Жанр: Любовные романы
Ни о чем не жалею
...ash; Английский крикет — это
аристократический дедушка нашего демократического бейсбола.
— Да-да, — обрадовалась Габриэла. — В крикет. В позапрошлом
году они даже устроили здесь в саду матч между командами новицианток и
послушниц. Со стороны это, наверное, было ужасно смешно.
— Смешно?! Вы говорите — смешно, сестра Берни? — с напускным
негодованием переспросил Джо. — Да в мире нет ничего серьезнее
бейсбола! Наша команда, команда прихода Святого Стефана, является самой
сильной во всем нью-йоркском епископстве. Ну так что мы решим?
— Почему ты спрашиваешь у меня? — ответила Габриэла и снова
потупилась. — Я не могу отвечать за всех сестер. Поговори лучше с
настоятельницей или с сестрой Иммакулатой. Думаю, они обе будут в восторге.
Она перевела дыхание и снова посмотрела на него.
В глазах Габриэлы засверкали любопытные искорки.
— А ты тоже играешь? На какой позиции?
— Конечно, подающим, — ответил Джо с таким видом, словно это
должно было быть очевидно даже ей. — Вот эта рука... — Он показал ей
свою сильную руку с аккуратными ногтями. — Вот эта рука когда-то
считалась одной из лучших среди команд второй лиги штата Огайо.
Он слегка подтрунивал над ней и над собой, однако Габриэла поняла, что Джо
все-таки немножко гордится своими достижениями. И что он очень любит
бейсбол.
— Вот как? — Габриэла лукаво посмотрела на него. Тогда как вышло,
что ты не играешь за
Янки
?
— Господь сделал мне лучшее предложение, — ответил Джо. Он был
очень рад, что они с Габриэлой разговаривают так свободно и непринужденно,
да еще о таком мирском занятии, как бейсбол. Серьезные беседы о боге, об их
прошлой и настоящей жизни, о планах на будущее и прочих важных вещах были,
конечно, тоже необходимы, однако именно этот шутливый разговор лучше всего
подтверждал, что они стали настоящими друзьями.
— А ты? — спросил Джо, слегка дразня ее. — На какой позиции ты предпочитаешь играть?
— Я? — Габриэла ненадолго задумалась. — Я предпочитаю играть
этим... как его... Ну, мальчиком, который стоит с палкой позади другого
мальчика в маске.
Габриэла засмеялась. Джо тоже улыбнулся, хотя в ее смехе ему послышался
оттенок горечи. Какое же у нее было детство, подумал он, если она даже не
знает, что
мальчик с палкой
называется
отбивающим
. А ведь бейсбол —
национальный вид спорта в Америке и пользуется бешеной популярностью. В
тонкостях этой игры не разбирались разве что грудные младенцы.
— Понятно. Думаю, для начала мы поставим тебя на третью или четвертую
базу, — сказал Джо. — Я сегодня же поговорю с матушкой Григорией.
Этот матч обязательно состоится.
Уже на следующий день в монастыре только и разговоров было, что о большой
игре на Кубок Вызова, как ее тотчас же окрестили. Идея отца Коннорса
пришлась матери-настоятельнице по душе. Она дала свое согласие, о чем тут же
было объявлено. Радостное волнение овладело буквально всеми. Монахини
направо и налево сыпали спортивными терминами, хотя многие из них в
последний раз играли в бейсбол, еще когда учились в школе.
Сестра Люс и сестра Антония развили поистине бурную деятельность, формируя
основную команду и скамейку запасных. Кандидатки в монастырскую сборную до
хрипоты спорили о том, кто на какой позиции будет играть.
Даже приземистая и широкая в кости сестра София рвалась в кетчеры,
утверждая, что у нее талант, хотя всем было известно, что она вряд ли играла
в бейсбол даже в детстве.
Когда настал долгожданный день Четвертого июля, все было готово. Праздничный
стол поражал обильным и разнообразным угощением. Священники из прихода
Святого Стефана постарались на славу и приготовили на углях вкуснейшую
телятину с перцем и помидорами.
