Жанр: Любовные романы
Ни о чем не жалею
...м группу кандидаток, которые будут
готовиться к новициату. Ты можешь стать одной из них.
Она остановилась и повернулась к Габриэле. Девушка порывисто обняла ее.
— Спасибо вам... Спасибо за все! — воскликнула она. — Вы даже
не представляете себе, от чего вы меня спасли!
Если бы не вы, меня бы... Я бы, наверное, умерла!..
Даже сейчас она не решилась открыть истину.
— Я все знаю, милое мое дитя, — проговорила матушка Григория,
чувствуя щекой горячие слезы девушки. — Я подозревала это с самого
начала. Скажи... — Она немного поколебалась, но чисто человеческое
любопытство все же взяло верх. — Скажи, ты все еще скучаешь по ним?..
Это был вопрос заботливой и любящей приемной матери, которая чуточку ревнует
к настоящим, биологическим родителям, и Габриэла прекрасно все поняла.
И именно потому, что матушка Григория значила для нее больше, чем родная
мать, ей даже в голову не пришло солгать.
— Иногда, — ответила она честно. — Иногда, но, понимаете... Я
скучаю не по ним самим, а по тому, чем они могли бы для меня быть, но
никогда не были. Порой я задумываюсь о том, где они сейчас, что делают, как
сложились их жизни, есть ли , у них другие дети... Впрочем, это уже неважно.
В августе у меня тоже будет своя семья.
Но это было важно, и они обе это знали. Габриэла лгала больше себе, чем
женщине, которую она про себя называла
мамой
и которую любила больше самой
жизни.
— У тебя всегда была семья, Габи, была с того самого дня, как ты
приехала к нам, — сказала мать-настоятельница.
— Я знаю, — негромко ответила Габриэла и взяла матушку Григорию за
руку. — Я знаю и... еще раз говорю вам спасибо.
Когда совсем стемнело, они вернулись в главное здание, и, идя по коридору
рядом с настоятельницей, Габриэла чувствовала, как поет ее сердце. Она
приняла важное решение, и на дуйте у нее было легко и свободно. Теперь
Габриэла могла быть уверена, что ей никогда не придется покинуть монастырь,
который стал ей домом, и сестер, заменивших ей семью. Она никогда больше не
будет одна. И это было все, чего ей хотелось.
— Из тебя выйдет добрая сестра и хорошая монахиня, — сказала
настоятельница, улыбаясь Габриэле.
— Я буду стараться, матушка, — ответила совершенно счастливая
Габриэла. — Ведь я давно об этом мечтала.
Так, улыбаясь друг другу, они дошли до конца коридора и расстались. Матушка
Григория пошла к себе, а Габриэла вернулась в свой маленький дортуар и
уснула, чувствуя небывалый покой и гармонию в душе.
Когда на следующий день за ужином матушка Григория объявила остальным
монахиням о решении Габриэлы, их радости не было конца. Все они обнимали и
поздравляли Габриэлу, говоря, что иначе и быть не могло.
Все они знали — рано или поздно она станет одной из них. И Габриэла,
раскрасневшись от смущения и счастья, радостно повторяла себе, что ничто,
кроме разве самой смерти, уже не сможет лишить ее этой большой и дружной
семьи, которую она неожиданно обрела в тот день, когда Элоиза привезла ее в
монастырь.
Но после вечерних молитв Габриэла легла спать, и ей снова привиделся ее
давнишний кошмар. Снова Элоиза гонялась за ней по всем комнатам их старого
дома, снова свистел в воздухе желтый кожаный ремешок, снова в дверном проеме
виднелось неподвижное и страдающее лицо отца. Габриэла кричала и плакала,
ощущая на языке знакомый солоноватый привкус крови.
Да, все вернулось в один миг, словно и не было одиннадцати лет спокойной и
мирной жизни. Все еще в полусне Габриэла сползла с подушки и попыталась
свернуться клубком в изножье своей кровати. Это оказалось нелегко, и она
чуть не упала. Лишь в последний момент она схватилась за железную спинку
своей койки и, открыв глаза, увидела знакомые голые стены и выходящее в сад
зарешеченное оконце, за которым темнело ночное небо.
Сев на кровати, Габриэла с трудом перевела дух. Она была в безопасности.
