Жанр: Любовные романы
Ни о чем не жалею
...ила с
ответом на его первый вопрос.
— Нет, что ты!.. — негромко воскликнула она. — Просто я очень
скучала по тебе. Очень грустно, что мы не можем быть вместе.
Джо тоже скучал. Вчера вечером он вернулся в квартиру Люка, чтобы привести
все в порядок. Без Габриэлы роскошная квартира показалась ему заброшенной и
пустой, в то время как ее присутствие превращало в королевские хоромы даже
крошечную келью, где они изредка встречались.
— Я тоже все время думал о тебе. Мне тебя не хватало...
После обеда Габриэла, как всегда, отправилась в огород, но сегодня привычная
и любимая работа не принесла ей ни покоя, ни удовольствия. Она делала ее
чисто машинально, а сама думала о Джо и тосковала по нему.
Улучив минуту, она тайком пробралась в пустующий кабинет настоятельницы, где
стоял телефонный аппарат, и позвонила ему оттуда. Им удалось перекинуться
несколькими нежными фразами, однако оба чувствовали себя скованно, понимая,
что это ничего не решает. С каждым днем росла опасность того, что они
попадутся, а Джо по-прежнему не знал, когда он будет готов пойти на
решительные действия.
До возвращения матушки Григории им удалось встретиться в квартире Люка еще
один раз, но Габриэла спешила. Время, которое они провели в постели, было
слишком коротким, чтобы утолить сжигавшую обоих жажду.
Когда матушка Григория приехала с озера Джордж, в монастыре все было по-
прежнему. Никто ничего не подозревал, никто ничего не заметил, однако
настоятельница сразу обратила внимание на то, что Габриэла выглядит как-то
необычно. Она была как-то по-особенному тиха, а в глазах ее появилось
неуловимое нечто, которое очень беспокоило матушку Григорию.
Настоятельница достаточно хорошо изучила Габриэлу, чтобы понять — ее
подопечную что-то тревожит. В первый же вечер после своего возвращения
матушка Григория попыталась осторожно расспросить Габриэлу, однако та
заверила ее, что все это пустяки. На следующий день утром она действительно
выглядела несколько бодрее, однако тоска по Джо взяла свое, и к вечеру
Габриэла снова ходила как в воду опущенная. Даже дневник, к которому она
прибегала каждый раз, когда ей хотелось поговорить с Джо хотя бы на
расстоянии, ей не помог.
Габриэла чувствовала, что монастырь перестал быть для нее родным домом, и от
этого ей было особенно тоскливо и одиноко.
На следующий день ее послали на почту вместо сестры Жозефины, и она
воспользовалась этой возможностью, чтобы немного посидеть с Джо в парке.
— Мне кажется, настоятельница что-то подозревает, — сказала
Габриэла, когда они остановились, чтобы послушать небольшой бродячий
оркестрик. — Матушка Григория видит людей насквозь, а меня она к тому
же давно знает. Я просто не в силах скрыть от нее что-либо, даже если бы
хотела... — Лицо ее внезапно посерело от страха. — Как ты думаешь,
вдруг кто-то заметил нас на улице и рассказал ей?
— Вряд ли, — ответил Джо. Их тайные встречи вне стен обители были,
конечно, делом весьма рискованным, однако Джо считал маловероятным, чтобы
кто-то из прихожан не просто заметил его в обществе Габриэлы, но и,
распознав в ней будущую послушницу, донес в монастырь.
Что касалось его самого, то здесь все обстояло проще.
Католические священники, не принявшие вечных обетов, пользовались
значительно большей свободой, чем монахи и монахини. Им разрешалось посещать
такие места и заведения, пойти в которые для Габриэлы было просто немыслимо,
к тому же за ними специально никто не следил. Джо был на хорошем счету: его
уважали прихожане, ему доверяло руководство. Он был уверен, что безупречная
репутация защитит его от подозрений, даже если кто-то заметит его в парке с
молодой женщиной.
В конце концов, Джо имел право жениться, и его не отлучили бы от церкви, как
священника-монаха. Но, конечно, пришлось бы сложить с себя сан.
— Я думаю, ты преувеличиваешь, — добавил он. — Матушка
Григория заботится о тебе как обычно, а тебе уже кажется, будто она все
знает.
