Жанр: Любовные романы
Ни о чем не жалею
...ть, тоже тяжело пришлось, — сказала она. —
Ваши родители... они, наверное, погибли в какой-нибудь аварии?
В разговоре с кем-нибудь другим она ни за что бы не осмелилась
расспрашивать, но с отцом Коннорсом все было совершенно иначе. Они
беседовали уже почти час, но никто из них не замечал течения времени.
Разговаривать с ним было очень легко — должно быть, потому, что он умел
слушать и даже молчал так, что Габриэла продолжала ощущать его теплое
участие.
— Нет, — ответил он и покачал головой. — Мой отец умер от
внезапного сердечного приступа, когда ему было всего сорок два года. А
мама... она покончила с собой три дня спустя. Тогда я еще не понимал, что с
ней происходит, — наверное, от горя и от неожиданности у нее просто
помутился рассудок. Быть может, если бы кто-то был рядом с ней или, скажем,
она побеседовала со священником, ее можно было спасти. Наша семья никогда не
была особенно религиозной... — Он немного помолчал. — Вот почему эти
вещи имеют для меня такое большое значение. Сочувствие, дружеский совет,
простое внимание могут творить настоящие чудеса. Во всяком случае, они
помогают людям взглянуть на многое по-иному, и тогда мир сразу перестает
быть унылым, безнадежным и враждебным.
Габриэла только кивнула, гадая, смог бы кто-нибудь помочь ее матери. Отец
Коннорс между тем продолжал:
— Прошло много лет, прежде чем я сумел простить мать за то, что она
сделала. Сейчас-то я, конечно, понимаю ее гораздо лучше. Каждый день ко мне
приходят люди — много людей, — которые чувствуют, что жизнь загнала их
в угол, и у многих из них ситуация еще хуже, чем была у моей мамы. Я помогаю
им как могу... Они напуганы, сломлены, раздавлены и зачастую не видят
выхода. Главная их беда в одиночестве. Часто бывает так, что человеку просто
не с кем поговорить о своих проблемах, и от этого трудности начинают
казаться ему непреодолимыми. Тогда люди впадают в панику, в уныние и порой
решаются на самые отчаянные поступки.
— Когда вы решили стать священником? — спросила Габриэла, когда
они повернули и все так же медленно побрели по садовой дорожке обратно.
— Я поступил в семинарию сразу после окончания школы, но идея пришла ко
мне раньше, лет в пятнадцать.
И мне до сих пор кажется, что ничего лучшего я не мог бы выбрать. Должно
быть, сам господь помог мне найти мое призвание.
Тут Габриэла снова посмотрела На него. Она по-прежнему считала, что отец
Коннорс слишком высок ростом и слишком атлетично сложен, чтобы по-настоящему
быть похожим на священника. Даже его стоячий романский воротничок с белой
полоской вместо галстука казался неуместным на человеке с такой мощной шеей
и такими широкими плечами. Правда, подбородок у Джо был мягким — округлым по
форме и с небольшой уютной ямочкой.
— Думаю, ваши одноклассницы были изрядно разочарованы вашим выбором.
— Вряд ли. — Отец Коннорс слегка повел своими могучими
плечами. — Я редко с ними общался. В приюте, как ты понимаешь, были
одни мальчишки; с девочками я сталкивался только в школе, в которой я учился
до того, как умерли мои родители. Но в детстве я был слишком стеснительным,
чтобы встречаться с кем-то из одноклассниц. К тому же мой путь был указан
мне богом, и я никогда не сомневался в том, что поступаю правильно.
— И я тоже не сомневаюсь, — призналась Габриэла. — Правда, я,
быть может, слишком долго колебалась, прежде чем принять решение. Монахини,
с которыми я жила, все время говорили о
призвании
, о
голосе свыше
, но я
ничего подобного не слышала и, откровенно говоря, считала себя слишком
плохой, чтобы служить богу.
Но сейчас я ни о чем не жалею.
Отец Коннорс кивнул. Он прекрасно понял ее. Путь служения, который они для
себя выбрали, казался им единственным. Оба они были рождены для такого пути.