Каким бы реальным ни казался ей этот навязчивый сон, монастырские стены, от
которых тянуло приятной прохладой, были еще реальнее. Габриэла успокоилась.
Единственное, что продолжало ее тревожить, это не разбудила ли она своими
воплями полмонастыря.
Дверь спальни тихонько приоткрылась, и внутрь заглянула сестра Иоанна.
— Как дела, Габи? — шепотом спросила она. — Все и порядке?
Может, подать тебе воды?
— Все в порядке. — Габриэла улыбнулась сквозь не высохшие еще
слезы и покачала головой. — Нет, спасибо. не нужно воды. Мне только
жаль, что я всех разбудила...
— Пустяки... — сказала сестра Иоанна. Она жила в соседней келье и
успела привыкнуть к тому, что сон Габриэлы часто бывает беспокойным. Кошмары
начали преследовать девочку чуть ли не с первого дня ее пребывания здесь.
Когда сестра Иоанна ушла, Габриэла легла на спину и стала смотреть в
потолок. В монастыре, среди распятий и статуй Девы Марии, среди монахинь,
которые так ее любили, демоны памяти не смогут причинить ей настоящий вред.
Ободренная этой мыслью, Габриэла стала думать об отце, о матери. Ну почему,
почему они не любили ее, как любят своих детей все нормальные родители?
Была ли она такой плохой, как говорила Элоиза, или все-таки нет? Кто был
виноват — она, или мать, или все они? Они ли исковеркали ей жизнь, или это
она отравила существование матери и оттолкнула отца?
Но даже сейчас Габриэла не могла ответить ни на один из этих вопросов.
Глава 8
В августе Габриэла присоединилась к группе молодых девушек, которые изъявили
желание вступить в орден и проходили первый этап подготовки. Послушницами
они считались чисто формально. Но их все равно переодели в длинные белые
платья с синей полосой на подоле, которые им предстояло носить в течение
года — до тех пор, пока они не станут новициантками. Новициат длился два
года, после чего послушницы давали временный обет и вступали в период
двухлетней монастырской подготовки. В конце ее их ждали вечный обет и
окончательное пострижение.
Вся подготовка занимала пять лет — больше, чем учеба в университете, —
но Габриэлу это не страшило. Стать монахиней было ее давнишней мечтой, и она
была уверена, что ничто не помешает ей добиться своего.
Будущим послушницам часто поручали множество самых разных дел. Часто
приходилось выполнять тяжелую, однообразную, а то и просто грязную работу.
Габриэле все это было хорошо знакомо. Ни одно дело не могло вызвать в ней ни
отвращения, ни протеста, ни показаться унизительным. Все послушания она
исполняла старательно, чуть ли не с радостью. Руководительница группы
кандидаток не раз говорила матушке Григории и наставнице новицианток сестре
Иммакулате, что гордится Габриэлой.
Впрочем, Габриэла уже и не была Габриэлой. При вступлении в группу
кандидаток ей дали имя Бернадетта.
Остальные девушки звали ее просто
сестра Берни
.
Всего кандидаток было восемь. И все было бы славно, но одна из них постоянно
пререкалась с Габриэлой, спорила и даже пыталась поссорить ее с другими
девушками. Она постоянно жаловалась на Габриэлу наставнице группы и
говорила, что считает ее излишне самоуверенной и заносчивой. Особенно ее
задевало, что Габриэла была как родная всем монахиням и старшим послушницам.
Наставница, вздохнув, объяснила юной скандалистке, что Габриэла прожила в
монастыре большую часть своей жизни, так что немудрено ей чувствовать себя
так свободно. Тогда немедленно последовало обвинение в суетном тщеславии:
своими глазами видела
, как за неимением зеркала Габриэла любуется своим
отражением в оконном стекле. По мнению молодой неофитки, сие было верхом
легкомыслия.
— Быть может, сестра Берни просто о чем-то задумалась, — возразила
ей наставница.
