Жанр: Любовные романы
Ни о чем не жалею
...сположились поблизости или прогуливались по дорожкам сада,
негромко переговариваясь.
— Как это странно — не иметь семьи, — негромко сказал отец
Коннорс. — В первое время в приюте я очень скучал по своим родителям,
но потом привык. Директор приюта отец Пол фактически заменил мне отца.
Каждый раз, когда по выходным я приезжал в приют из семинарии, у меня
возникало такое чувство, будто я возвращаюсь домой...
Примерно то же самое испытывала и Габриэла по отношению к монастырю, и это
общее переживание сближало их особенно сильно. Одиночество, которое каждый
из них познал и пережил, заставило их почувствовать в другом родственную
раненую душу.
— Когда я только попала сюда, — негромко призналась
Габриэла, — у меня не было никаких других чувств, кроме облегчения. Я
радовалась, что меня никто больше не будет бить, что я могу забыть о страхе
и боли.
Отец Коннорс покачал головой. Это ему было трудно постичь, хотя, работая
священником в больнице для детей малоимущих, он видел вещи и похуже. Часто
он не мог сдержать слез при виде того, что люди способны сделать со своими
собственными детьми. Но он никогда не представлял себя на месте беспомощного
маленького существа, которое озверевший отец ежедневно бьет смертным боем.
Он сочувствовал этим детям, но как бы со стороны; для того, чтобы, грубо
говоря, влезть в их шкуру и немного походить в ней, ему не хватало ни
воображения, ни душевных сил.
— Они... сильно тебя били? — спросил он тихо, и Габриэла ненадолго
задумалась. Потом она отвернулась и кивнула.
— Однажды я даже попала в больницу, — сказала она почти
шепотом. — Мне там очень понравилось — врачи и сиделки были так добры
ко мне... Почти как здесь, в монастыре. Я даже не хотела возвращаться домой,
но боялась сказать об этом кому-нибудь. Я вообще никогда никому не говорила,
откуда у меня синяки, ссадины, кровоподтеки. И мне все время приходилось
врать, будто я упала с велосипеда или запнулась о собаку... хотя никакой
собаки у нас, конечно, не было. Я боялась, что, если я проболтаюсь, мать
просто меня убьет. Она могла это сделать, сотни раз могла, и я иногда даже
удивляюсь, почему этого не случилось. Мать так ненавидела меня, хотя я до
сих пор не понимаю — за что.
Габриэла снова повернулась и посмотрела на молодого священника, который стал
для нее не только исповедником, но и другом. Они были связаны друг с другом
невидимыми нитями взаимного сочувствия и доверия.
— Должно быть, она ревновала к тебе, — предположил отец Коннорс. К
этому времени он уже несколько раз переходил на
ты
и снова на
вы
и в
конце концов так запутался, что сам предложил ей называть его просто по
имени — Джо. Она тоже открыла ему свое подлинное имя, хотя все монахини и
послушницы уже давно называли ее только сестрой Берни.
— Мне это уже говорили, — ответила Габриэла. — Но я все равно
не понимаю... Почему она ревновала к своему собственному ребенку? Почему?!
В ее глазах была боль воспоминаний. Мучительный вопрос этот сопутствовал ей
всю жизнь. Но Джо Коннорс не знал ответа.
— Люди иногда ведут себя так, что понять их не может никто, в том числе
и они сами. Как будто они сошли сума. Быть может, и твою мать что-то
беспокоило, мучило...
Но они оба знали, что сказать так было все равно что ничего не сказать.
— А каким был твой отец? — спросил Джо, и Габриэла ненадолго
задумалась, словно подбирая слова.
— Н-не знаю, я не уверена... — промолвила она наконец. — Теперь
мне иногда кажется, что я так и не узнала его как следует. Внешне он был
очень похож на тебя... — Тут она улыбнулась. — Во всяком случае, таким
я его помню. Или думаю — что помню. Он тоже боялся матери и никогда ей не
перечил. Отец ни во что не вмешивался, даже когда она избивала меня у него
на глазах. Он просто позволял ей делать все, что она хочет, и пил.
— Должно быть, отец чувствовал себя безумно виноватым перед тобой.
Потому он и ушел, — предположил Джо. — Люди иногда сами убеждают
себя в собственном бессилии.
