Я виноват в том, что тебе
пришлось перенести... это.
— Бартон не был жесток, Гарретт. Через девять месяцев он уехал в Лондон
и никогда больше не возвращался в Гонконг. И кроме того, тебе нужно узнать
кое-что о Мейлин, Гарретт.
— Мейлин, — повторил Гарретт, и его голос звучал так же нежно, как
в тот день, когда она сказала ему, что у них родилась дочь... его вторая
дочь. — Мейлин?
— О ее детстве, — прошептала Джулиана. Она сама изъяла Гарретта из
детства Мейлин, и теперь нужно было рассказать ему, какую чудовищную цену
пришлось заплатить их дочери за это. — Я думала, что она счастлива, а
она просто оказалась талантливой притворщицей. Мейлин так ловко спрятала
свои трудности, что пока ей не исполнилось тринадцать лет, я ни о чем и не
подозревала.
— Какие трудности, Джулиана?
— У нее глаза такие же зеленые, как у тебя, Гарретт, а кожа
белоснежная. Она была очень красива, но одноклассники травили ее за то, что
она не похожа на них, за то, что она лишь наполовину китаянка. Я должна,
должна была знать, как не любят метисов! Когда я жила в Абердине, меня учили
ненавидеть всех гуйло. Мне говорили даже, что нужно презирать и тех
китайцев, что по глупости смешали свою кровь с кровью иностранцев. Но я
забыла эти уроки ненависти. Я влюбилась в тебя, и Мейлин была нашей дочерью,
так что я думала только о любви, а не о нетерпимости.
— Таким должен когда-нибудь стать весь мир, — ответил ей Гарретт,
у которого саднило сердце; редкая красота его дочери стала для нее не
доказательством того, что она и в самом деле Дочь Великой Любви, а
источником позора. — Расскажи мне, что случилось, когда ей исполнилось
тринадцать.
Джулиана глубоко вздохнула, стараясь успокоиться, но только обожгла горло
ледяным воздухом.
— В
Форчун
напечатали статью о тебе. Я сказала ей, что ты был
англичанином и погиб еще до того, как она родилась, но что ты любил бы ее
всем сердцем. Но я еще сказала ей, как тебя звали, потому что так она лучше
чувствовала, что ты был реальным человеком. И кто бы мог поверить, это было
просто нереально, чтобы маленькая девочка в Гонконге...
— Что ты такое говоришь, Джулиана?! Мейлин знает, что я жив? Она знала
об этом с тринадцати лет, и все это время ненавидит меня?
— Она ненавидит нас обоих. Я рассказала ей правду о нас, о наших
несчастьях и страхах, но она не поверила, что мы в самом деле любили друг
друга. Она была слишком молода, слишком страдала, у нее было столько
душевных ран... Она просто не поняла.
— Я тоже не понимаю тебя, Джулиана. — Теперь его голос был
холоден, как ветер, в нем не осталось ни капли тепла, наоборот, он предвещал
шторм. — Ты должна была сказать мне. Я должен был приехать в Гонконг, я
должен был знать, что моя дочь знает, что я жив.
— Я испугалась!
— Из-за возможной мести рассерженного дракона?
— Да. — Джулиана оказалась лицом к лицу с этим разъяренным
драконом и более всего опасалась его гнева. Гарретт мог причинить ей боль
только одним способом — пробудив сладостные воспоминания об их страстной
любви, и он именно так и поступил. Во мраке, царящем внутри ее души, начал
разгораться крохотный язычок пламени, храбро, хотя и тщетно, пытавшийся
противостоять буре в его глазах. Она знала, что скоро этот золотистый огонек
погаснет; Джулиана Гуань приготовилась наблюдать за собственной смертью, как
много лет назад
Спокойное море
наблюдала за смертью своих близких в
бушующем море.
— Я боялась, Гарретт. Я в самом деле боялась. Но он не расслышал страха
в ее голосе — он был слишком занят своими эмоциями, своими воспоминаниями,
вращающимися подобно картинкам в калейдоскопе, — образ за образом,
чувство за чувством, печаль за печалью...
— Если Мейлин знает, что я — ее отец, она знает и то, что Алисон — ее
сестра.
— Да. Но она никогда не скажет об этом Алисон. Мейлин не такая
жестокая... разве что по отношению к себе.