— О своей внешности, — мрачно буркнула кандидатка, которую звали
сестра Анна. Сама она была не слишком хороша собой, и это не давало ей
покоя. Прежде Анна жила в Вермонте и даже была помолвлена. Нашелся-таки
молодой человек, обративший внимание на невзрачную, угловатую девушку со
слегка угреватым лицом. Решение уйти в монастырь восемнадцатилетняя Анна
(словно в насмешку носившая тогда имя Джульетта) приняла, когда за считанные
дни до свадьбы жених разорвал помолвку. Наставница молодых послушниц часто
задумывалась, выйдет ли из нее настоящая монахиня. На ее памяти было
несколько случаев, когда поспешно принятое решение не приносило пользы.
Что касалось Габриэлы, то тут у сестры Эммануэль никаких сомнений не было.
Весь монастырь был совершенно уверен, что Габриэла нашла свое истинное
призвание.
Сама она была бесконечно счастлива и откровенно гордилась своим новым
статусом. Ее рвение порой заставляло подтянуться тех монахинь, которые не
всегда относились к своим обязанностям должным образом.
К Рождеству Габриэла приготовила всем подарок.
Еще летом она написала трогательную святочную историю о маленькой девочке,
которая целый год, собирала в лесу хворост, чтобы Санта-Клаусу было чем
отапливать свое холодное лапландское жилище. Габриэле потребовалось около
полугода, чтобы перепечатать ее на стареньком монастырском
Ундервуде
и
сделать двести маленьких книжечек в красочных обложках, для которых она
использовала рождественские открытки. За завтраком в первый день Рождества
каждая из монахинь нашла рядом со своей тарелкой одну такую книжечку.
— Опять она выпендривается!.. — Это восклицание сестры Анны
прозвучало достаточно громко, чтобы его услышали все. Непримиримая
противница Габриэлы, не прикоснувшись к завтраку, пулей вылетела из
трапезной, на бегу швырнув подарок в мусорную корзину. Это был совсем не
рождественский поступок. Габриэла огорчилась, но, не желая портить сестрам
праздник, сделала вид, будто все в порядке.
После завтрака Габриэла все же пошла в комнату сестры Анны и попыталась
поговорить с нею. Но сестра Анна была настроена весьма воинственно.
— Ты, должно быть, воображаешь, что раз тебя тут все знают, значит, ты
чем-то лучше остальных кандидаток! — резко выкрикнула Анна. — Так
вот, заруби себе на носу: ты ничем не лучше нас, и если бы ты так не
выпендривалась и не старалась пустить всем пыль в глаза, ты была бы гораздо
лучшей послушницей! Тебе не приходило в голову, что бог не любит тех, кто
воображает о себе невесть что?..
Эти слова полетели прямо в лицо Габриэле. Она неожиданно подумала о том, что
Анна поразительно похожа на ее собственную мать. Та тоже стремилась сделать
Габриэле как можно больнее. Правда, Элоиза больше действовала кулаками или
ремнем, однако ее ругательства и обвинения били не слабее палки. Слова
сестры Анны врезались в сердце Габриэлы как нож.
Сдерживая слезы, она вышла, а вечером отправилась к матушке Григории, чтобы
поговорить с ней С глазу на глаз.
— Быть может, сестра Анна права? — спросила она, вкратце рассказав
настоятельнице суть дела. — Быть может, я действительно слишком задираю
нос и важничаю перед другими? Ведь как легко не заметить собственной
гордыни. Наверное...
Но матушка Григория не дала ей договорить. Она сразу поняла, в чем дело, и
постаралась убедить Габриэлу, что сестра Анна попросту завидует ей.
Однако и после этого случая отношения между Габриэлой и молодой девушкой из
Вермонта нисколько не улучшились. Сестра Анна как будто задалась целью
всячески порочить Габриэлу при каждом удобном и неудобном случае. Она
постоянно жаловалась на нее, делала ей замечания по каждому поводу,
высмеивала ее промахи — как действительные, так и воображаемые, и вообще
доставляла ей всевозможные неприятности. В конце концов Габриэла, не
отличавшаяся избытком уверенности в своих силах, решила, что сестра Анна в
чем-то должна быть права. Ну кто, в самом деле, станет возводить на нее
напраслину? Да и с чего бы это? Габриэла снова начала сомневаться в том, что
она достойна быть монахиней. К весне она была уже твердо уверена в том, что
совершила страшную ошибку. Слава богу, сестра Анна вовремя открыла в ней
страшные пороки, от которых она обязана избавиться прежде, чем ее примут в
орден.