Эти слова напомнили обоим о самоубийстве его собственной матери, но Габриэле
не хотелось развивать эту болезненную для него тему. Ей казалось, что это
еще хуже того, что выпало на ее долю. Гораздо хуже.
— Знаешь, может быть, тебе стоит разыскать отца и поговорить с ним обо
всем, — неожиданно предложил Джо, и Габриэла невольно вздрогнула. Она
сама часто думала о том же самом, и то, что Джо сейчас сказал об этом,
поразило ее. Да, она отыщет отца и спросит у него прямо, почему он не
защитил ее от матери, почему бежал к другой женщине, почему бросил свою
единственную дочь на произвол безумного чудовища. Но это только когда она
станет монахиней, а заповеди
Прости врага
и
Почитай отца своего
станут
для нее законом, через который нельзя переступить ни при каких
обстоятельствах. Пока же Габриэла даже не знала, где ей следует искать
мистера Джона Харрисона. От матери она слышала, что ее отец переехал в
Бостон, но это было почти двенадцать лет назад.
— Он, наверное, даже не знает, где я, — неуверенно произнесла
она. — Вряд ли мать известила его о том, что она бросила меня в этом
монастыре. Несколько раз я пыталась поговорить об этом с нашей
настоятельницей, но матушка Григория всегда говорила мне, что я должна
перестать цепляться за прошлое и начать жить настоящим. Наверное, она
права... — Габриэла вздохнула. С тех пор как папа ушел от нас, он ни разу не
навестил меня, ни разу не позвонил и не написал. Наверное, и ему я тоже не
нужна.
Тут ее взгляд сделался печальным. Джо понял, что вспоминать об этом Габриэле
все еще больно.
— Вероятно, твоя мать просто не позволяла ему встречаться с
тобой, — сказал Джо, но Габриэлу это уже давно не успокаивало. Быть
может, подумала она сейчас, матушка Григория права, и ей действительно пора
перестать мучить себя воспоминаниями о прошлом, которое все равно нельзя ни
изменить, ни поправить. Теперь у нее была совсем другая жизнь, и призраки
страха и боли с каждым днем все больше и больше теряли над ней власть, хотя
в отдельных случаях — особенно по ночам — они все еще будоражили ее память и
терзали душу.
— А где сейчас твоя мать? — мягко поинтересовался Джо.
— В Сан-Франциско. Там она, во всяком случае, жила, когда мне
исполнилось восемнадцать. Именно тогда она перестала посылать деньги за мое
содержание. Мать платила монастырю за комнату и еду и даже трижды
пожертвовала некоторую сумму на ремонт нашей церкви.
Это... — Ее передернуло. — Это было как взятка за то, чтобы меня
держали в монастыре до конца моих дней.
Насколько я знаю, матушка Григория отправила эти деньги в другую обитель,
где никто не знал, откуда они...
У Джо по-прежнему не укладывалось в голове, как могли родители Габриэлы
просто взять и бросить ее — вычеркнуть ее из своей жизни, словно она умерла.
Нет, хуже: словно ее никогда не существовало на свете.
Никогда я этого не пойму
, — подумал он и неловко пошевелился на
скамье.
— Матушка Григория права — лучше об этом забыть, — просто сказал
он. — Здесь тебя все любят, здесь ты можешь жить нормальной, спокойной
жизнью, здесь, в конце концов, ты нашла свое призвание. Возможно, когда-
нибудь ты станешь настоятельницей этого монастыря, и это будет только
логично. Похоже, господь неплохо распорядился нашими жизнями, ты не
находишь?
Их взгляды встретились, и Габриэла несмело улыбнулась. Да, она считала, что
нашла свое счастье, но оно досталось ей слишком дорогой ценой. Какая-то
часть ее словно застряла в прошлом, и извлечь ее оттуда, спасти не было
никакой возможности. Но без этого она не могла чувствовать себя полноценным
человеком — ей все время чего-то не хватало. И, судя по всему, что-то
подобное ощущал и Джо.
Джо наклонился вперед и ласково потрепал ее по руке. Почувствовав его
прикосновение, Габриэла невольно вздрогнула. Его рука была такой твердой и
сильной и вместе с тем такой горячей, что она снова подумала об отце. Он был
единственным мужчиной в ее жизни, который прикасался к ней так.