— У тебя есть еще достаточно времени, чтобы утвердиться в своем
решении, — сказал он на всякий случай, и Габриэла поняла, что с ней
снова говорит священник, а не просто друг. Наморщив лоб, она отрицательно
покачала головой.
— Мне это уже не нужно. Я долго колебалась, но это было до того, как я
поступила в группу кандидаток. Вы ведь знаете, я закончила факультет
журналистики в Колумбийском университете... Именно там я поняла, что не хочу
больше возвращаться в мир. Для меня это было бы слишком тяжело. Я никогда не
ходила в кино, никогда не бегала на свидания... Если бы мне пришлось
встречаться с мужчиной, я, наверное, просто не знала бы, что ему сказать...
— Тут она улыбнулась отцу Коннорсу, забыв, что он тоже мужчина, — И
еще, я не хотела бы иметь детей. Никогда, — закончила она решительно.
Это заявление показалось отцу Коннорсу непонятным, а решимость, с которой
Габриэла произнесла эти слова, просто потрясла его.
— Почему? — спросил он удивленно.
— Я очень боюсь, что буду вести себя с ними, как моя мать. Ведь это
могло передаться мне по наследству, не так ли? Что, если тот же злой демон
сидит и во мне?
— Это просто глупо, сестра! — почти сердито сказал отец
Коннорс. — Почему, собственно, проклятье, которое довлело над твоей
матерью, непременно будет и твоим проклятьем? Законы наследственности здесь
совершенно ни при чем. Я знаю много людей, у которых было очень трудное
детство, но сами они оказались превосходными родителями.
— Но что, если это все-таки случится? — тихо спросила Габриэла,
опуская голову, и глаза ее полыхнули упрямым огнем. — Что мне тогда
делать? Оставить своих детей в ближайшем монастыре, а самой бежать куда-
нибудь на другой конец страны? Я не хотела бы рисковать подобным образом,
тем более что рискую-то я не своей собственной жизнью, а чужой! Ведь я знаю,
что это такое, святой отец, я сама через это прошла!
— Это, наверное, очень тяжело — знать, что тебя бросила родная
мать, — печально согласился отец Коннорс, вспоминая тот далекий день,
когда он обнаружил труп своей матери. Он так и не смог забыть этой картины,
хотя с тех пор прошло более пятнадцати лет, посвященных молитвам и служению
богу. Мать лежала в ванне, и вода в ней была черной от крови — она
перерезала себе вены старой бритвой отца. Но больше всего Джо поразило не
это: в первый и последний раз он видел свою мать голой.
— Да, тяжело, — согласилась Габриэла. — Но для меня это было
и огромным облегчением. Когда я убедилась, что останусь в монастыре, что мне
ничто не грозит и что весь этот кошмар остался в прошлом, я готова была петь
и смеяться от радости. Я до сих пор считаю, что матушка Григория спасла мне
жизнь. Она заменила мне и отца, и мать, и родных, которых у меня никогда не
было.
— Я разговаривал с ней на днях, — сказал отец Коннорс. — Она
очень рада, что ты решила остаться и вступить в орден. Из тебя выйдет добрая
монахиня, сестра Берни. Я знаю, что ты — хороший, добрый, совестливый
человек, наделенный удивительным терпением и чувством смирения. А для
служения богу это самое главное.
— Спасибо вам за добрые слова, святой отец, — ответила Габриэла
смущенно. — Вы... вы тоже добрый, внимательный и чуткий. И вы мне очень
помогли.
Она снова смутилась и покраснела. Врожденная стеснительность вернулась к
ней, когда она заметила, что они вернулись в переднюю часть сада, где еще
стояли оставшиеся от завтрака столы. До этого ей казалось, что они одни во
всем мире, и сейчас она с удивлением заметила нескольких девушек из своей
группы, которые снимали со столов скатерти.
— Берегите себя, сестра, — ласково сказал отец Коннорс и,
попрощавшись с Габриэлой, вернулся в церковь, чтобы забрать свой черный
кожаный портфель. Монастырь Святого Матфея нравился ему все больше и больше;
незаметно он сделался важной частью его жизни.
