Жанр: Любовные романы
Ни о чем не жалею
...се.
Но эти слова настоятельницы неожиданно вызвали в душе Габриэлы протест. Она
вовсе не считала историю своей любви безобразной. Наоборот, сейчас ей
казалось, что ничего более прекрасного с ней еще никогда не происходило. Но
ни грубить, ни лгать матушке Григории Габриэла не могла, поэтому она только
отрицательно покачала головой.
— Значит, не хочешь... — это была не угроза, а простая констатация
факта. — Хорошо, Габриэла, тогда послушай меня. Об этой некрасивой
истории уже доложено архиепископу. По его указанию глава прихода Святого
Стефана назначил епископское дознание. До его окончания отцу Коннорсу
запрещается служить мессы и принимать исповеди. Разумеется, в нашем
монастыре он больше не появится, даже если его невиновность будет
доказана... — Матушка Григория ненадолго замолчала, чтобы перевести дух.
Одновременно она пристально вглядывалась в глаза своей любимицы, стараясь
найти в них ответ. Габриэла продолжала отводить взгляд, и это был дурной
знак.
— Так вот, сестра Мирабелла, — жестко сказала настоятельница,
намеренно использовав новое имя Габриэлы. — Я считаю, что вам
необходимо самым серьезным образом подумать обо всем, что случилось, и
решить наконец, правильно ли вы выбрали дорогу в жизни. Монашество — это
подвиг, на который способен не каждый человек, и если вы ошиблись... Вы
должны посоветоваться с богом и со своей совестью, а чтобы вас ничто от
этого не отвлекало, вы поедете в наше сестричество в Оклахоме и проведете
там столько времени, сколько будет нужно.
Настоятельница хотела только одного — убрать Габриэлу с глаз долой, подальше
от скандала, который — как она подозревала — способен был нанести молодой
послушнице глубокую душевную травму. Для Габриэлы эти слова прозвучали как
смертный приговор.
— Я не поеду в Оклахому! — выкрикнула она каким-то чужим,
незнакомым голосом. В нем прозвучали и гнев, и отчаяние, и открытый вызов,
но сейчас Габриэла об этом не думала. Мать-настоятельница осталась
непреклонна, в глубине души начиная сердиться на Габриэлу. И на Габриэлу, и
на священника, который едва не совратил эту неопытную девушку. С точки
зрения матушки Григории, это был тяжкий грех. Она знала, что ей придется
долго молиться, прежде чем она сумеет простить отца Коннорса. Он не имел
никакого права так поступать с невинной, чистой душой, которая и так слишком
много страдала в своей жизни.
— Тебя никто не спрашивает, — резко сказала она Габриэле. —
Для тебя уже взяли билет. Ты отправишься в Оклахому завтра. Пока же ступай к
себе в комнату и оставайся там. И помни — сестры будут следить за тобой, так
что можешь даже не пытаться связаться с ним. Подумай лучше о себе и о своем
будущем. Если ты решишь остаться с нами — я буду только рада этому. Если
решишь уйти, насильно никто тебя удерживать не будет. Господь дал каждому
человеку свободу воли, так что каждый сам мостит себе дорогу к погибели или
к спасению. Я не понимаю только одного, Габи... — Тут голос настоятельницы
дрогнул. — Незадолго до твоего перехода в новициат я предлагала тебе
пожить в мире. Ты отказалась. Но уже тогда тайно встречалась с этим...
Коннорсом. Ты можешь мне объяснить — почему? Неужели ты мне не доверяешь?
— Я... я не встречалась с ним, — ответила Габриэла, все больше
ненавидя себя за ложь. Ради Джо она должна была продолжать лгать, пусть даже
за это ей суждено было вечно гореть в адском огне.
— Свежо предание... — вздохнула матушка Григория и знаком дала понять,
что разговор окончен. Габриэла повернулась, чтобы уйти, но на пороге
кабинета ее остановил суровый голос настоятельницы:
— Ступай к себе. До самого отъезда я запрещаю тебе с кем-либо
разговаривать. Твои соседки по комнате будут ночевать сегодня в другом
месте. Ни в столовую, ни в церковь не выходить! Сестра Регина принесет тебе
еду, но и с ней ты тоже не должна заговаривать. Все ясно?
Габриэла только кивнула. Это был полный домашний арест, к каковому,
насколько она знала, в монастыре прибегали только в самых крайних случаях.