Словно прочтя ее мысли, отец Коннорс медленно поднялся.
— Пожалуй, мне пора, — сказал он неловко. — Я должен отвезти
обратно моих коллег. Они, я думаю, так наелись, что сами и шагу не смогут
ступить. Кроме того, отец Питер весь день прикладывался к стаканчику и,
должно быть, совсем осовел. Как бы нам не пришлось его нести.
Габриэла представила себе пьяного священника, который, шатаясь и распевая
церковные гимны, бредет по дорожке монастырского сада под любопытными
взглядами послушниц и монахинь, и не сдержала улыбки.
— За кухней стоит тачка, на которой мы возим продукты, — сказала
она и тоже поднялась. — В крайнем случае можно будет ею
воспользоваться. Впрочем, это, конечно, шутка. Я уверена, что отец Питер
умеет держать себя в руках.
Она осмотрелась и увидела отца Питера, который как ни в чем не бывало
беседовал с матушкой-настоятельницей. Второго священника, который служил
сегодня мессу, нигде не было видно, однако Габриэла не сомневалась, что он
тоже встретил каких-то старых знакомых.
Потом из кухни появилась сестра Эммануэль. Она Оглядывалась по сторонам с
таким видом, словно собиралась скомандовать кандидаткам и послушницам
начинать убирать со столов, и Габриэла, привыкшая беспрекословно
повиноваться своей наставнице, сделала непроизвольное движение в ее сторону.
Но сестра Эммануэль вернулась в кухню, так ничего и не сказав, и Габриэла с
облегчением вздохнула. Ей, как и всем остальным, не хотелось, чтобы праздник
кончался так скоро. Для нее это была самая счастливая в жизни Пасха, и не
только из-за угощения, которое казалось невероятно вкусным после долгого
поста, но и благодаря тому, что ей удалось поговорить с человеком, который
понимал ее как никто другой.
Глядя на усталые, но довольные лица гостей и монахинь, Габриэла тихонечко
вздохнула.
— Я никогда никому не рассказывала о том, о чем говорила с
тобой, — призналась она. — Все это слишком пугает меня До сих пор
пугает.
— Не позволяй прошлому забирать над собой такую власть, —
посоветовал Джо. — Тебя никто больше не посмеет обидеть. Твои мать и
отец далеко и никогда не вернутся. А если вернутся, то никто не заставит
тебя вернуться к ним. Ты понимаешь?..
Он посмотрел на нее так пристально, словно гипнотизировал.
— Здесь, в монастыре, ты в безопасности. Тебя защищают сестры и сам
господь — так какого заступничества еще ты можешь желать?
Габриэла только кивнула, чувствуя, что не может произнести ни слова. Чувство
облегчения и благодарности нахлынуло на нее с такой силой, что она с
огромным трудом сдерживала подступившие к глазам слезы. Джо снова отпустил
ей грехи, утешил ее, а его добрые и мудрые слова заставили Габриэлу
поверить, что ей действительно ничто не грозит.
— Увидимся в исповедальне. И старайся держаться подальше от сестры
Анны, — сказал Джо, улыбаясь несколько принужденно. Разговаривая с
Габриэлой, он иногда чувствовал себя невероятно старым. Он знал, что ей уже
почти двадцать два года, однако о мире за стенами монастыря она знала лишь
немногим больше, чем тогда, когда десятилетней девочкой впервые переступила
порог обители Святого Матфея. По сравнению с ней Джо был гораздо более
опытным, мудрым, искушенным в путях мира. И все же вопросы и суждения
Габриэлы, казавшиеся на первый взгляд простыми и наивными, случалось,
ставили его в тупик.
— Я уверена, что после сегодняшнего праздника у сестры Анны будет много
новых тем для сплетен и разговоров. Она видела, как мы разговаривали... —
сказала Габриэла и печально вздохнула. По правде говоря, спокойно сносить
постоянные придирки и вздорные обвинения сестры Анны ей становилось все
тяжелее, и она чувствовала себя усталой.
— Ну и что? — удивился Джо. — Какая ей разница, с кем ты
разговариваешь? Почему ее это так занимает?