Летя в Гонконг, Гарретт строил разные планы, лелеял мечты. Конечно, он хотел
познакомиться с одаренной архитекторшой, подругой Алисон. Уже это было бы
исполнением одной мечты. Но сердце мечтало о большем: что найдется способ
раскрыть правду, не причиняя слишком сильной боли.
А теперь оказывается, что Мейлин уже знает правду и уже пятнадцать лет эта
боль терзает ее.
— Я должен встретиться с ней. — Его голос стал хриплым от
волнения. — Я должен увидеть свою дочь, не верящую в то, что я люблю
ее.
— И ты можешь сказать ей, что я во всем виновата, Гарретт! Я должна
была сказать тебе. Это моя вина.
Только сейчас Гарретт расслышал в голосе Джулианы боль и муку. Он пристально
посмотрел в ее глаза, на искаженное болью лицо — и понял, насколько он был
жесток. Гарретт резко придвинулся к ней; но она только отшатнулась от него.
Боже! его любимая, боявшаяся драконов и судьбы, теперь сильнее всего боялась
его самого!
— Джулиана, — прошептал он. — Я люблю тебя.
— Ты меня любишь? — повторила она. — Как это может быть?
— Может, — тихо ответил он. — Любил, люблю и буду любить.
В его глазах была любовь... и золотистые огоньки в ее глазах начали
разгораться, исчезло выражение недоверия... осталась только любовь.
— Гарретт, я тоже люблю тебя.
— Джулиана, любовь моя, можно мне тогда прикоснуться к тебе? Ну
пожалуйста! Неужели я не могу обнять тебя?
Они долго стояли обнявшись, почти не дыша, ошеломленные; любовь снова
околдовала их.
Не разжимая объятий, они продолжали разговор.
— Конечно, я был зол, Джулиана, но не на тебя, а на себя самого. Я
должен был сам позвонить тебе. За эти двадцать восемь лет я мог в любой
момент поднять трубку и позвонить.
— Но ведь ты обещал, что никогда не сделаешь этого!
— И все же я мог, — серьезно возразил он. — Я должен был
позвонить. Но настало время, чтобы все узнали правду. Я хочу, чтобы обе мои
дочери узнали все. И сначала я хочу познакомиться с Мейлин, поговорить с ней
и объяснить все. Я должен сделать это один, или мы пойдем к ней вместе?
И тогда, покоясь в укромном убежище его рук, Джулиана рассказала ему о своей
ссоре с Мейлин и о своей надежде на то, что Мейлин вернулась в Гонконг
прежде всего для того, чтобы помириться с ней, о том, что она приняла
решение ждать, пока Мейлин не сделает первый шаг к этому примирению.
— Но прошлой ночью я нарушила этот запрет. Она, правда, еще ничего не
знает, я не смогла связаться с ней. Но я попытаюсь. Я знаю, как она
расстраивается из-за этой истории с
Нефритовым дворцом
.
— Что еще за история?
Гарретт еще не знал, что случилось с отелем, хотя о скандале кричали
заголовки на первых страницах всех сегодняшних газет. Он был слишком
погружен в свои воспоминания и мечты.
Когда Джулиана рассказала ему об обвинении в фальсификации строительных
материалов при возведении Дворца, Гарретт сказал:
— Я знаю Сэма Каултера, он никогда не будет заниматься таким грязным
делом.
— Я не знаю Сэма, но я не меньше доверяю Джеймсу Дрейку и Тайлеру Вону.
И тем не менее, до решения комиссии все работы остановлены, и отель может не
открыться.
— Так, может быть, Алисон уже улетела в Даллас?!
— Нет. Вообще говоря, Гарретт, сегодня утром она зашла в мой бутик и
сделала весьма неординарный заказ. Она заказала мне свадебное платье.
— Свадебное платье?! Она выходит замуж за... Джеймса? — Джулиана
кивнула, и на лице Гарретта появилась счастливая улыбка. — Алисон
говорила о нем все лето, и при этом чувствовалось, что она в него влюблена.
Хотя последние два месяца она была очень печальна.
— Да, но теперь она снова весела, — успокоила его Джулиана. —
И радостно добавила: — Я просто уверена, она догадалась о том, что Мейлин —
моя дочь. Когда Алисон заходит ко мне, то всегда начинает рассказывать про
Мейлин. И сегодня... Мне кажется, главной целью ее визита было сказать мне,
что она собирается просить Мейлин быть ее свидетельницей, — специально
для того, наверное, чтобы я не беспокоилась, что Мейлин вернется в Англию.