За каких-нибудь несколько часов она стала прокаженной.
Все так же молча она поднялась к себе в комнату и села на кровать. Ей очень
хотелось позвонить Джо, услышать его голос; больше того — она отчаянно
нуждалась в этом, но сейчас это было невозможно. Единственное, что немного
успокаивало ее, это сознание того, что ни в какую Оклахому она не поедет.
Она будет сражаться до последнего и не оставит Джо, чего бы ей это ни
стоило.
До самого вечера ее никто не потревожил, и Габриэла продолжала думать о Джо.
Она то вскакивала с кровати и начинала быстро ходить из стороны в сторону по
пустому дортуару, то падала на колени перед распятием и принималась горячо
молиться, то опять срывалась с места и, достав из сундучка с бельем заветную
тетрадь, принималась быстро-быстро писать свое бесконечное письмо к
любимому, выплескивая на бумагу все, о чем она думала и что чувствовала. К
десяти часам вечера Габриэла в полном изнеможении рухнула на кровать, но
тревожные мысли о Джо не оставляли ее. "Что они там с ним
делают? — спрашивала себя Габриэла. — Что такого он рассказал им,
если в дело вмешался сам епископ?
Чем это все закончится?"
Быть может, какая-нибудь другая женщина на ее месте уже давно бы хлопнула
дверью и уехала к Джо на первом же попавшемся такси, но Габриэла так
поступить не могла. Она не хотела больше бросать вызов старой монахине,
которая сделала ей столько добра. Ей оставалось только одно: терпеть и
надеяться. Ведь они с Джо с самого начала знали, что им придется тяжело, и
теперь обоим надо было сжать зубы и терпеливо сносить унижения, чтобы в
конце концов быть вместе.
Так она лежала до тех пор, пока часы в кабинете настоятельницы не пробили
полночь. Со вторым ударом Габриэла почувствовала острую боль в животе. Это
было странно, поскольку к ужину, принесенному ей в комнату молчаливой старой
монахиней, она даже не притронулась, к тому же пища в монастыре всегда была
свежей, хотя и не слишком изысканной.
Должно быть, я
перенервничала
, — решила Габриэла, когда приступ прекратился так же
внезапно, как и начался. Но уже через пятнадцать минут острая боль,
пронзившая ее насквозь, заставила Габриэлу согнуться пополам. Третий
приступ, начавшийся через двадцать минут, едва не убил ее, но Габриэла каким-
то чудом сумела не закричать.
Приступы продолжались до самого утра. Заснуть, а вернее — забыться Габриэла
сумела, только когда колокола прозвонили к утренней молитве. Но стоило
только Габриэле смежить глаза, как ей начали мерещиться всякие ужасы времен
испанской инквизиции. То перед ее мысленным взором вставал висящий на дыбе
Джо, и к нему подкрадывались какие-то темные тени с раскаленными до
багрового свечения щипцами, то ее саму волокли куда-то одетые в черное
монахи, и какая-то женщина с лицом Элоизы протыкала ей живот острыми
швейными ножницами, которые она доставала из серебряного ведерка с мелко
наколотым льдом.
Проснулась Габриэла от страшной боли. Внутри ее что-то словно рвалось
пополам и никак не могло разорваться — тянулось, скручивалось и дергалось.
Габриэла была близка к тому, чтобы позвать на помощь, но в последнюю минуту
сдержалась. Что она скажет сестрам? Что она заболела? Или что она беременна
и боится потерять ребенка? Нет, кричать бессмысленно — все равно она не
сможет никому ничего объяснить. Да и вряд ли кто-то поспешит на ее крик —
ведь все ушли на молитву, и в спальном корпусе не осталось ни единой живой
души.
Многолетняя привычка заставила ее встать, а вернее — скатиться с кровати.
Чуть не на четвереньках Габриэла добралась до ванной комнаты и ополоснула
лицо холодной водой. Ей сразу стало легче, но когда она вернулась в дортуар,
чтобы застелить постель, то увидела на простыне пятна крови. В крови было и
нижнее белье, и Габриэла поняла, что с ней происходит что-то ужасное.
Обратиться за помощью она не могла даже к матушке Григории. После вчерашней
лжи ей трудно было бы даже смотреть настоятельнице в глаза, не говоря уже о
том, чтобы признаться во всем, что она так упорно отрицала.