— Ах, да откуда я знаю. На прошлой неделе она заявила сестре Эммануэль,
будто я пишу рассказы вместо того, чтобы читать вечерние молитвы. В общем,
дня не проходит без того, чтобы она не наябедничала на меня нашей
наставнице, по обыкновению наврав на меня с три короба.
— Продолжай молиться за нее, Габриэла, — значительно произнес отец
Коннорс. — Господь услышит тебя и вразумит сестру Анну. Или же она сама
устанет от своей злобы.
Габриэла, вздохнув, кивнула. Если бы не глупые выдумки сестры Анны, все было
бы так славно.
— А теперь мне действительно пора идти, — сказала она, заметив
сестру Эммануэль, которая снова появилась из кухни и сигнализировала ей
взглядом. — Еще раз с праздником, святой отец.
И она быстро пошла в кухню, где ее ждали груды тарелок, кастрюль, сковородок и еще теплых противней.
Послушницы уже начали убирать со столов, и посуды постоянно прибавлялось. То
и дело хлопали дверцы холодильников, куда убирались остатки индейки, ветчины
и окороков. Знаменитое фруктовое желе съели все, и Габриэла пожалела, что
так и не успела его попробовать.
Потом она вспомнила слова Джо.
Прошлое изменить нельзя, поэтому жалеть о
нем не стоит
, — сказал он, и сейчас Габриэла подумала, что это в
равной степени относится и к съеденному гостями желе, и к ее прежней жизни.
Мысль об этом заставила ее улыбнуться.
Будем думать о будущем
, — решила она, засучивая рукава, повязывая
рыжий клеенчатый фартук и натягивая толстые резиновые перчатки. Вооружившись
мочалкой из мягкой медной проволоки и бутылочкой жидкого мыла, Габриэла
встала у ближайшей металлической мойки, в которой громоздилась настоящая
гора грязных тарелок. У соседней мойки трудилась сестра Анна, но она была
так занята, что не обратила на Габриэлу никакого внимания, и та вздохнула с
облегчением. Что ни говори, а сейчас она могла превосходно обойтись без
язвительных замечаний соперницы.
Прошло не менее трех часов, прежде чем последняя тарелка была отмыта до
скрипа, вытерта и водружена в гигантский буфет красного дерева. (В монастыре
бытовала шутка, что в прошлом веке этот буфет, в котором было не меньше
десятка запиравшихся на ключ отделений, служил карцером для проштрафившихся
послушниц, но в это не верилось — слишком уж красивой была резьба, и слишком
уж сухим и звонким — драгоценное дерево, из которого были сделаны дверцы и
стенки.) К этому времени все гости уже разъехались по домам, старые монахини
дремали в уютном холле перед камином, а трое священников вернулись в приход
Святого Стефана. Все были счастливы и довольны, и лишь мать-настоятельница
стояла у окна своей кельи, пристально глядя куда-то вдаль. На лице ее лежала
печать озабоченности и глубокого беспокойства.
Глава 10
В течение следующих полутора месяцев Габриэла была очень занята. Она
посещала мессы, исполняла все послушания, работала в саду и чувствовала себя
совершенно счастливой. Несмотря на все заботы, Габриэла ухитрялась работать
над рассказом, который никак не могла закончить. Рассказ все время обрастал
подробностями, в нем то и дело появлялись новые персонажи, а то и целые
сюжетные линии, и матушка Григория, прочтя начало, пошутила, что он на
глазах превращается в целую повесть. Это, впрочем, не мешало ей гордиться
Габриэлой, которая с каждым днем писала все лучше и лучше. Сестра Анна тоже
на время примолкла и перестала жаловаться на Габриэлу по каждому поводу.
