Жанр: Любовные романы
Все только хорошее
... нашел ее совершенно
здоровой. Он послал ее к терапевту, чтобы она прошла простейшее медицинское
обследование: ЭКГ, рентген, анализ крови и тому подобное. Лиз записалась на
прием к терапевту, и Берни, узнав об этом, обрадовался. Через несколько
недель он должен был лететь в Европу и хотел узнать о результатах
обследования еще здесь, в Сан-Франциско, чтобы при необходимости переправить
Лиз в Нью-Йорк и перепоручить ее отцу, который быстро бы разыскал нужных
специалистов.
Терапевт, осматривавший Лиз, не нашел у нее ничего сколь-нибудь серьезного.
Он сделал несколько простейших тестов. Давление было нормальным,
кардиограмма хорошей, а кровь — вполне отвечающей норме. Однако, когда он
стал прослушивать Лиз, ему показалось, что у нее может быть слабо выраженная
форма плеврита.
— Если это так, то ваша усталость становится вполне объяснимой.
Доктор заулыбался. Это был высокий человек нордического типа с огромными
руками и зычным голосом. С ним Лиз чувствовала себя спокойно. Он послал ее
на рентген, и в пять тридцать она уже была дома. Войдя в детскую, она
поцеловала Берни, читавшего Джейн книгу. Сегодня она оставила детей с
сиделкой, что было ей несвойственно.
— Итак... Со мной все в порядке. Как я и говорила.
— Тогда почему ты так устаешь?
— Плеврит. Он послал меня на рентген, чтобы убедиться, что не ошибся.
Во всем остальном я в полном порядке.
— А еще не хочешь ехать со мной в Европу... — Ее слова , не показались
Берни сколь-нибудь убедительными. — Кстати, как зовут доктора?
— Зачем тебе это?
Она удивленно посмотрела на Берни. Что ему от нее еще нужно?
— Я хочу, чтобы с ним переговорил мой отец.
— Господи...
Из соседней комнаты послышался плач ребенка, требовавшего поесть. Лиз
поспешила к Александру, Берни же тем временем стал выписывать чек сиделке.
Светловолосый, зеленоглазый малыш стал радостно попискивать, завидев мать.
Насытившись, он вновь заснул. Лиз на цыпочках вышла из комнаты и увидела у
двери ожидавшего ее Берни. Она улыбнулась и потрепала его по щеке.
— Не надо так волноваться, милый, — еле слышно прошептала
она. — Все хорошо.
Он привлек ее к себе и крепко обнял.
— Мне очень хочется, чтоб так оно и было. Он посмотрел в лицо Лиз. У
нее под глазами появились круги, которых никогда не было прежде, сама она
стала куда тоньше. Он был бы только рад поверить, что с ней все нормально,
но где-то в глубине души отчетливо понимал, что это не так, что она больна
неведомой страшной болезнью. Когда Берни выпустил Лиз из объятий, она
отправилась готовить ужин; он же решил немного поиграть с Джейн. Ночью он
долго смотрел на спящую Лиз, пытаясь понять, в чем все-таки дело... Когда в
четыре утра проснулся Александр, Берни не стал будить ее, подогрел заранее
приготовленную им бутылочку с молочной смесью и покормил младенца сам.
Александра вполне удовлетворило содержимое бутылочки. Берни поменял ему
пеленки и вновь уложил в кроватку. В пеленании младенцев Берни уже не было
равных. Утром, когда зазвонил телефон, Лиз еще спала.
— Алло?
— Попросите, пожалуйста, госпожу Фаин. Голос звучал отрывисто и сухо.
Берни пошел будить Лиз.
— Это тебя.
— Кто это?
Она смотрела на него ничего не понимающим взглядом. Была суббота, и часы
показывали всего девять.
— Не знаю. Он не представился. Берни понимал, что скорее всего это
звонит доктор, но боялся признаться в этом самому себе.
— Мужчина? Меня?
Звонивший тут же представился и попросил ее прийти в его кабинет к десяти
утра. Это был доктор Йохансен.
— Что-нибудь не так? — удивленно спросила Лиз, глядя на своего
мужа.
Доктор долго не отвечал. Конечно, она чувствовала себя усталой, но ведь не
настолько. Она нахмурилась и вновь посмотрела на Берни.
— А как-нибудь в другой раз нельзя? Берни отрицательно покачал головой.