С Джо Габриэла тоже не могла связаться, да его скорее всего и не позвали бы
к телефону. Быть может, его уже увезли (тут Габриэла вспомнила свой страшный
сон).
Нет, все это глупости. Она просто дура! Джо обязательно приедет за ней и
спасет. Если он скажет, что добровольно снимает с себя сан ради нее, то его
тотчас выпустят (слава богу, сейчас не Средние века!), и он примчится в
монастырь, чтобы забрать ее. И тогда она наконец облегчит свою душу и
попросит у матушки Григории прощения. Она не должна уходить, оставив по себе
недобрую память. Простит или не простит ее настоятельница — дело другое, но
так, по крайней мере, она избавится от греха лжи.
Но время шло, Джо не появлялся, и Габриэла была вне себя от страха и боли.
Она боялась, что ее отправят в Оклахому сразу после утренней молитвы, и
тогда Джо потребуется время, чтобы ее отыскать.
Ну уж дудки! —
хорохорилась Габриэла и скрипела зубами от боли. — Никуда я не поеду. Я
просто скажу им, что не хочу никуда ехать, и они не посмеют меня тронуть
.
На всякий случай она решила не одеваться, наивно полагая, что никто не
решится вытащить ее из монастыря и посадить в поезд в одной ночной рубашке.
Потом Габриэла снова легла. Еще час прошел в тревожных размышлениях и в
борьбе с приступами боли, которые изредка перемежались минутами блаженного
полузабытья. В эти минуты Габриэла даже слышала доносящееся из церкви
согласное пение многих голосов, а может, ей это только казалось. Глаза ее
оставались сухи, но сердце Габриэлы плакало от горя и бессилия. Она
чувствовала, что снова теряет родной дом. Она сама сделала этот выбор и
предпочла Джо и монастырю, и дружной семье послушниц, и матери-
настоятельнице, и все равно ей было горько сознавать, что она уже никогда не
сможет вернуться сюда.
Она как раз задремала-, когда дверь отворилась и в дортуар вошла сестра
Эммануэль. Лицо ее было печальным, а глаза покраснели, словно она тоже
плакала.
— Мать-настоятельница хочет видеть тебя, Габи, — сказала сестра Эммануэль. — Сейчас.
— Я не поеду в Оклахому, — хрипло откликнулась Габриэла и
приподнялась на локте. Из-за боли она не могла даже встать, но сестра
Эммануэль решила, что Габриэла просто в смятении от ужаса своего положения.
— Матушка Григория ждет тебя, — повторила она. — Ты должна
спуститься к ней в кабинет как можно скорее, чтобы поговорить о... обо всем
этом.
Габриэла не посмела сказать, что она не может даже подняться. Когда сестра
Эммануэль вышла, она сползла с кровати и, то и дело останавливаясь и
пережидая приступ, кое-как оделась. Габриэла больше не чувствовала себя
послушницей и не была уверена, что ей можно носить черно-коричневое платье и
накидку, которые полагались новицианткам, однако ничего другого у нее все
равно не было.
К счастью, платье было достаточно широким, однако Габриэле все же
понадобилось довольно много времени, чтобы надеть его. Каждое движение
причиняло такую боль, что перед глазами начинала плыть багрово-красная муть,
из которой все явственнее проступало лицо Элоизы Харрисон.
При чем здесь
мама?
— удивилась Габриэла. Ах да. Когда мать избивала ее, маленькой
Габриэле было так же трудно одеться утром, чтобы как ни в чем не бывало
пойти в школу.
Как она вышла из комнаты и спустилась по лестнице — Габриэла не помнила. В
памяти осталась только боль, вонзившаяся ей в низ живота подобно
раскаленному куску железа, как только она сделала первый шаг к двери. Когда
туман перед глазами несколько рассеялся, Габриэла обнаружила, что стоит
перед дверью кабинета матери-настоятельницы и, упершись лбом в почерневший
дуб, держится за живот. Она все же заставила себя выпрямиться, однако это
стоило ей такого напряжения сил, что, входя в кабинет, Габриэла чуть не
потеряла сознание снова.
Не сразу она заметила, что рядом со столом настоятельницы сидят на стульях
два священника. Одного из них Габриэла узнала — это был престарелый отец
О'Брайан, который исповедовал ее еще девочкой. Второй — высокий, с хмурым,
аскетичным лицом, был ей не знаком.