— На воре шапка горит... — задумчиво проговорила Габриэла и покачала
головой. Джо не удалось полностью рассеять ее тревоги.
Между тем август подходил к концу. Все старые монахини, отдыхавшие в
пансионате в горах Катскилл, вернулись в Нью-Йорк, и в монастыре закипела
подготовка к празднованию Дня труда[День труда отмечается в первый
понедельник сентября.
После него во многих штатах начинается учебный год.]. На носу были экзамены,
после которых Габриэлу в числе остальных кандидаток должны были официально
объявить новоначальной послушницей. Эта первая ступень посвящения означала,
что отныне она должна была жить только по монастырскому уставу, отринув от
себя все мирское. Габриэла же с каждым днем все больше и больше думала о
Джо; стать в этих условиях новицианткой было равносильно святотатству, но
как этого избежать, не открыв настоятельнице своей тайны? А Джо все не
принимал никакого решения. Ее метания, разумеется, не укрылись от
внимательного взгляда матушки Григории, которая продолжала исподволь
наблюдать за своей воспитанницей. Сначала она думала, что Габриэла просто
заболевает, и вскоре та действительно слегла с гриппом. Однако к этому
времени настоятельнице стало совершенно ясно, что телесные немощи совершенно
ни при чем. Габриэлу терзали жестокие сомнения, но чем они были вызваны, мать-
настоятельница не догадывалась.
Заболела Габриэла в самый День труда. В монастыре был устроен пикник, на
который, как обычно, приехали священники и монахи из прихода Святого
Стефана. Джо .тоже был с ними, но с Габриэлой он почти не разговаривал — они
заранее договорились, что он не должен даже подходить к ней, чтобы
настоятельница или кто-нибудь из старых монахинь не заметил, как свободно
они держатся друг с другом.
К полудню Габриэле стало настолько плохо, что она даже ушла в свою комнату и
легла. Все утро она чувствовала себя совершенно разбитой и была так
молчалива и мрачна, что настоятельница сразу это заметила. Она да-, же
спросила у сестры Эммануэль, что такое с сестрой Бернадеттой, но наставница
Габриэлы сама была в растерянности. Она уже давно не видела свою лучшую
ученицу такой подавленной.
После обеда матушка Григория сама пришла в дортуар к Габриэле, чтобы
поговорить с ней по душам. Габриэла к этому времени несколько оправилась и,
сидя на кровати, что-то быстро писала в своем дневнике. Увидев
настоятельницу, она покраснела и неловко прикрыла тетрадь рукой.
— Ты начала какую-нибудь новую вещь? — приветливо спросила матушка
Григория, опускаясь на единственный стул в углу дортуара. Послушницы никогда
им не пользовались — в дортуаре они только спали и молились.
Стул стоял здесь на тот случай, если в дортуар зайдет настоятельница,
наставница или кто-нибудь из старых монахинь.
— Когда можно будет ее почитать?
— Не знаю, я только начала... — Габриэла торопливо сунула тетрадь под
подушку. — В последний месяц у меня было слишком мало свободного
времени...
Голос у нее был извиняющимся. Она словно просила у настоятельницы
прощения... Но за что? Казалось, на душе у Габриэлы лежит какая-то тяжесть,
от которой она не решается или не может избавиться.
— Извините, что мне пришлось уйти с пикника... — проговорила между тем
Габриэла, и губы у нее жалко задрожали. — Я что-то плохо себя
почувствовала. Должно быть, это все от жары.
День и вправду выдался не по-осеннему жарким, и в беспощадных лучах солнца
Габриэла выглядела неестественно бледной, почти прозрачной. Даже сейчас ее
кожа казалась настоятельнице какой-то зеленоватой, и она решила не ходить
вокруг да около и не мучить девочку намеками.
— Мне надо поговорить с тобой откровенно, Габи, — сказала
настоятельница. — Я очень беспокоюсь за тебя.
Скажи мне, что тебя мучит?
Габриэла нервно облизнула сухие губы.
— Н-ничего, матушка, — ответила она нерешительно, — Должно
быть, я просто заболеваю. Это наверняка грипп.
Пока вас не было, многие сестры переболели.
Но матушка Григория знала, что это не правда. За прошедший месяц только у
двух сестер болели зубы, да сестра Мария Маргарита едва не попала в больницу
из-за камней в желчном пузыре.