— Думаю, лучше с этим не тянуть, госпожа Фаин. Приезжайте ко мне вместе
со своим супругом. — Он говорил таким спокойным голосом, что это не
могло не испугать Лиз. Она повесила трубку и сокрушенно покачала головой.
— Можно подумать, у меня сифилис.
— Что он тебе сказал? Чем ты больна?
— Он не сказал. Велел через час приехать к нему.
— Так мы и поступим. — Берни пытался держать себя в руках, однако
было видно, что он напуган. Он позвонил Трейси, и та пообещала через полчаса
быть у них. Она занималась своим садом, но была рада возможности провести с
детишками часок-другой. Она взволновалась не меньше самого Берни, однако не
подавала и виду, вела себя так, словно ничего особенного не происходило.
По дороге в больницу они молчали. Доктор, сидевший возле стенда, к Которому
были прикреплены два рентгеновских снимка, приветственно улыбнулся, но было
в его улыбке что-то такое, отчего Лиз захотелось сбежать из этого места,
чтобы не слышать всего того, что он им сейчас скажет...
Берни представился, после чего доктор Йохансен попросил их присесть. Он
немного помедлил и заговорил подчеркнуто спокойным и безразличным тоном.
Речь шла о чем-то действительно серьезном. Лиз замерла.
— Госпожа Фаин, во время вчерашнего осмотра я предположил, что вы
больны плевритом. Плеврит в смазанной форме. Сегодня я хочу сделать ряд
серьезных уточнений.
Он повернулся вместе с вращающимся креслом и указал рукой на два темных
пятнышка в ее легких.
— Мне не нравится, как они выглядят. Он решил ничего не скрывать.
— И что это может значить? — с трудом выдавила из себя Лиз.
— Пока не знаю. Меня в данном случае интересует один из названных вами
вчера симптомов. Боль в бедрах.
— Но при чем здесь легкие?
— Мы сделаем авторадиограмму, и она нам все покажет... — Он объяснил им
смысл процедуры и сообщил, что необходимые приготовления уже сделаны. С
помощью инъекции раствора, содержащего радиоактивные изотопы, они могли
составить заключение о состоянии ее костных тканей.
— И что же это может быть?
Лиз было страшно задавать этот вопрос, но не задать его она не могла.
— Трудно сказать. Эти пятна могут свидетельствовать о том, что с вашим
организмом что-то не так.
Они шли по больничным коридорам, держась за руки. Берни не терпелось
позвонить отцу и посоветоваться с ним, но теперь он не мог оставить Лиз ни
на минуту. Процедура была практически безболезненной и недолгой. Самое
страшное ждало их впереди. Результаты обследования оказались, мягко говоря,
обескураживающими. Доктор пришел к заключению, что Лиз больна остеосаркомой,
раком кости, метастазы которой проникли уже и в легкие. Этим объяснялись
боли в пояснице и бедрах и частая одышка, прежде объяснявшиеся ее
беременностью. Она была больна раком. Биопсия должна была подтвердить этот
диагноз, в котором доктор практически не сомневался. Лиз и Берни сидели,
держа друг друга за руки, по их щекам катились слезы. Лиз все еще была в
зеленом больничном халате.
Глава 17
Он пытался успокоиться... прийти в себя... Нужно вести себя здраво... Рак —
это не всегда смерть, далеко не всегда... И потом — что может знать этот
доктор? Не случайно же он порекомендовал им обратиться к четырем
специалистам. Остеопату, пульманологу, хирургу и онкологу. Он рекомендовал
сделать биопсию, возможно, попытаться сделать операцию и, наконец,
прибегнуть к помощи химиотерапии, если, конечно, с этим согласятся
специалисты. По признанию самого доктора, в этой области он был не силен.
— Мне все равно! Я не стану этого делать! Она была близка к истерике.
— Послушай же меня! — Он схватил ее за плечи. — Я хочу, чтобы
мы поехали в Нью-Йорк вместе!
— Я не стану делать химиотерапию! Это ужасно. Все волосы выпадают... Я
лучше умру, чем соглашусь на такое! Ведь я все равно теперь умру!
Они стояли обнявшись. Лиз рыдала, уткнувшись лицом ему в плечо. Он
чувствовал, что еще немного, и у него разорвется сердце. Им надо было как-то
успокоиться...
— Это не так. Мы будем бороться до последнего... Черт возьми, успокойся
же ты наконец! Слушай, что я тебе скажу! Мы поедем в Нью-Йорк все вместе — и
ты, и дети. Там тебя посмотрят лучшие специалисты.