В том, как сестра Анна преследовала и изводила ее, было что-то до боли
знакомое, однако Габриэла уже не способна была рассуждать здраво. Как когда-
то давно, все ее помыслы сосредоточились на собственной вине и порочности.
Дело дошло до того, что, стоя однажды на исповеди, она призналась
священнику, что сомневается в том, в чем еще недавно была совершенно
уверена, — в правильности выбранного пути.
— Что заставило тебя так подумать, сестра? — донесся из-за
исповедальной решетки незнакомый голос, и Габриэла невольно вздрогнула. Это
был не отец О'Брайан, которому она исповедовалась с самого детства, —
это был кто-то другой. И, судя по голосу, священник был довольно молод.
Габриэла, быстро справившись с собой, сказала:
— Сестра Анна постоянно обвиняет меня в тщеславии, гордыне,
празднословии и прочих грехах. Боюсь, она права. Как я смогу служить богу,
если не исполняю его заповедей и не имею достаточно смирения и покорности?
Мне кажется, святой отец, я начинаю ее ненавидеть!
Священник некоторое время озадаченно молчал, потом спросил на удивление
мягким и участливым голосом, приходилось ли ей раньше ненавидеть кого-
нибудь.
На этот раз Габриэла ответила без колебаний:
— Я ненавидела своих родителей.
— И ты исповедовалась в этом своем грехе? — снова спросил
священник, на этот раз построже, и Габриэла невольно задумалась, сколько ему
может быть лет.
— Да, много раз, — ответила она и рассказала, что на протяжении
всего своего пребывания в монастыре исповедовалась в своей ненависти к
матери отцу О'Брайану.
— Почему ты ненавидела их, сестра? — спросил молодой священник.
— Потому что они меня били, — просто ответила Габриэла.
Ее искренность и смирение так поразили священника, что он долго молчал. Он
сразу почувствовал, что сестра Бернадетта — человек открытый, честный,
немного наивный, и ему захотелось увидеть ее лицо. В этом монастыре он
исповедовал всего во второй раз И, в отличие от отца О'Брайана и других, не
знал истории Габриэлы. Ему было известно только то, что сестра Бернадетта —
одна из новоначальных послушниц, которая еще только готовится к новициату.
— Собственно говоря, — поспешила объяснить Габриэла, удивленная и
встревоженная его молчанием, — била меня только мать. Отец... он просто
позволял ей проделывать со мной все, что угодно. Когда я выросла, я поняла,
что он мог бы меня защитить, но не захотел или...
Словом, что-то ему мешало. И тогда я возненавидела и его тоже.
Она сказала это и сама, удивилась — еще никогда, ни на одной исповеди она не
позволяла себе подобной откровенности. Габриэла совершенно не понимала,
почему она это делает. Быть может, ей просто необходимо было облегчить душу,
так долго изнемогавшую под тяжестью этой тайны. Каждый знает, что легче
всего это происходит в разговоре с кем-то незнакомым. Да, Габриэла
ненавидела мать, но она еще никогда никому не говорила — за что. Этот груз
продолжал отягощать ее; в последнее же время прибавилось раздражение на
сестру Анну, поколебавшую с таким трудом обретенное душевное спокойствие
Габриэлы.
— А ты никогда не говорила родителям о том, какие чувства ты к ним
испытываешь? — неожиданно спросил священник. Этот вопрос прозвучал
очень странно. Габриэла вдруг подумала, что тот, кто исповедовал ее, не
только выслушивал признания, но и старался исцелить ее раны.
— Я давно их не видела. Папа ушел из семьи, когда мне было девять, и
больше я ничего о нем не знаю. А через год мама привезла меня сюда и
бросила. Она тоже вышла замуж. Должно быть, она решила, что в ее новой жизни
я буду ей только мешать. Так я и осталась в монастыре. В каком-то смысле в
моей жизни это была едва ли не самая большая удача. Если бы мне пришлось
вернуться к маме, я бы, наверное, умерла... Она бы забила меня до смерти.
— Понимаю... — донесся из-за решетки исповедальни негромкий шепот, и
Габриэла невольно удивилась. Этот молодой священник воспринимал ее историю
слишком близко к сердцу. И все же она решила рассказать ему все до конца,
так как без этого ее исповедь была бы неполной.