— Быть может, ты сомневаешься, дитя мое? — спросила
настоятельница, слегка наклоняясь вперед. — Но в этом нет ничего
страшного, поверь мне. Каждая из нас время от времени начинает испытывать
сомнения в правильности выбранного пути. Что и говорить, монашество — это
очень нелегкий труд. Но, Габи, если сомнение появилось, ты не должна
прятаться от него. Обманывать себя — это самое последнее дело. Ты должна
честно и окончательно решить для себя, готова ли ты служить господу, или для
тебя лучше будет вернуться в мир. Ты не будешь знать покоя, пока не ответишь
себе на этот вопрос. Не бойся открыться мне, Габи. Я обещаю, что буду
уважать твое решение, что бы ты ни выбрала.
— Нет, матушка, у меня нет никаких сомнений. Просто я плохо себя
чувствую, — быстро сказала Габриэла и поспешно отвела взгляд. Впервые
она в глаза солгала женщине, которая заменила ей родную мать, и немедленно
возненавидела себя за это. Больше всего на свете Габриэле хотелось
рассказать настоятельнице о своей любви к Джо и о том, что она решила
оставить монастырь.
Это было бы, конечно, совершенно ужасно, но Габриэла всегда предпочитала
бесстыдной лжи самую горькую правду. Но пока Джо не сказал ей ни
да
, ни
нет
, она не могла никому открыться. Положение ее становилось абсолютно
невыносимым.
Матушка Григория сокрушенно покачала головой.
Габриэле она не поверила, но обличать ее в чем-либо не спешила.
— Быть может, прежде чем ты станешь новицианткой, тебе стоит в
последний раз взглянуть на мир, познакомиться с ним поближе, узнать, что он
собой представляет. Экзамены скорее всего будут перенесены на начало
октября; этот месяц ты можешь использовать по своему усмотрению. Я бы
советовала тебе найти временную работу — это поможет тебе лучше и быстрее
познакомиться с тем, что происходит за стенами нашего монастыря. —
Настоятельница грустно улыбнулась. — Все это время ты можешь жить
здесь, с нами.
Габриэла невольно вздрогнула. О такой возможности она не смела и мечтать.
Предложение настоятельницы давало ей невероятную свободу — она могла
продолжать встречаться с Джо на квартире его друга и одновременно получала
почти месячную отсрочку от новициата. За это время они наверняка успели бы
что-нибудь придумать. И все же воспользоваться этим предложением значило
продолжать обманывать матушку Григорию. Нет, раз уж она решила уходить из
монастыря, она должна вести себя честно и открыто.
— Я не хочу, — твердо сказала она. — Не хочу узнавать мир.
Мне нравится жить в монастыре, с вами, с сестрами.
Это была правда, но, увы, далеко не вся. Габриэла действительно любила и
сестер, и монастырь, но Джо она любила больше. Но он никак не мог решиться
добровольно расстаться со своим священством. Джо продолжал колебаться, и
Габриэла не осмеливалась его торопить.
Первые недели сентября дались ей невероятно трудно. Габриэла рвалась к Джо,
но матушка Григория не давала ей никаких поручений, которые были бы связаны
с выходом в город.
Ты еще больна
или
Ты еще не совсем оправилась после
болезни
, — говорила она ей, но Габриэла чувствовала: ей не доверяют.
Они с Джо продолжали встречаться в исповедальне да изредка — в пустой келье.
Все время уходило у них теперь на разговоры о том, как они будут Жить, когда
сумеют вырваться на свободу. О том, когда это произойдет, речь не шла.
Габриэла вскоре поняла, что отказаться от священства было выше его сил.
Габриэла понимала его и не торопила. Она не хотела, чтобы Джо когда-нибудь
упрекнул ее, что она заставила его бросить то, что было ему дороже всего. О
себе Габриэла почти не думала. Габриэлу послали к врачу, и она решила
использовать этот случай, чтобы встретиться с Джо на квартире его приятеля.
Они наслаждались друг другом целый час, но это свидание оставило в душе
Габриэлы горький осадок. Она не сомневалась, что ее обман очень скоро будет
раскрыт, и тогда... О том, что будет тогда, она запретила себе даже думать.