Какое послушание изберет для себя сестра Бернадетта, он не знал; легче всего
было представить, как она заботится о детях, лечит их, утешает, рассказывая
на ночь удивительные сказки о добрых феях и эльфах с крошечными фонариками,
которые с наступлением сумерек вылетают в луга и на поляны, чтобы водить
свои таинственные хороводы среди цветов и трав. (Тут он, сам того не
подозревая, попал в точку — буквально на днях Габриэла написала волшебную
сказку, которая, по ее замыслу, должна была стать первой из целой серии
историй для воспитанников школы Святого Стефана.) Он забрал свои вещи и,
попрощавшись с несколькими пожилыми монахинями и настоятельницей, вышел за
ворота монастыря. Габриэла в это время — засучив рукава и подоткнув подол
платья — уже драила кухонный пол вместе с двумя другими кандидатками. Она
была так занята, что не заметила ни одного из тех злобных взглядов, что
бросала на нее сестра Анна, несколько раз заходившая в кухню за какой-то
надобностью.
Точно так же часом раньше она не заметила и матушку Григорию, которая, стоя
у окна своей кельи, внимательно наблюдала за своей воспитанницей,
прогуливавшейся по саду в обществе молодого священника. Правда, Габриэла и
отец Коннорс не делали ничего предосудительного, однако старая
настоятельница сразу подумала, . что они могли бы быть потрясающей парой. И
чем чаще Габриэла улыбалась отцу Коннорсу, тем мрачнее и сосредоточеннее
становилось лицо старой монахини.
Матушка Григория думала об этом до самого вечера, но, когда за ужином она
снова увидела Габриэлу, у нее язык не повернулся что-то ей сказать. Молодая
девушка казалась такой веселой и была столь очевидно счастлива своей жизнью
в монастыре, что беспокойные настроения оставили настоятельницу.
Просто я
становлюсь старой и мнительной
, — решила матушка Григория, вспоминая
внезапный приступ страха, ледяной рукой сжавший ее сердце, когда она подошла
к окну и увидела в дальнем конце сада Габриэлу и священника.
И глупой...
—
добавила она про себя. В конце концов, она достаточно хорошо знала Габриэлу,
чтобы не волноваться на ее счет.
На следующей неделе в монастырь приезжал другой священник. Отцу Коннорсу
пришлось снова отправиться в поездку по делам епископства, и он сумел
вернуться в Нью-Йорк только накануне Пасхи. Всю Страстную субботу отец
Коннорс выслушивал исповеди монахинь и послушниц, которые от души радовались
его возвращению. В монастыре Святого Матфея все уже знали, что от других
священников его отличало неформальное отношение к таинству исповеди и редкое
чувство юмора, приносившее кающимся значительно большее облегчение, чем
самые долгие молитвы. Это признавали все, в том числе сестра Эммануэль и
наставница новицианток сестра Иммакулата, которые, дождавшись, пока отец
Коннорс выйдет из исповедальни, пригласили его на утреннее разговение.
— С удовольствием приду, если мать-настоятельница не будет иметь ничего
против, — ответил отец Коннорс, отдуваясь и вытирая полотенцем
блестящее от пота лицо. (Он провел в душной исповедальне несколько часов
кряду и совсем запарился.) — Не думаю, чтобы матушка Григория возражала. Но
я обязательно у нее спрошу, — сказала сестра Иммакулата со смущенной
улыбкой. Когда-то она была очень красива, но время оставило на ее лице свой
след. Сестра Иммакулата была монахиней уже больше сорока лет.
— Договорились, — кивнул отец Коннорс и улыбнулся в ответ. Он
очень любил разговаривать со старыми монахинями — ему нравились их ясные,
ничем не замутненные глаза, их светлые улыбки, их острый и наблюдательный ум
и их уже почти неземная мудрость, которую молодой священник часто был не в
состоянии постичь.
Особенно он любил смотреть на их лица. Это были не лица, а лики, свободные
от суеты мира. Каждая морщинка на них была руслом ручья, который во время
молитвы наполняли слезами радости и умиления. Многие из них были по-
настоящему стары, но и телом, и душой они были покрепче иных молодых, не
познавших счастья монастырского служения.
— В этом году, — вставила сестра Эммануэль, — праздничную
трапезу будут готовить для нас послушницы и кандидатки в орден. Скажу вам по
секрету, святой отец, они начали еще вчера, и работы осталось еще довольно
много...