— Чем они могут мне помочь? Я не хочу никакой химиотерапии!
— Сначала мы послушаем, что они скажут. Еще никто не сказал, что нужно
делать именно это. Ведь доктор Йохансен тоже в этом не был уверен, правда?
Может быть, это всего-навсего артрит, который он ошибочно принял за рак.
Он все еще надеялся на это.
Впрочем, в данном вопросе ничего не значили мнения пульманологов, остеопатов
и хирургов — ответ могла дать только биопсия. Именно это сказал отец во
время их телефонного разговора. Нью-йоркским докторам в первую очередь
потребовалась бы эта информация — без нее разговор становился беспредметным.
Биопсия подтвердила правильность диагноза, поставленного Йохансеном. Это
была остеосаркома. Мало того, исследование показало, что оперативное
вмешательство уже ничего не даст. Врачи предложили срочно прибегнуть к
интенсивной радио-" терапии, за которой тут же должна была последовать
химиотерапия. Лиз казалось, что она видит страшный сон, от которого никак не
может пробудиться. Они решили ничего не говорить Джейн — мол, мама плохо
чувствует себя после рождения ребенка, и только. Да и как они могли открыть
девочке правду?
Верни сидел возле больничной койки Лиз. Было уже очень поздно. Лиз
полулежала. Над каждой ее грудью, в тех местах, где производилась биопсия,
было наклеено по кусочку пластыря. Теперь ей в любом случае пришлось бы
отказаться от кормления ребенка грудью. Он плакал где-то дома, она же рыдала
в объятиях Берни здесь, в больнице, пытаясь выразить весь ужас своего
положения.
— У меня такое чувство, что я отравлю его, если буду продолжать кормить
грудью... Какой ужас! Ты только подумай, что все это может значить!
Он сказал ей то, что было прекрасно известно им обоим:
— Рак не заразен.
— Откуда ты это знаешь? Может быть, я подхватила его где-то на улице!
Какой-то микроб вошел в меня — и все. Это могло произойти где угодно, даже в
той больнице, где я рожала...
Она шмыгнула носом и вопросительно посмотрела на Берни. Они так до конца и
не могли понять всей серьезности ситуации. Казалось, это происходит не с
ними, а с кем-то другим...
В эти дни он звонил своему отцу раз по пять в сутки. В Нью-Йорке их уже
ждали — к приезду Лиз все было готово. Перед тем как забрать Лиз из
больницы, Берни вновь позвонил в Нью-Йорк.
— Как только вы приедете, они ею займутся, — мрачно ответил ему
отец. Руфь, сидевшая возле него, рыдала в голос.
— Отлично. — Можно было подумать, что Берни получил радостное
известие. — Это действительно лучшие специалисты?
— Да, несомненно. — Отец говорил очень тихо — сердце его было
переполнено жалостью к своему единственному сыну и к женщине, которую тот
любил. — Берни, об этом трудно говорить... Вчера я переговорил с
Йохансеном... Метастазы чрезвычайно разрослись... — Как он ненавидел это
слово. — Ее не мучают боли?
— Нет. Но она все время чувствует, себя крайне усталой.
— Передавай ей привет от нас с мамой.
Лиз в этом нуждалась так же, как нуждалась и в их молитвах. Когда Берни
повесил трубку, он увидел стоявшую в дверях спальни Джейн.
— Что случилось с мамой?
— Она... она просто очень устала, моя хорошая. Мы ведь тебе уже
говорили об этом — помнишь? Рождение ребенка стоило ей дорого. — Он
заставил себя улыбнуться, чувствуя, как к горлу подступил комок, и нежно
взял девочку за плечи.
— Людей не берут в больницу, если они просто устали.
— Ну почему же, иногда как раз берут. — Берни поцеловал Джейн в
носик. — Сегодня мама приедет домой. — Он вздохнул, понимая, что
девочку надо будет как-то подготовить. — На той неделе мы все
отправимся в Нью-Йорк — к бабушке и дедушке. Представляешь, как будет
здорово?
— Маму опять положат в больницу? Джейн знала слишком много. Наверняка
она подслушала какой-то из его разговоров.
— Может быть. На пару деньков.
— Но зачем?! — Нижняя губа затряслась, а на глаза навернулись
слезы. — Что с ней?