Габриэла знала, что балансирует над пропастью, что рискует потерять то
немногое, что у нее было, но она шла на это ради Джо.
В конце сентября Габриэла стала новицианткой и получила новое имя сестры
Мирабеллы. Еще две недели назад она сочла бы это настоящей катастрофой, но
сейчас это не произвело на Габриэлу почти никакого впечатления. В последнее
время ее стали преследовать внезапные и необъяснимые приступы дурноты: у нее
темнело в глазах, к горлу подкатывала тошнота, а земля под ногами начинала
раскачиваться с такой силой, что Габриэле приходилось хвататься за что
попало, чтобы не упасть. Она пыталась скрыть свое состояние от сестер, но ее
нездоровая бледность, неуверенность в движениях и полное отсутствие аппетита
настолько бросались в глаза, что не заметить их было просто невозможно. В
один прекрасный день Габриэла упала в обморок прямо во время службы, чем
вызвала среди монахинь настоящий переполох. Джо, служивший утреннюю мессу,
заметил какое-то движение в рядах молящихся и сам чуть было не потерял
сознание, когда увидел, кого торопливо несут к выходу. Беспокойству его не
было предела, но он не мог ничего предпринять, чтобы не выдать их тайну.
Вечером Габриэла не пришла в церковь, и только на следующий день ему удалось
поговорить с ней в исповедальне и спросить, что случилось.
— Я упала в обморок, — просто ответила ему Габриэла. — Должно
быть, вчера в церкви было слишком жарко.
Конец сентября действительно выдался по-летнему жаркий и душный, но, как
справедливо заметил Джо, в обморок упала одна только Габриэла, в то время
как даже самые старые монахини спокойно дождались конца службы.
— Что с тобой, Габи?! — с тревогой воскликнул Джо, но она ничего
не ответила. Она просто не знала, "что ему сказать.
Через две недели не осталось никаких сомнений. Она была беременна. Признаки
были столь очевидны, что отрицать их не мог даже такой наивный и неопытный
человек, как она. В отчаянии Габриэла придумала какой-то смехотворный
предлог для поездки в город и, едва выйдя за порог, позвонила Джо.
Джо сразу понял — что-то случилось. Они встретились на квартире Люка. Когда
Габриэла объявила о своей беременности, он сначала побледнел от ужаса, потом
привлек ее к себе и заплакал. Для него это была поистине убийственная
новость. Джо не хотел, чтобы их совместная жизнь, их брак начинались с
этого. Да и положение Габриэлы обязывало его принять решение как можно
скорее, пока не разразился скандал, грозивший обоим крупными неприятностями.
По их подсчетам, Габриэла была на втором месяце, и времени оставалось совсем
мало. Хуже того: теперь Габриэла вынуждена была уйти из монастыря в любом
случае, а Джо все еще не был готов к конкретным решениям. Об аборте ни Джо,
ни Габриэла даже не заговаривали — они оба были слишком религиозны, чтобы
взять на душу такой грех.
— Все хорошо, Джо, — негромко произнесла Габриэла, почувствовав
его страх и отчаяние. — Быть может, именно этого мне не хватало, чтобы
решиться...
— О, Габи, мне так жаль!.. — простонал Джо. — Это все моя
вина. Я не подумал о тебе, хотя должен был...
Но Габриэла знала, что Джо ни в чем не виноват. Оба они ничего не понимали.
Мысль о том, чтобы использовать презервативы, вряд ли могла прийти в голову
священнику, не говоря уже о том, что покупка их могла превратиться в целый
шпионский роман с переодеванием и поездкой на другой конец города. У
Габриэлы тоже не было никакой возможности достать соответствующие таблетки.
Им оставалось только полагаться на удачу, но удача изменила им.
На самом деле роковое известие потрясло Джо гораздо сильнее, чем думала
Габриэла. Он не рассчитывал, что все случится так быстро, и теперь был
совершенно уничтожен свалившейся на него ответственностью. Джо понимал, что
если они поженятся, то ему придется заботиться не только о Габриэле, но и о
ребенке, но он не знал — как заботиться. В миру его богословские познания и
практический опыт приходского священника никому не были нужны. Мысль о том,
чтобы устроиться таксистом или чернорабочим, просто не пришла ему в голову.
Даже на пособие по безработице бывший священник вряд ли мог рассчитывать.