— Сестра Анна напоминает мне мою мать, — сказала она. — И мне
кажется, что именно поэтому я начинаю ее ненавидеть. Она все время
придирается ко мне, говорит, какая я плохая... Моя мать делала то же самое,
и я ей слишком долго верила.
— А сестре Анне ты веришь? — спросил священник.
Габриэла беспокойно пошевелилась. В исповедальне было темно и душно, к тому
же от долгого стояния на коленях у нее заломило спину, однако она заставила
себя не думать об этом. Почему-то ей казалось, что в эти минуты решается ее
судьба.
— Ты веришь тому, что говорит о тебе сестра Анна? — повторил
священник свой вопрос. — Ты веришь, что ты — действительно такая
плохая, как она утверждает?
В его голосе звучало сочувствие и неподдельный, искренний интерес. Габриэла
глубоко задумалась.
— Иногда, — ответила она наконец. — Я привыкла верить своей
матери, и мне до сих пор иногда кажется, что она была права. Разве родители
бросили бы меня, если бы я была нормальной, послушной девочкой? Должно быть,
во мне глубоко жил какой-то порок, который они не смогли исправить и в конце
концов отчаялись... Так я думала тогда, и так порой я думаю сейчас. Вы
понимаете меня, святой отец? — с мольбой произнесла она. — Мне
кажется, что во всем, что случилось, была моя вина, мой грех...
— Или их, — мягко возразил священник, и Габриэла попыталась
представить, какое у него лицо. — Я уверен, сестра, что это была их
вина. Возможно, то же самое верно и в отношении сестры Анны. Правда, я ее
совсем не знаю, и все-таки... Возможно, она просто завидует тому, что тебе
здесь так легко все дается, что тебя все любят. Ведь монахини любят тебя,
сестра?
— Да, — честно ответила Габриэла и тотчас же спохватилась. —
Я так думаю, — поправилась она и тут же спросила:
— Но как же все-таки мне быть с сестрой Анной?
Что мне делать, святой отец?
— Лучше всего сказать ей, чтобы она немедленно прекратила свои нападки.
А если нет — пусть достает из чемодана свои боксерские перчатки. Когда я
учился в семинарии, мне пришлось подобным же образом налаживать отношения с
одним из однокурсников. У нас были, гм-гм... кое-какие разногласия
принципиального характера. Я до сих пор думаю, что это был единственный
выход.
— И что же случилось потом? — шепотом спросила Габриэла, с трудом
сдерживая улыбку. Еще никогда исповедь не проходила так вольно, что ли.
Хотя, конечно, вряд ли строгий монастырский устав мог одобрить такую свободу
общения. Всему, знаете ли, есть пределы, но священник этот начинал ей
нравиться — несмотря на очевидную молодость, он был мудр, имел сострадание к
ближнему и, что совсем уж неожиданно, обладал изрядной долей юмора. —
Вам помогла эта... дуэль?
— О да! — подтвердил священник. — Мой соперник поставил мне
здоровенный фонарь под глазом и чуть не вышиб из меня дух. Как ни странно,
после этого мы с ним подружились. Теперь брат Майкл работает с прокаженными
в нашей миссии в Кении, и я получаю от него открытки с поздравлениями на
каждое Рождество.
— Может быть, нам удастся отправить в Кению и сестру Анну, —
пошутила Габриэла и сама себе удивилась.
Даже учась в колледже, она не позволяла себе разговаривать подобным образом
ни с однокурсниками, ни, не дай бог, с профессорами. Сейчас же вся ее
замкнутость куда-то исчезла, а от смущения не осталось и следа.
Священник с молодым голосом негромко засмеялся за решеткой.
— Почему бы тебе не предложить это самой сестре Анне? —
осведомился он. — А пока она будет думать — прочти три хвалебных канона
к Деве Марии и одно
Отче наш
. Только от души... — добавил он серьезным
тоном, и Габриэла снова почувствовала себя удивленной.
Другие священники обычно налагали куда более серьезные наказания.
— Вы уверены, что этого достаточно, святой отец? — робко спросила
она.