Отчаяние, с которым были произнесены последние слова, ясно говорило о
состоянии души девочки: она прекрасно понимала, что с мамой ее что-то не
так.
— Мы должны обходиться с ней очень-очень бережно, — сказал Берни
сквозь слезы. — Ты понимаешь меня? Очень-очень бережно.
— Я знаю.
— Я понимаю... И я тоже это знаю... Увидев, что он плачет, Джейн своей
маленькой ручкой вытерла ему слезы.
— Ты очень хороший, папа.
На глаза Берни вновь навернулись слезы. Они с Джейн стояли так целую
вечность. Это было хорошо для них обоих — общая тайна только сблизила их.
Тайна общей любви и заботы.
Джейн ждала Лиз в машине, сжимая в руках букет нежных розовато-белых роз.
Едва оказавшись в машине, Лиз посадила девочку себе на колени, и Джейн с
Берни стали наперебой рассказывать ей о том, что делал Александр этим утром.
Казалось, они оба понимали, что спасти Лиз может теперь только их любовь и
забота, и поэтому то и дело пытались рассмешить ее или сказать что-нибудь
особенно приятное. Эта общая забота легла на их плечи тяжелой ношей.
Едва оказавшись дома, Лиз тут же поспешила к Александру, который, завидев
ее, радостно заверещал и замахал ручками. Лиз подхватила ребенка и,
расстегнув платье, стала кормить грудью, время от времени слегка морщась от
боли в ранках, оставшихся после недавней биопсии.
— Ты долго собираешься кормить его грудью, мам? Джейн стояла в дверях,
глядя на мать широко открытыми голубыми глазами, в которых читалась тревога.
— Нет. — Лиз грустно покачала головой. Молоко у нее все еще было,
но она решила прекратить кормить им своего ребенка, что бы ей там ни
говорили. — Он уже большой мальчик. Правда, Алекс?
Она боялась расплакаться и поэтому поспешила уйти в соседнюю комнату, где ее
никто не видел. Джейн вернулась в детскую и, взяв в руки любимую куклу,
уставилась в окно.
Берни и Трейси готовили на кухне обед. Дверь была закрыта, а кран включен на
полную мощность. Берни плакал, вытирая глаза кухонным полотенцем. Трейси
время от времени, пытаясь приободрить Берни, похлопывала его по плечу. Когда
Лиз рассказала ей о том, что с ней, Трейси долго плакала, но теперь она уже
была исполнена решимости помогать им всем: Лиз, Берни и детям, и поэтому
была не вправе тратить силы понапрасну.
— Может, выпьешь что-нибудь? Он покачал головой и, вздохнув, посмотрел
в лицо Трейси:
— Что мы можем для нее сделать? Он выглядел совершенно беспомощным. По
щекам его катились слезы.
— Все, что в наших силах, — ответила Трейси. — Только в этом
случае может произойти чудо. Так оно в жизни и бывает.
Онколог был так искренен с ними еще и потому, что он уже ничем не мог помочь
Лиз. От химиотерапии же она, как и прежде, отказывалась наотрез. Оставалось
уповать на бога или на чудо.
— Она не хочет делать химиотерапию.
Берни понимал: ему нужно как-то взять себя в руки. В таком состоянии, как
сейчас, он был ни на что не способен. Ничего более страшного, ничего более
ужасного с ними произойти не могло, и он никак не мог поверить, что все это
правда, что Лиз действительно больна раком.
— Ты ее за это осуждаешь? — спросила Трейси, продолжая готовить
салат.
— Нет... Но говорят... иногда это дает какой-то эффект...
Как сказал Йохансен, речь могла идти только о ремиссии, длительной
ремиссии... Пятьдесят лет, или десять, или пять, или... год...
— Когда же вы отправляетесь в Нью-Йорк?
— На этой неделе. Отец уже обо всем побеспокоился. Я известил Пола
Бермана, своего босса, что поехать в Европу я не смогу. Он воспринял это как
должное. Все сочувствуют нашему горю.
В магазине он не был уже два дня и не знал, когда же он сможет туда
вернуться. Управляющие пообещали на время его отсутствия взять все в свои
руки, заверив Берни, что ему не о чем волноваться. В магазине его
действительно любили.
— Может быть, в Нью-Йорке они посоветуют что-то иное...