Габриэла не знала, что это — специальный уполномоченный архиепископа,
который прибыл в приход Святого Стефана в связи с чрезвычайными
обстоятельствами.
Увидев Габриэлу, матушка Григория сразу подумала, что с ней что-то не так.
Еще никогда в жизни Габриэла не выглядела хуже. Настоятельнице потребовалась
вся ее выдержка, чтобы не вскочить с кресла и не броситься к своей
воспитаннице.
— Это — святые отцы О'Брайан и Димеола, — представила она
священников. — Они приехали, чтобы поговорить с вами, сестра Мирабелла.
Матушка Григория намеренно использовала новое послушническое имя Габриэлы,
чтобы та не принимала все происходящее на свой личный счет.
Дела церковные
— это дела церковные
— вот что хотела она сказать Габриэле этим обращением.
Впрочем, настоятельница не знала, поможет ли это. То, что она только что
узнала от отца Димеолы, было столь ужасно, что старая настоятельница впервые
в жизни растерялась. Ей очень хотелось чем-то помочь Габриэле, но она не
представляла, что здесь можно сделать. Похоже, бедняжке оставалось уповать
только на милость господню.
— Ну-с, как с вами быть, сестра, матушка Григория решит позже, —
сказал отец О'Брайан, и его лицо как-то затуманилось, но Габриэла ничего не
заметила. Она отчаянно сражалась с болью, комната перед глазами медленно
кружилась, и слова старого священника доходили до нее как сквозь толстый
слой ваты. Зато тиканье висевших на стене старинных часов с бронзовым
маятником казалось невероятно громким. Тик-так. Тик-так. Не-так, не-так...
Как будто кто-то забивал ей в голову гвозди.
— Мы пришли поговорить с вами насчет отца Коннорса, — добавил
старик О'Брайан и беспокойно оглянулся на настоятельницу. Его тоже тревожила
странная бледность Габриэлы.
Значит, он все им рассказал, — с облегчением подумала Габриэла. — Значит... Мы свободны
.
— Он оставил для вас письмо, сестра Мирабелла, — вступил отец
Димеола, хранивший до этого мрачное молчание. — В нем он подробно и
весьма недвусмысленно излагает свое мнение по поводу ситуации, в которой
оказался по вашей вине.
— Что? Что вы такое говорите?! Он сам это сказал?.. — Габриэла
почувствовала, как пол у нее под ногами закачался, и принуждена была
схватиться за высокую спинку подвернувшегося ей под руки кресла. Она не
сомневалась, что мрачный священник намеренно переврал слова Джо. Но спорить
с ним Габриэла не собиралась. Часы тикали совершенно оглушительно, внутри у
нее все рвалось и скручивалось от нечеловеческой боли, и единственное, чего
она хотела, это поскорее покончить с разговором и вернуться к себе.
— Отец Коннорс не сказал этого прямо, но это вытекает из того, что он
написал.
— Могу я взглянуть на письмо? — Габриэла с трудом оторвала одну
руку от спинки кресла и протянула вперед. Пальцы ее дрожали, однако,
несмотря на это, в этом жесте было столько достоинства и мужества, что
священники переглянулись между собой чуть ли не с восхищением.
— Сначала мы должны вам кое-что сказать, — ответил чопорный отец
Димеола. — Кое-что важное — такое, с чем вам отныне придется жить. Вы
обрекли отца Коннорса на вечные адские муки, сестра Мирабелла. Его душа
никогда не обретет спасения. После того, что он совершил... после того, что
вы вынудили его совершить, ему не будет прощения на небесах. И ваше главное
наказание будет заключаться в сознании того, что отец Коннорс погубил свою
бессмертную душу по вашей вине.
Габриэла покачнулась. Смысл слов отца Димеолы еще не совсем дошел до нее, но
она уже ненавидела его за неспособность прощать, за его бесчеловечность и
замшелый средневековый фанатизм. Да, возможно, они с Джо были виноваты, но
милостивый Христос непременно простит их.
Боже мой! — подумала она, и на мгновение перед ней снова возникли
дыба, раскаленные щипцы и острые шипы на закопченной железной
решетке. — Что они с ним сделали? Что такого они могли с ним сделать,
что Джо не выдержал и наговорил им всякой чуши?
И при мысли о тех страданиях, которые выпали на долю Джо, она почувствовала,
что ненавидит отца Димеолу еще сильнее. И заодно отца О'Брайана, отца Питера
и всех, всех, всех, кто вынудил их скрывать свою любовь от множества
любопытных глаз. Никто не давал им права преследовать и мучить Джо, ее
Джо!..