И она стала с гордостью рассказывать о
своих девочках
, которых готовила к
новициату, и о том, какие блюда предназначены для празднования светлого
Воскресения Христова.
— ..Будет индейка, будет копченый окорок, ветчина с медом, сладкая
кукуруза, тушеная фасоль и картофельное пюре, не говоря уже о десерте... —
Тут сестра Эммануэль почувствовала, что она, пожалуй, слишком увлеклась
перечислением, и замолчала, не упомянув ни о сладком рулете с маком, ни о
булочках с корицей, ни о фруктовом желе с мятой, которое несколько старых
монахинь взялись приготовить по особому рецепту.
— Что ж, звучит очень заманчиво, — согласился отец Коннорс. —
Я обязательно приду.
Он давно знал, что завтра в обители ожидают гостей.
Кроме двух священников, которые должны были отслужить праздничную мессу, на
Пасху в монастырь обычно съезжались родственники и друзья монахинь и
послушниц. Иногда их бывало так много, что все не помещались в трапезной, и
тогда — если позволяла погода — разговение устраивали прямо в саду. В этом
году весна выдалась ранняя и теплая, и молодой священник был уверен, что
завтрашняя трапеза тоже пройдет под открытым небом.
— Могу я быть чем-нибудь полезен? — вежливо поинтересовался отец
Коннорс. — Между прочим, один из наших прихожан прислал нам несколько
ящиков отменного калифорнийского вина. Оно довольно слабое, так что, если
мать-настоятельница позволит, я мог бы привезти завтра два-три ящика.
— Это было бы чудесно, святой отец! — воскликнула сестра
Иммакулата и просияла. Обычно матушка Григория не разрешала монахиням даже
прикасаться к вину, но на Пасху она делала из этого правила исключение.
Кроме того, гости из числа родственников и друзей тоже, наверное, были бы не
прочь пропустить по стаканчику.
— Вы очень хорошо придумали, — согласилась и сестра
Эммануэль. — В этом году мы как-то совсем забыли про вино, так что если
вам это не трудно...
Ему было не трудно. Когда на следующий день отец Коннорс приехал в
монастырь, на заднем сиденье его машины стояло целых шесть ящиков легкого
калифорнийского вина, которое он привез, предварительно заручившись
согласием матушки Григории. Легко выгрузив их на землю, он по два перенес их
на монастырскую кухню и оставил на попечении пожилой монахини, наблюдавшей
за подготовкой трапезы.
В кухне раздавалось гудение множества голосов и витали такие аппетитные
запахи, что молодой священник поспешил выскочить на свежий воздух. Все-таки
у женских монастырей есть, по крайней мере, одно неоспоримое преимущество
перед мужскими. Впрочем, положа руку на сердце, он не мог сказать, что в
приюте Святого Марка его кормили хуже, хотя все повара там были мужчины.
Должно быть, в пище, приготовленной женскими руками, было что-то особенное,
неповторимое. А может, подумал он, все дело в тоске по женской ласке,
которая особенно сильна у сирот, оставшихся без матери.
Праздничную мессу должны были служить двое других священников, и отец
Коннорс поспешил в церковь, чтобы успеть занять место на скамье. Празднично
украшенная церковь уже была полна монахинями и их родственниками. Многие
приехали с детьми, и огни множества свечей отражались в их изумленных
глазенках. С главного распятия за алтарем был снят вышитый золотом покров, и
распятый Христос возносился над хорами подобно взлетающей птице.
Торжественно звучал орган, и раздавались слова католических молитв, которые
трогали сердца, хотя не все владели латынью настолько, чтобы понять их
содержание.
В конце концов праздничное настроение овладело всеми, и, когда месса
кончилась, собравшиеся, оживленно переговариваясь, вышли в сад. Молодые
послушницы тотчас начали выносить из кухни подносы с едой и расставлять их
на столах, уже накрытых белыми полотняными скатертями, покрытыми искусной
ручной вышивкой.
Среди них отец Коннорс увидел Габриэлу. Она и сестра София несли огромное
фарфоровое блюдо, на котором лежали переложенные зеленью и рубленым яйцом
куски копченого окорока, и молодой священник поспешил к ним на помощь.