— Я уйду из монастыря через месяц, — сказала Габриэла негромко, но
твердо. — В конце октября я признаюсь во всем матушке Григории и уйду.
Она ничего больше не добавила, но Джо понял, что Габриэла дает ему две
недели, чтобы все окончательно решить. И он нисколько ее не винил. Джо знал,
что очень скоро (когда — он не очень хорошо себе представлял) у Габи
вырастет животик, и тогда скрыть ее положение будет уже невозможно.
Разоблачить их мог первый же медицинский осмотр, и тогда... Тогда скандал,
изгнание, позор.
Позор!!!
В этот день они не занимались любовью, поскольку Джо боялся причинить
ребеночку вред, да и Габи чувствовала себя не лучшим образом. Вместо этого
они сели на мягкий кожаный диван, и Джо заплакал, прижав Габриэлу к себе.
— Я боюсь, Габи, — шептал он ей. — Я боюсь, что подведу тебя.
Я совсем не знаю мира, в котором нам придется жить. Что, если мы оба не
справимся и пойдем ко дну?
Это пугало его, и что было делать Габриэле?
— Ты справишься, Джо, — сказала она наконец, постаравшись вложить
в свои слова максимум уверенности. — Мы оба справимся, стоит только
захотеть. Ты и сам это отлично знаешь.
— Я знаю только то, что я очень люблю тебя, — ответил Джо. Он
действительно хотел быть с нею, любить ее, заботиться о ней и о ребенке, но
мысль о том, что ему придется отказаться от служения богу, по-прежнему
приводила его в ужас.
— Ты такая сильная, Габи! — проговорил он и судорожно вдохнул
воздух. — Ты сама не знаешь, какая ты сильная. Ты все сможешь, все
сумеешь, а я... Я только и умею, что служить мессы, да выслушивать исповеди,
да молиться. Кроме этого, у меня никогда ничего не было.
Но и у Габриэлы в жизни не было ничего, кроме монастыря да жестоких побоев,
от которых она едва не погибла. Почему же, недоумевала она, все считают ее
сильной? Сначала отец, потом матушка Григория, и вот теперь — Джо... Почему?
Но она не успела ответить себе на этот вопрос. Воспоминание об отце
заставило ее вздрогнуть от страха. Он ушел, бросил ее. Что, если то же самое
сделает и Джо? Что, если он бросит ее и ребенка?
Тут Габриэла почувствовала, как ею овладевает паника. Она крепче прижалась к
Джо и спрятала лицо у него на груди.
Скоро они расстались. Джо в последний раз поцеловал ее, и Габриэла поехала
обратно в монастырь. Она так глубоко задумалась, что не заметила ни
напряженного лица матушки Григории, внимательно следившей за ее возвращением
из окна, ни злорадной улыбки сестры Анны, которая как бы невзначай
столкнулась с нею у во — рот. Загнав фургон в гараж, Габриэла сразу пошла в
церковь и там долго молилась перед статуей Мадонны. Потом она немного
поработала в саду и ушла к себе. Никто из сестер не сказал ей ни слова, и
Габриэла была искренне благодарна им за то, что никто не стал ни о чем ее
расспрашивать. Правду она сказать все равно не могла, а лгать и
изворачиваться было невыносимо.
Габриэла еще не знала, что в ее отсутствие настоятельница получила анонимное
письмо. Дождавшись возвращения Габриэлы, матушка Григория позвонила в приход
Святого Стефана и, договорившись с епископом о срочной встрече, сразу же
уехала. Вернулась она еще более озабоченной и встревоженной. В приходе
Святого Стефана никто ничего не знал наверняка, однако ходили странные
слухи. Говорили, что в последние два месяца отцу Коннорсу несколько раз
звонила одна и та же молодая женщина, которая, однако, каждый раз называлась
разными именами. Сразу после ее звонков отец Коннорс куда-то исчезал. До
звонка матушки Григории никто не придавал этому значения, поскольку отец
Коннорс всегда был в приходе на хорошем счету, однако сейчас епископ был
вынужден принять определенные меры.
Габриэла, разумеется, ничего об этом не знала. На следующий день, в
исповедальне, когда она, по своему обыкновению, сказала:
С добрым утром,
любимый
, ей неожиданно ответил совершенно незнакомый голос. Последовала
долгая пауза, во время которой Габриэле каким-то чудом удалось собраться и
начать исповедь.