— Джулиана, Алисон — тоже твоя дочь. И я хочу, чтобы это стало известно всем как можно раньше.
— Гарретт!
— Все эти годы мы прожили, подчиняясь приказам судьбы. Не пора ли
остановиться? В конце концов, именно судьба свела нас в Гонконге, и настало
время воссоединиться навсегда.
— Это так прекрасно... но это не так-то легко, Гарретт, во всяком
случае, учитывая отношение Мейлин и, возможно, Алисон. Ну, а твои родители?
Родители Бет?
— Сейчас все они на теплоходе совершают круиз по южной части Тихого
океана, прибудут в Гонконг двадцать четвертого декабря, и тогда мы попросим
их стать членами нашей большой семьи. — Гарретт понимал, что на самом
деле Джулиана очень встревожена его предложением, да и сам он тревожился о
своих дочерях — и той, что ненавидела его уже пятнадцать лет, и той, что
любила. И тем не менее он нашел в себе силы, чтобы улыбнуться, успокаивая
Джулиану, и уверенно добавил: — Мы станем одной семьей, Джулиана, обещаю
тебе. Но теперь, дорогая, не кажется ли тебе, что становится холодно? Ты не
хочешь поехать со мной в
Пининсулу
?
— Нет, до вечера я занята. У меня в бутике несколько встреч с
заказчицами. Я специально назначила их, чтобы, вернувшись со встречи с
тобой, не остаться в одиночестве. А вечером я выступаю на митинге,
посвященном проблемам будущего Гонконга. — И, снова пожав плечами, она
добавила: — Я стала лидером реформаторов столь радикального толка, что даже
оставила позади самого губернатора Паттена.
— Разве это не опасно?
— Менее опасно, чем оставить Гонконг без демократических реформ.
— Это открытый митинг?
— Да. — Она склонила голову чуть набок. — А ты хотел бы
пойти?
— Да, мне хотелось бы, — улыбнулся Гарретт. Это значит, что мы
будем жить в Гонконге?
— Но... я...
— Мы будем жить там, где ты захочешь, Джулиана.
— Тогда здесь, в этом волшебном месте, где мы встретились и полюбили
друг друга и где влюбилась Алисон... — Она опечалилась.
— И здесь должно хватить волшебства на Мейлин, Джулиана, — тихо
добавил Гарретт. — Я видел уже
Нефритовый дворец
. Его проектировал
человек, который не мог ненавидеть Гонконг. Может быть, встретиться с ней
сегодня?
Джулиана задумалась.
— Не думаю, — наконец ответила она. — Я не знаю, как тебе
лучше всего первый раз встретиться с ней, но пусть это не будет неожиданно.
Дай я подумаю над этим и скажу тебе, что мы можем сделать, сегодня же
вечером.
— Отлично, — согласился Гарретт, сдерживая свое нетерпение,
понимая, что Джулиана лучше него сможет справиться с этим. И потом повторил
последнее сказанное ею слово: — Вечером.
В этом слове было заключено множество значений: сегодня вечером в номере
Гарретта в
Пининсуле
они с Джулианой станут родителями, обсуждающими, что
делать с их любимой дочерью.
И сегодня вечером они снова, через двадцать восемь лет, станут любовниками.
— Гарретт, как я хотела бы остаться для тебя восемнадцатилетней!
Несколько раньше Гарретт испугал Джулиану вопросом, не голодна ли она.
Теперь настала его очередь испугаться слов, которые тоже указывали на голод,
но несколько иного рода. Гарретта поразила серьезность ее слов. Сначала он
только нежно улыбнулся в ответ, а потом ласково отвел серебристо-черную
прядку волос с ее тревожных глаз; его глаза были полны любовью и обещанием,
что его страсть, его влечение к ней, его голод остались такими же сильными,
как и двадцать восемь лет назад.
Гарретт нашел ее руки и медленно, нежно начал целовать опухшие суставы; у
Джулианы от счастья начало колотиться сердце, и она поняла, что ее руки,
некогда такие легкие, снова смогут исполнить свой танец. И наконец, за
мгновение до того, как их губы слились в поцелуе, до того, как их снова
охватило и поглотило волшебное ощущение близости, он прошептал:
— Женщине, которую я люблю, Джулиана, женщине, которую я хочу и без
которой не могу жить, этой женщине ровно сорок шесть лет.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Отель Ветра торговли
Пятница, 10 декабря 1993 г. — Мисс Уитакер? С вами говорит Алекс, помощник миссис Лян.