Но этого не произошло. Доктора в один голос сказали то же самое:
химиотерапия. Молитвы. Чудеса. И ни слова больше. Берни вновь сидел у ее
больничной койки. Ему стало казаться, что Лиз начинает таять на глазах. Лиз
теряла вес, круги под ее глазами стали глубже. Казалось, она стала жертвой
каких-то зловещих страшных чар. Берни взял жену за руку. Губы ее дрожали, им
обоим было страшно. На сей раз он ничего не скрывал. Они держались за руки и
плакали... Они все еще были вместе.
— Как дурной сон, правда?
Она пригладила волосы и вдруг с ужасом подумала о том, что их скоро не
будет. Когда они вернулись в Сан-Франциско, Лиз согласилась на химиотерапию.
Берни хотел уже было уволиться из
Вольфа
и вернуться в Нью-Йорк, но тут в
дело вмешался его отец. Он сказал, что врачи в Сан-Франциско ничем не хуже
нью-йоркских, зато атмосфера для Лиз там куда привычней. Помимо прочего, им
не нужно было думать ни о новой квартире, ни о доме, ни о школе, в которую
бы могла пойти Джейн. Сейчас же все это было нужно им как никогда: привычная
обстановка, друзья... и даже ее работа. Об этом с Берни говорила и Лиз. Она
хотела вновь выйти на работу. Доктор против этого не возражал. Сеансы
химиотерапии вначале должны были проводиться раз в неделю, через месяц — раз
в две недели, а затем — раз в три недели. Самым страшным обещал быть первый
месяц: после каждого сеанса Лиз нужно было день-другой приходить в себя, но
Трейси выразила готовность замещать ее в эти дни на работе. Школьная
администрация тоже нисколько не возражала против этого. И Берни, и Лиз
понимали, что так будет лучше для всех.
— Может быть, когда тебе станет получше, ты все-таки согласишься
поехать со мной в Европу?
В ответ Лиз только улыбнулась. Он такой добрый... Самым странным было то,
что ей уже не было страшно. Она чувствовала себя страшно усталой и знала,
что умирает, — вот и все.
— Ты уж прости меня за все это... Знала бы я, что со мной такое
приключится... Он улыбнулся сквозь слезы.
— Теперь я могу не сомневаться в том, что ты — моя настоящая
жена. — Он усмехнулся. — Такое могла сказать только еврейка.
Руфь держала Джейн за руку, сидя возле детской кроватки в темной комнате.
Они только что помолились за ее маму. Берни этой ночью остался в больнице, и
ребенком занималась Хэтти, старая экономка Руфи.
— Бабушка Руфь? — еле слышно пискнула Джейн. — Ты думаешь, с
мамой будет все в порядке? — На глаза ее вновь навернулись слезы, она
сжала руку Руфи. — Бог ведь не заберет ее к себе? Правда?
Девочка залилась слезами, и Руфь, заплакав, склонилась над нею, пытаясь хоть
как-то успокоить малышку. Это было так чудовищно, так несправедливо... Ей
самой уже шестьдесят четыре, и она отдала бы все на свете, даже собственную
жизнь, лишь бы Лиз снова была здорова... Такая молодая, такая красивая...
Как ее любит Берни, как она нужна своим детям...
— Мы попросим Его оставить ее здесь, с нами, верно? Джейн согласно
кивнула и серьезно посмотрела на бабушку Руфь.
— Можно, завтра я пойду вместе с тобой в синагогу?
Она знала и то, что в синагогу ходят по субботам, и то, что бабушка бывает
там всего раз в году — в Йом Кипур. На , сей раз бабушка решила в порядке
исключения отступить от обычного своего правила.
— Хорошо. Мы пойдем туда вместе с нашим дедушкой.
На следующий день все трое отправились в Вестчестерскую реформатскую
синагогу, находившуюся здесь же, в Скарсдейле. Ребенка они оставили дома, с
Хэтти. Когда Берни вечером вернулся домой, Джейн торжественно объявила ему,
что этот день она провела вместе с дедушкой и бабушкой в синагоге. От
умиления Берни прослезился — теперь его умиляло едва ли не все, связанное с
Лиз. Он взял на руки Александра и лишний раз поразился тому, как его сын
похож на мать.
Однако, когда Лиз вновь вернулась к ним, от былой подавленности и
безнадежности не осталось и следа. Она выписалась из больницы уже через два
дня, и вместе с ней в дом вернулись шутки, смех и веселье. Лиз терпеть не
могла чужих слез, особенно ей не нравилось, когда плачут мужчины. Она с
ужасом думала о химиотерапии, но старалась до времени не вспоминать о ней,
благо забот у нее хватало и без этого.