Между тем июнь катился к концу, и в Нью-Йорке было жарко и душно. В это
время года самые старые из монахинь обычно уезжали в сестричество,
расположенное в прохладных Катскиллских горах, и, по выражению самой матушки
Григории,
спали там до осени как Рипван-Винкль
. Послушницы и монахини
помоложе, как правило, оставались в городе, ибо не могли бросить работу в
доме престарелых, в детской больнице и летней школе. Впрочем, и их — по
двое, по трое — время от времени отправляли отдохнуть. Лишь кандидатки в
орден продолжали трудиться, готовясь к августовским экзаменам, по
результатам которых их либо производили в новициантки, либо... Впрочем, об
этом
либо
никому не хотелось даже думать. Девушки занимались от зари до
зари, зубря псалмы и молитвы. В этом их вдохновлял пример матери-
настоятельницы, которая, казалось, никогда не уставала. Несмотря на то что с
отъездом пожилых монахинь на ее плечи легла дополнительная нагрузка, она
оставалась такой же спокойной, сдержанной и собранной, как всегда. Глядя на
нее, девушки начинали чувствовать себя увереннее.
В начале июля в монастырь вернулись несколько монахинь из зарубежных миссий
ордена. Их рассказы об Африке и Южной Америке хотелось слушать, разинув рот.
Габриэла даже позволила себе помечтать о том, что когда-нибудь она тоже
поедет в дикий уголок джунглей, чтобы лечить или учить грамоте маленьких
черных ребятишек.
Такая работа была ей очень по душе, однако — в силу ряда причин — она не
стала делиться этими мыслями даже с матушкой Григорией. Вместо этого она
продолжала с напряженным вниманием слушать рассказы сестер-миссионерок, а
когда те уехали — написала о них и их труде целую серию коротких,
поучительных рассказов. Сестра Эммануэль, прочтя их, заявила, что это
непременно нужно опубликовать. Габриэла наотрез отказалась. Она писала эти
истории только для сестер и, конечно, для себя. Во время работы ее посещало
чувство небывалой свободы, словно кто-то другой, все понимающий, водил ее
рукой. Сама же она на это время как будто растворялась, переставала
существовать, хотя дух внутри ее, безусловно, смотрел на мир ее глазами.
Передать это словами было очень трудно, да она и не пыталась. Только однажды
поделилась своими ощущениями с Джо, который застал ее как-то сидящей в саду
с тетрадкой на коленях. Габриэла грызла яблоко и писала.
Он, бесшумно подойдя сзади, не удержался и спросил, нельзя ли ему взглянуть.
Когда, покраснев от смущения, Габриэла протянула ему тетрадь и Джо прочел
несколько страниц, он был тронут до глубины души.
Это была история о маленькой девочке, которая умерла от того, что родители
жестоко с ней обращались. Потом, превратившись в ангела, она вернулась на
землю, чтобы бороться с несправедливостью и утешать других маленьких детей,
которых несправедливо наказывали родители.
— Хорошо бы это напечатать, — сказал Джо, возвращая тетрадь
Габриэле.
Его лицо было покрыто ровным бронзовым загаром, и Габриэла, искавшая
предлога, чтобы переменить тему, поспешила спросить, где он так загорел. Джо
Коннорс ответил, что был в отпуске и отдыхал на Лонг-Айленде, где каждый
день играл с друзьями в теннис.
Услышав об этом, Габриэла сразу вспомнила своих родителей. Ее отец часто
играл в теннис с коллегами по работе, но мать этого не одобряла.
Расплачиваться за отцовское увлечение этим видом спорта приходилось,
естественно, ей, поэтому Габриэла с детства недолюбливала теннис. Она все же
попыталась расспросить Джо об этой игре, но он сразу понял, что Габриэла
просто смущена его похвалой.
— Я говорил совершенно серьезно, — произнес он, улыбаясь. — У
тебя настоящий талант. Грешно зарывать его в землю.
— Да нет, — попыталась возразить Габриэла. — Я пишу потому,
что мне это нравится. Это очень увлекательно и интересно...
И она рассказала ему о том, что внутри ее что-то вырывается на свободу
только во время работы над рассказом или стихотворением.
— Когда я начинаю думать о том, что мне написать, я ничего не могу... —
призналась она. — Но когда я забываю о своем
таланте
, тогда все
происходит само собой.
— Католическая церковь не поощряет веры в привидения, домовых и
маленьких человечков, которые приходят по ночам, чтобы отбирать рис от
пшеницы и ткать лунную пряжу, — сказал Джо с притворной суровостью, и
Габриэла улыбнулась.
— Это работает твое подсознание, — продолжал Джо, — то есть
ты сама. А ты принадлежишь монастырю, сестрам, людям, богу, наконец. Так что
можешь считать мои слова насчет таланта пастырским наставлением. Ну а как ты
вообще поживала все это время?