— Я слушаю.
— Мистер Дрейк просил узнать, будет ли вам удобно встретиться с ним
сегодня в пять часов дня около Башни Дрейка? Он хотел бы, чтобы вы отвезли
его на
ягуаре
в Абердин поужинать в одном из плавучих ресторанов. Удобно
ли это для вас?
— Да, это меня полностью устраивает, — радостно ответила Алисон.
Джеймс ушел от нее на рассвете, и этой ночью они не спали. Алисон знала,
какой трудный день предстоит Джеймсу, и что пройдет как минимум еще день,
прежде чем они увидятся, но вот Джеймс, несмотря ни на что, решил сдержать
обещание, данное когда-то на вечере в Замке. Она проедет шесть кварталов до
Башни, а потом передаст ему руль: ей не нужно ничего доказывать своему
любимому, а когда за рулем будет Джеймс, они смогут даже держаться за руки.
— Хорошо. Я извещу его. Да, и еще одно: мистер Дрейк просил напомнить
вам, чтобы вы обязательно пристегнули ремень безопасности.
Без пятнадцати пять Алисон вышла на улицу из вращающейся двери отеля, и в
это же время Мейлин вошла в сияющий медью и зеркалами лифт, в котором уже
находился в одиночестве Сэм Каултер.
— О!
— Заходите, Мейлин! У нас будет о чем поговорить на протяжении сорока
восьми этажей.
Мейлин отлично знала, что в скоростном лифте их поездка будет недолгой. Но
ее вечно будут преследовать эти темно-голубые глаза, в которых она читала
сложную смесь страсти и отвращения.
— Я думала, что вы уже в Техасе.
— Должен был быть. Но над Калифорнией грозовые бури. Я не смогу улететь
до завтра. — Он деланно равнодушно пожал плечами, не выказывая своего
недовольства тем, что он болтается в Гонконге, в то время как ему отчаянно
необходимо быть в Сан-Антонио. — Так что мы могли бы встретиться
сегодня вечером, Джейд. Просто на прощание. У меня в номере.
— Такое впечатление, что вам просто нечем больше заняться.
— Нечем. Я не смогу заняться новым проектом, пока не окажусь в Техасе,
да и то не сразу. Никто не хочет нанимать меня: два заказчика уже отказались
от моих услуг. Ну, так что, Мейлин? Мы могли бы выпить шампанского, а я мог
бы поучить вас курить, вы бы наконец раскрыли мне тайну, кто же вы в конце
концов? Ну, и мы могли бы немного поразвлечься, что вы теряете? После
сегодняшнего вечера вы меня уже никогда не увидите.
Мейлин подумала, не пьян ли он? Но в его прозрачных и серьезных глазах она
прочла нечто более страшное и опасное для нее: Сэм Каултер был взбешен. Когда-
то, когда Гарретт Уитакер спас его из волн бушующего моря, он поклялся, что
проживет жизнь не зря, и сделал для этого все, что мог. И вот теперь все,
чего он добился с таким трудом, рушится прямо на глазах. Его ярость была
столь же холодной и слепой, как волны моря, в которых он чуть не погиб когда-
то.
— Вы меня просто оскорбляете, Ковбой. Словно в ответ на ее слова, леденисто-
голубоватая ярость притихла; когда Сэм снова заговорил, его тон был очень
мягок:
— Джейд, постарайтесь мне поверить: я не стану обижать вас.
Лифт остановился, в него вошел еще один постоялец, и остаток пути они
проделали молча.
— Вы любите играть? — спросил Сэм, когда они пересекали вестибюль.
— Нет.
— Ну, тогда почему бы вам не попробовать: поедемте со мной вечером в
Макао. Я научу вас играть в очко. Я научу вас выигрывать.
На один миг Мейлин позволила себе представить эту заманчивую картину — вечер
в казино с Сэмом. Она будет сидеть за столом, а он бы стоял за ней, слегка
опираясь на ее обнаженные плечи, шептал бы ей на ушко советы, а его губы
слегка прикасались бы, ласкали ее кожу —
удвоить
,
еще карту
,
не менять
карт
.
— Собираетесь переубедить тех, кто разорвал ваши контракты? —
спросила Мейлин.
— Именно. Во всяком случае, сделаю все, чтобы так и было.
Да, завтра он сконцентрируется на спасении своей мечты. Но сегодня его
опасный темный
...Закладка в соц.сетях