— Ты недовольна, сестра моя? — ответил священник вопросом на
вопрос, и в его голосе Габриэле снова почудилась улыбка.
— Я просто удивлена. С того самого дня, как я попала в этот монастырь,
я еще ни разу не читала меньше десяти молитв к Деве Марии...
— Я знаю. Именно поэтому мне показалось, что тебе пора сделать
небольшую передышку. Не будь так требовательна к себе, сестра, —
постарайся на время забыть о своих неприятностях, словно их вовсе не
существует, хорошо? Насколько я понял, это скорее ее грех, чем твой, —
во всяком случае, так мне подсказывает мой внутренний голос. И еще: не путай
сестру Анну со своей матерью — это два совершенно разных человека, да и ты,
сестра, давно стала другой. Ты — взрослая, и никто не может мучить и
преследовать тебя, кроме... тебя самой. Господь наш Иисус учил:
Люби
ближнего своего как самого себя
. Подумай об этом. В этой формуле, как и во
всем Священном Писании, заключена неисчерпаемая мудрость.
— Спасибо вам, святой отец...
— Ступай с миром, сестра. — Этими словами священник отпустил ей
грехи, и Габриэла, выйдя из исповедальни, уселась на самую дальнюю от алтаря
скамью, чтобы в уединении прочесть назначенные молитвы.
Когда некоторое время спустя она ненадолго подняла голову, то увидела
входившую в исповедальню сестру Анну. Она пробыла там довольно долго, а
когда вышла, лицо у нее было красным, а глаза припухли, словно она плакала.
При виде ее Габриэла расстроилась; она очень надеялась, что священник не
будет излишне суров с сестрой Анной. Напрасно она так много ему рассказала.
И все же после исповеди она чувствовала себя намного спокойнее и увереннее.
У нее словно камень с души свалился, а молитва к Деве Марии, которую — как
ей и было сказано — она произнесла с большим чувством, еще более укрепила
Габриэлу в мысли, что все образуется.
Прежде чем выйти из церкви, Габриэла остановилась, чтобы обменяться
несколькими фразами с наставницей группы кандидаток сестрой Эммануэль. Она
хотела просто пожелать ей спокойной ночи, однако та неожиданно заговорила с
Габриэлой о здоровье одной из престарелых монахинь, которая в последнее
время чувствовала себя все хуже и хуже. Разговор вышел длинный.
Исповедь успела закончиться, и церковь опустела. Потом в исповедальне
вспыхнул свет, и Габриэла невольно повернулась в ту сторону. В следующий
момент низенькая дверца отворилась, и вышел тот, кому она исповедовалась.
Его внешность поразила Габриэлу до глубины души.
Молодой священник — он действительно был молод, не старше тридцати — был
настолько высок ростом, что Габриэла не без удивления подумала, как он
только поместился в низкой и тесной исповедальне. Ей, во всяком случае, он
показался настоящим гигантом. Не сразу она разобралась, что он не столько
высок, сколько на редкость пропорционально сложен, а ширину его плеч не
могла скрыть даже свободная, широкая сутана. Волосы у него были густыми, светло-
желтыми, а глаза — почти такими же голубыми, как у самой Габриэлы.
Подняв голову, священник увидел Габриэлу и наставницу и улыбнулся им
открытой, располагающей к себе улыбкой.
— Добрый вечер, сестры, — сказал он, вежливо кивая сначала старшей
монахине, затем — Габриэле. — Какая у вас красивая церковь!
Сестра Эммануэль тоже улыбнулась. Все монахини обители Святого Матфея очень
гордились своей церковью и следили за тем, чтобы она содержалась в
образцовом порядке. Сама Габриэла провела немало часов, до блеска натирая
воском резные деревянные украшения и скамьи. Дважды в месяц мать-
настоятельница приходила сюда и тщательно все проверяла. Если обнаруживалась
расшатавшаяся планка, трещина в каменной плите на полу, облупившаяся
позолота или начавшая осыпаться побелка, то уже на следующий же день в
церкви появлялись плотники, каменщики или маляры.
— Мы стараемся, чтобы она навевала одни только светлые мысли. И с
божьей помощью нам это удается, — ответила сестра-наставница.
Габриэла опустила глаза, осознав, что неп
...Закладка в соц.сетях