Однажды они отправились в Нью-Йорк пообедать в каком-нибудь ресторане. Выбор
пал на
Лягушку
. Туда их отвез нанятый Берни для этой цели лимузин. Посреди
обеда Берни заметил, что Лиз стало заметно хуже — ее буквально покачивало от
слабости. Мать посоветовала ему бросить все и поскорее отвезти Лиз домой,
что Берни и сделал. Всю обратную дорогу они молчали. Ночью, когда они уже
лежали в постели, Лиз вдруг стала извиняться. Потом она ласкала его робко и
нежно, Берни же не отвечал на ее ласки, боясь, что ей может стать хуже.
— Все в порядке... врач сказал, что можно... — прошептала Лиз.
Он уже не мог совладать со своей страстью и, к собственному ужасу, овладел
ею. Ему все время казалось, что с каждой минутой она все дальше и дальше от
него... В каком-то смысле Берни мало чем отличался от Джейн. Вместо того
чтобы являть собой пример мужества, смелости и силы, он походил на
маленького мальчика, который не мог сделать без Лиз и шага... Он хотел
любыми средствами удержать ее, он готов был молить Бога о чуде... Основные
его надежды теперь были связаны с химиотерапией.
Перед их отъездом из Нью-Йорка бабушка вместе с Джейн отправились в
Шварц
,
откуда они пришли с куклой и огромным медведем. Бабушка попросила Джейн
выбрать подарок и для братика — та остановила свой выбор на большом клоуне
на колесиках, который, помимо прочего, еще и звонко тренькал. Александру эта
игрушка действительно очень понравилась.
Последний вечер, проведенный ими вместе, был трогательным и теплым. Лиз
сумела настоять на том, что поможет Руфи готовить обед. В этот день она была
в куда лучшей форме, чем обычно, — сильная, спокойна, уверенная в себе.
Перед прощанием она коснулась руки Руфи и, заглянув ей в глаза, сказала:
— Спасибо вам за все...
Руфь покачала головой, изо всех сил стараясь не расплакаться. Она привыкла
плакать по любому поводу, теперь же, когда у нее действительно была причина
для слез, она не имела на них права. Стиснув зубы, Руфь ответила:
— Не надо благодарить меня, Лиз. Ты, главное, сделай все, что нужно.
— Обязательно. — Лиз казалось, что за последние несколько недель
она сделалась вдвое старше и зрелей. — Я стала относиться к этому...
иначе. Берни, по-моему, тоже. Пусть это непросто, но мы постараемся как-то
справиться...
Руфь, которая была уже не в силах говорить, молча кивнула головой. На
следующий день она и Лу проводили семью сына в аэропорт. Берни держал на
руках младенца, а Лиз вела за руку Джейн. Когда они поднимались по трапу,
престарелая чета Фаин едва не всплакнула, и стоило самолету взлететь, как
Руфь, которой недавнее спокойствие далось дорогой ценой, горько зарыдала.
Почему судьба была так зла по отношению к столь горячо любимым ею людям?
Теперь речь шла уже не о внуке Розенгардена или отце Фишбайна... Это была ее
невестка. Это были Алекс, Джейн и Берни... Все это так чудовищно, нелепо и
несправедливо, что Руфи совершенно расхотелось жить. Все окончательно
потеряло смысл.
— Пойдем, Руфь. Пора домой, — сказал Лу. Он нежно взял ее под руку
и повел к их машине. И тут вдруг Руфь подумала о том, что рано или поздно
что-то подобное произойдет и с ними. Она остановилась как вкопанная.
— Лу, я люблю тебя. Я так тебя люблю...
Он открыл перед ней дверцу машины и легонько поцеловал в щеку. Ничего более
страшного в их жизни еще не было, сердце его переполняла жалость.
В Сан-Франциско Берни и Лиз встречала Трейси. Она приехала в аэропорт на их
машине и назад поехала вместе с ними. Трейси взяла Александра на руки и всю
дорогу трещала без умолку.
— Ребята, как здорово, что вы вернулись! Она постоянно улыбалась, пусть
ей и хотелось плакать. Перемены в Лиз были столь разительными, что лучше
было лишний раз на нее не смотреть. Сеанс
...Закладка в соц.сетях