— Я хочу его видеть, — сказала Габриэла таким решительным и
твердым голосом, что сама удивилась. — Я хочу видеть Джо немедленно.
Она была намерена прекратить это издевательство и спасти Джо. Отныне никто
не мог встать между ними и помешать им быть вместе. Никто и ничто, думала
она.
— Вы никогда больше его не увидите, — скрипучим голосом произнес
отец Димеола, и Габриэла содрогнулась, но тотчас же снова взяла себя в руки.
— Вы не можете решать это за нас, — храбро ответила она. —
Это наше с Джо... с отцом Коннорсом дело. Если он действительно не хочет
меня видеть, он должен сказать мне об этом сам.
— Отец Коннорс уже ничего никому не может сказать, дочь моя, —
печально промолвил отец О'Брайан, и по спине Габриэлы пробежал холодок. Она
замерла от ужаса, она почти догадалась...
— Он покончил с собой сегодня рано утром. Повесился, — жестко
закончил отец Димеола. — И оставил вам это письмо...
Он достал из кожаного бювара какой-то конверт и помахал им в воздухе.
— Он... Я... — Габриэла никак не могла собраться с мыслями. Известие,
которое сообщил ей отец Димеола, чуть не уничтожило ее мир и ее веру;
Комната кружилась то быстро, то медленно, и Габриэле никак не удавалось
поймать письмо хотя бы кончиками пальцев. Она все ловила и ловила его в
воздухе, и ей было невдомек, что на самом деле она крепко держится обеими
руками за спинку кресла.
Каким-то чудом ей удалось на мгновение остановить вращение комнаты, и тогда
она подняла глаза на стоявшего перед ней священника. Габриэла отчетливо
расслышала его слова, но не поняла их до конца. Пока не поняла. В ее взгляде
были и мольба, и мука; Габриэла словно просила отца Димеолу сказать ей, что
он пошутил, или ошибся, или солгал, но по его лицу было видно, что — в
отличие от нее — он никогда не лжет.
— Отец Коннорс не мог жить дальше, зная, что он совершил, — сказал
отец Димеола. — Мысль о том, что ему придется из-за вас оставить
служение... и жить так, как вы, очевидно, рассчитывали, приводила его в
ужас. Он предпочел совершить смертный грех и покончить с собой, лишь бы не
идти на поводу у вашего беспутства. За это отец Коннорс будет вечно гореть в
аду. Он знал это, и все же предпочел умереть, лишь бы не расставаться с
богом, которого любил больше, чем вас, сестра Мирабелла... И пусть его грех
остается на вашей совести до конца дней...
Габриэла резко выпрямилась и поглядела на них пронзительным и ясным
взглядом. Она все еще не верила, что это случилось. Джо ушел, оставил ее
одну?.. Нет, это было невероятно, немыслимо!.. Он не мог...
Вы лжете!
— хотелось крикнуть ей прямо в лицо отцу Димеоле, но вместо
этого она не то вздохнула, не то всхлипнула. Стук часов превратился в
оглушительный рев. Этот рев нарастал, надвигался на нее со скоростью
курьерского поезда. Начищенная бронза маятника со свистом проносилась над
самой ее головой, опускаясь все ниже, грозя ударить, смять, раздавить...
Этого Габриэла уже не выдержала. В глазах у нее потемнело, и она без чувств
повалилась на пол.
Только когда мать-настоятельница и отец О'Брайан подбежали к упавшей
послушнице, чтобы помочь ей, они заметили, что на полу возле ног Габриэлы
натекла огромная лужа крови.
Так закончился первый период жизни юной Габриэлы — полный
страданий и надежд. Она побывала в аду и вернулась оттуда израненная, но не
сломленная, опаленная, но не побежденная. Оказавшись одна в целом мире, о
котором ничего не знала, Габриэла начала свою борьбу за выживание в чужом,
огромном Нью-Йорке. Здесь она нашла друзей, и хотя вновь встретилась с
предательством и жестокостью, они уже не смогли сломить ее. Она завоевала
право быть счастливой, но, только найдя в себе силы встретиться со своим
прошлым и простить предавших ее, она смогла стряхнуть с себя бремя вины и
начать новую жизнь, свободную от горечи и обид...Закладка в соц.сетях