Джо был в отпуске не так уж долго, однако ему казалось, что они не виделись
целую вечность.
— Спасибо, неплохо. Сейчас мы все очень заняты — готовимся к экзаменам.
Да, в праздник Четвертого июля у нас будет пикник, и мы будем жарить мясо на
углях. Ты придешь?
День независимости был сугубо светским праздником, однако каждый год в этот
день — если только он не был постным — в монастыре устраивался пикник, на
который можно было приглашать друзей и родственников.
Матушка Григория считала, что подобные мероприятия помогают монахиням
поддерживать контакт с близкими, оставшимися в миру. Правда, у Габриэлы не
было ни друзей, ни родственников, однако сейчас она подумала, что отец
Коннорс стал ей близок как родной брат.
— Это официальное приглашение? — уточнил Джо.
— Можно сказать и так, — ответила Габриэла. — Просто я
случайно знаю, что матушка Григория собиралась пригласить священников из
вашего прихода. Ко многим сестрам должны приехать родные, хотя, конечно, их
будет не так много, как на Пасху, — все-таки сейчас отпускной сезон.
— Я приду, — пообещал Джо. — Правда, в нашем приходе сейчас
тоже сезон отпусков. Я работаю по шесть дней в неделю, поскольку число
грешников, нуждающихся в спасении, нисколько не уменьшилось. Но я все улажу.
— Хорошо. Приходи обязательно, — сказала она и улыбнулась. Ей
показалось, что Джо очень рад видеть ее, и от этого у нее сразу стало тепло
на сердце. Сама-то она, во всяком случае, была рада.
Потом он проводил ее ко входу в главное здание, где Габриэла должна была
оставить дежурной сестре заказ на покупку кое-каких огородных
принадлежностей и химикалий. По дороге Джо успел сказать ей, что на днях он
приедет служить мессу и что ему очень хочется, чтобы Четвертое июля поскорее
настало.
— Мне вот что пришло в голову, — сказал он. — Если матушка
Григория позволит, мы с моими товарищами могли бы помочь приготовить мясо.
Что ты на это скажешь?
— О, это было бы замечательно! — воскликнула Габриэла, искренне
радуясь его предложению. Ей уже несколько раз приходилось жарить мясо на
мангале, и она сразу поняла, что это, пожалуй, единственная работа, которая
не доставляет ей удовольствия. Древесный уголь не желал разгораться, дым
разъедал глаза, сажа норовила сесть на лицо, а тяжелый запах горелого жира
так пропитывал одежду, что ее приходилось тут же менять.
Кроме того, длинные платья и послушнические накидки так сильно сковывали
движения, что приготовление барбекю становилось для Габриэлы и ее подруг
подлинным мучением. Священникам и даже монахам в этом отношении было гораздо
проще, поскольку на пикники они всегда приезжали в обычных джинсах и
рубашках.
— Думаю, матушка Григория не будет возражать, — уверенно добавила
Габриэла. — Она знает, что шашлык мы любим только есть, а отнюдь не
готовить.
— А бейсбол?
— Что — бейсбол? — От этого вопроса Габриэла даже растерялась. Она
не понимала, шутит ли Джо или просто пытается поддерживать светский разговор
ни о чем.
— Любят ли сестры бейсбол? Мы могли бы устроить матч — монастырь
Святого Матфея против прихода Святого Стефана. А чтобы вам не казалось,
будто вас заранее ставят в проигрышное положение, можно составить смешанные
команды. Эта идея пришла мне в голову только сегодня утром. Как ты думаешь,
выйдет из этого что-нибудь или нет?
Габриэла ненадолго задумалась.
— Наверное, — сказала она наконец и чуть заметно
покраснела. — Я, конечно, не могу говорить за всех, — добавила она
поспешно, — но мне кажется, сестрам понравится. Несколько наших
монахинь всерьез увлекаются бейсболом и не пропускают ни одного матча по
телевидению. А сестры Люс и Антония, которые долго жили в Англии, даже
играли там в какую-то похожую игру.
— В крикет, — подсказал Джо. &md
...Закладка в соц.сетях