Приняв у них из рук тяжелое блюдо, он легко поднял его и поставил на
середину ближайшего стола, где уже красовались тарелки с ветчиной и
серебряные супницы с фаршированной индейкой. Из-под крышек супниц выбивался
пряный парок. На отдельных столах громоздились рулеты, сладкие булочки с
глазурью, бисквиты, ромовые бабы, домашнее мороженое и, конечно, желе,
высокие зеленовато-льдистые конусы которого чуть подрагивали на плоских
тарелках с золотым ободком.
— Вот это да! — воскликнул отец Коннорс и улыбнулся. —
Лукуллов пир... У меня просто глаза разбегаются.
Вы, сестры, определенно знаете, как сделать пасхальную трапезу незабываемой.
Габриэла и София смущенно потупились, а сестра Эммануэль с достоинством
кивнула. Она очень гордилась своими воспитанницами, которые блестяще
справились с порученным им ответственным делом.
Праздничная трапеза продолжалась почти до полудня. К двенадцати часам все
так наелись, что впали в какое-то сонное оцепенение. Многие остались за
столами, остальные перешли в сад и расселись на траве под яблонями, неспешно
переговариваясь и щурясь на высокое солнце.
Габриэла как раз доедала последний кусок пирога с дикими яблоками, когда
отец Коннорс снова подошел к ней. Всю трапезу он просидел за столом с
настоятельницей. Матушка Григория говорила мало, однако у отца Коннорса
сложилось впечатление, что она внимательно за ним наблюдает, пытаясь
составить о нем свое мнение.
Ничего удивительного или странного он в этом не нашел. В приходе Святого
Стефана отец Коннорс был человеком новым; до своего назначения сюда он
стажировался в Ватикане, а еще раньше — работал в Германии, так что интерес
настоятельницы к его персоне был вполне объясним. Впрочем, молодой священник
надеялся, что произвел на старую мудрую монахиню благоприятное впечатление.
— На вашем месте, сестра Берни, я непременно положил бы на пирог пару
ложек ванильного мороженого, — шутливо посоветовал он. — Мы всегда
так делали в приюте. Нас, надо сказать, кормили очень неплохо, и все-таки я
еще никогда не ел так вкусно, как сегодня. Вам пора открывать собственный
ресторан с монастырской кухней. Вы смогли бы заработать для ордена целое
состояние.
Габриэла подняла голову и рассмеялась шутке.
— Мы могли бы назвать его
У матушки Григории
, — сказала
она. — Думаю, ей бы понравилось.
— Или, может быть, просто
Веселые монашки
. Подобные названия сейчас в
моде, — сказал отец Коннорс. — Я слышал, в одной старой церкви в
центре Нью-Йорка недавно открылся бар, который называется
У старины
Иисуса
. Вместо стойки они используют алтарь... — Он покачал головой. То,
что он сейчас говорил, отдавало святотатством, и они оба знали это, тем не
менее Габриэла снова рассмеялась. Все же Джо Коннорс счел за благо
переменить тему.
— Когда мне было четырнадцать, я любил танцевать, — признался он,
беря со стола чистую тарелку и кладя на нее ломтик ягодного рулета. Рулет
оказался с его любимой ежевикой, и, откусив кусок, он зажмурился от
удовольствия. — А вы любили танцевать, сестра?
Отец Коннорс снова перешел на
вы
, но от этого он не стал казаться более
далеким. Габриэла чувствовала себя с ним как в обществе старого друга, и
подобные незначительные формальности не имели никакого значения.
— Нет. — Габриэла отрицательно покачала головой. Я в монастыре с
десяти лет, — добавила она зачем-то, хотя он это уже знал. — Но
мне нравилось смотреть, как танцуют другие. Когда я была маленькой девочкой,
мама... В нашем доме часто бывали танцевальные вечеринки, и я пряталась на
верхних ступеньках лестницы и подсматривала. — Тут Габриэла смущенно
улыбнулась. — Мне не разрешали выходить к гостям, — пояснила она.
Отец Коннорс только печально вздохнул. Это была маленькая, но впечатляющая
деталь, благодаря которой он мог лучше представить себе жизнь, которую
Габриэла вела до того, как попала в монастырь.