Она так волновалась, что произносила слова совершенно механически и даже не
запомнила наложенную священником епитимью. Где Джо? Что с ним? Может, он
заболел? Может, он наконец решился и сказал, что уходит? Или, наоборот, их
кто-то выдал, и сейчас в приходе Святого Стефана идет епископское дознание?
Эти вопросы не давали ей покоя.
Она все еще раздумывала об этом, когда после мессы, которую служил какой-то
новый священник, ей передали, что матушка Григория требует ее к себе.
В кабинет настоятельницы Габриэла вошла со страхом. Дурные предчувствия
переполняли ее. Матушка Григория сидела за столом. Некоторое время она
смотрела на лежащую перед ней Библию и молчала, потом подняла на Габриэлу
глаза.
— Ты ничего не хочешь мне сказать, Габи?
Ее голос был усталым и печальным, а от обращения
Габи
сердце Габриэлы
болезненно сжалось. Она побледнела и, слегка приоткрыв рот, посмотрела на
женщину, которую уже больше двенадцати лет звала
матушкой
и любила больше
родной матери. Потом ее глаза наполнились слезами, и она отвернулась.
— О чем? — глухо спросила она.
— Ты знаешь, о чем, — мягко, но настойчиво продолжала матушка
Григория. — Об отце Коннорсе. Ты звонила ему, Габи? Зачем? — Она
сделала небольшую паузу. — Я хочу, чтобы ты была честна со мной. Один
из священников прихода Святого Стефана видел вас вместе в Центральном парке.
Он, правда, не уверен, что это была именно ты, но насчет отца Коннорса он не
сомневается. Все это чревато серьезными неприятностями, Габи, но, если ты
сейчас скажешь мне правду, скандала можно будет избежать.
— Я... — Габриэле очень не хотелось лгать, но и правды она сказать тоже
не могла. Пока не могла. Сначала она должна была поговорить с Джо, выяснить,
что случилось, узнать, что он сказал своему начальству, чтобы нечаянно не
подвести его. — ..Я не знаю, что сказать вам, матушка.
— Правду, дитя мое. Только правду, — ответила матушка Григория
мрачно. Габриэлу она любила как родную дочь, и сейчас от беспокойства за эту
наивную и чистую душу у нее сердце обливалось кровью, однако настоятельница
не могла ничего поделать. Обстоятельства были сильнее ее. Если бы только
Габриэла сказала правду, тогда настоятельница могла бы бороться за нее, но
если к своим многочисленным грехам она прибавит ложь...
— Да, я звонила ему. И мы были в парке... один раз. — Габриэла
бросила на настоятельницу молящий взгляд, но тут же снова опустила глаза.
Это было все, что она могла открыть. Все остальное принадлежало только им —
ей и Джо. Это было их частное дело, которое никого больше не касалось.
— Могу я спросить тебя, зачем? Зачем вы встречались в парке? Или это —
глупый вопрос?
— Почему глупый? — слабо удивилась Габриэла.
— Потому что ответ на него известен всем, — отрезала
настоятельница неожиданно жестким тоном. — Ты забыла бога, Габриэла!
Конечно, я понимаю, что отец Коннорс — привлекательный молодой мужчина, а ты
— молодая и красивая женщина. Наверное, ты именно так и думаешь, поэтому
тебе кажется, что в вашем увлечении друг другом нет ничего особенного. Но ты
забыла об одной вещи, Габриэла. Отец Коннорс — не мужчина, а священник, да и
ты — не обычная легкомысленная девчонка, а новициантка, послушница, невеста
Христова. И никто из вас не имеет права вести себя подобным образом!
Правда, ты еще не принимала вечного обета, но ведь ты уверяла меня, что не
сомневаешься в своем призвании.
И я верила тебе, Габриэла! А теперь я боюсь, что ошиблась.
Габриэла не желала ни плакать, ни молить о снисхождении.
Настоятельница встала из-за стола и несколько раз прошлась из угла в угол.
Потом она остановилась и повернулась к ней.
— Я хочу знать, Габриэла, есть ли продолжение у этой безобразной
истории. Ты должна рассказать мне в
...Закладка в соц.сетях