— А что за гости приходили к вам? — спросил он, не очень хорошо
понимая, в каких кругах вращались родители Габриэлы. Она, правда, упоминала,
что ее отец и мать были не из бедных, однако отцу Коннорсу не верилось, что
образованные, обеспеченные, воспитанные в духе соблюдения всех светских
условностей люди могли так обойтись со своей единственной дочерью.
— О, это были очень богатые и влиятельные люди... — Габриэла
прищурилась, вспоминая. — Банкиры, сенаторы, адвокаты, бывал даже один
русский князь. Впрочем, тогда я не очень разбиралась, кто есть кто. Мне они
казались сказочными королями и королевами, и я мечтала, что когда я вырасту,
то стану такой же, как они.
К счастью, этого не произошло
, — подумал отец Коннорс, когда Габриэла
неожиданно замолчала.
— О чем вы думаете, сестра Берни? — спросил он.
— О нашем доме, — просто ответила Габриэла. — Я даже не знаю,
что с ним стало. Быть может, мать продала его... Это было так давно.
— А где вы жили? — поинтересовался священник, кладя небольшой
шарик мороженого на то, что осталось от ее пирога.
— Спасибо... — рассеянно поблагодарила Габриэла. — Здесь, в Нью-
Йорке, кварталах в двадцати отсюда. Вы знаете Шестьдесят девятую улицу в Ист-
Сайде? Там у мамы был собственный дом с садом.
— И с тех пор ты... вы ни разу там не были? — удивился Джо
Коннорс. Уж он-то точно бы побывал в своем старом доме. Ему было не совсем
понятно, почему Габриэла этого не сделала.
— Я думала об этом, когда училась в колледже, но... — Габриэла пожала
плечами и посмотрела на него своими большими голубыми глазами, которые были
так похожи на его собственные. — У меня связано с ним слишком много
тяжелых воспоминаний, и я не уверена, хочется ли мне видеть этот дом снова.
Он понял — теперь у нее была совсем другая, радостная и счастливая жизнь. От
тех времен Габриэлу отделяла пропасть, и у нее не было никакого желания
преодолевать ее в обратном направлении, двигаясь из настоящего в прошлое.
— Я мог бы заехать туда по дороге и посмотреть, на месте ли дом и кто в
нем теперь живет, — предложил священник, и Габриэла задумчиво кивнула.
Это в самом деле была удачная мысль. Так она могла узнать все, что ее
интересовало, не подвергаясь опасности, что стерегущие дом демоны
воспоминаний снова возьмут ее след.
— Хорошо, — сказала она тихо. — Сделайте это для меня, если
вам не трудно.
Она немного помолчала и неожиданно спросила:
— А вы сами?..
— Что? — не понял отец Коннорс.
— Вы сами возвращаетесь туда, где росли?
— Да, время от времени я езжу в приют. Впрочем, не я один — так
поступают многие, кто там воспитывался А дом моих родителей... — он немного
помолчал, — его больше не существует. На этом месте теперь
автомобильная стоянка. От всего детства у меня остался только Святой Марк.
Габриэла кивнула, подумав о том, что их с Джо судьбы очень похожи. Правда, у
него почти не было детских воспоминаний, в то время как у нее их было
слишком много, но она не знала, что хуже. Как бы там ни было, им обоим
удалось выжить, и они были благодарны за это судьбе, которая привела их в
лоно церкви, где они сумели обрести утешение.
Полуденное солнце перевалило через зенит и заглянуло под куст китайской
сирени, где сидели за столом Габриэла и Джо. Она прищурилась, подставляя
лицо ласковому теплу. Потом она перевела взгляд на своего собеседника и
снова подумала о том, как он красив. Ей по-прежнему казалось странным, что
Джо избрал для себя трудный и тернистый путь служителя божия. Останься он в
миру, он вполне мог бы стать киноартистом, спортсменом, знаменитым
телеведущим, наконец.
Джо в этот момент тоже смотрел на нее и думал о том же самом, но ничего не
сказал. Некоторое время они сидели молча, глядя на монахинь и гостей,
которые ра
...Закладка в соц.сетях