На десерт было закуплено огромное количество мороженого и испечено так много
пирогов с яблоками, что кто-то из гостей даже пошутил, что сестры, должно
быть, угорели в кухне и сбились со счета. Такого количества пирогов хватит,
чтобы накормить ими весь Нью-Йорк.
Праздник начался с угощения. Потом, когда большая часть провизии исчезла со
столов, а последняя порция мороженого была размазана по румяной рожице
последнего, самого прожорливого ребенка, все присели немного отдохнуть перед
бейсбольным матчем. Как ни хороша была команда женского монастыря (Джо
Коннорс лично установил это), все же решено было играть смешанными
составами. В результате отец Джо оказался капитаном команды, представлявшей
монастырь Святого Матфея.
Габриэлу он, как и собирался, поставил на дальнюю часть поля, и после
короткой разминки игра началась.
Матч стал достойным завершением праздника. Казалось, даже сестра Анна забыла
о своей ревности в азарте игры. Уже после первых пятнадцати минут стало
совершенно очевидно, что решение создать смешанные команды было совершенно
правильным: у мужчин, одетых в брюки и рубашки, было явное преимущество
перед монахинями, которые остались в своих накидках и камилавках.
Единственное, что они себе позволили, это подобрать повыше подолы и потуже
перепоясаться. Впрочем, несмотря ни на что, они ухитрялись бегать так же
быстро, как мужчины. Некоторые из монахинь даже надели кеды и теннисные
туфли, которые давно лежали без дела в их сундучках.
Игра удалась на славу. Когда сестра Люс, не приподняв подола и не показав
даже лодыжек, одним прыжком скользнула на третью базу, и игроки, и зрители
разразились приветственными криками. Только сестра-хозяйка, отвечавшая за
стирку, не без горечи заметила, что
эта накидка уже никогда не будет
парадной
. Когда же сестра Иммакулата, игравшая за команду Святого Матфея,
забежала в
дом
, болельщики завопили так громко, что чуть не напугали
детей.
Это был запоминающийся день. Команда Святого Стефана, или команда
гостей
,
выиграла его с перевесом всего в одно очко, однако никто особенно не
огорчился. А потом и победителей, и побежденных ждал сюрприз, который
приготовила для всех матушка Григория. Из галереи рядом с церковью выкатили
тележки с легким пивом и лимонадом, а из кухни вынесли подносы с еще
горячими лимонными печеньями, испеченными по рецепту сестры Марии Маргариты.
Казалось, после игры все должны были устать, но напитки и печенье снова
привели монахинь и гостей в состояние легкого возбуждения. Гул голосов и
смех поплыли между застывшими в неподвижности деревьями сада.
Солнце склонялось все ниже и вскоре должно было совсем скрыться за высокой
монастырской стеной. Небо было глубоким, безоблачным, словно густо-синий
бархат.
— Скоро станет совсем темно, и мы увидим звезды, — сказал Джо,
подходя к Габриэле. В одной руке у него был высокий бокал с лимонадом, а в
другой печенье с откусанным краем.
— Да, — кивнула Габриэла. — Это было замечательно, верно?
Он кивнул.
— А ты прилично сыграла, — сказал он, имея в виду бейсбольный
матч.
Габриэла фыркнула.
— Ты что, шутишь? Я просто стояла на одном месте и молилась, чтобы мяч
не полетел в мою сторону. Слава богу, этого не произошло, пока меня не
заменили. Что бы я делала, если бы мяч вдруг отскочил ко мне?!
— Наверное, поймала бы его в падении, — ответил Джо и чуть заметно
улыбнулся. Им обоим было немного жаль, что такой чудесный день подошел к
концу. Родственники с детьми разъехались, а монахи и священники остались,
чтобы доесть все угощение.
В саду быстро темнело. Когда небо стало совсем темным и в вышине зажглись
первые звезды, из-за монастырской стены, рассыпая во все стороны огненные
искры, взлетели ввысь разноцветные фейерверки и петарды.
Они то вспыхивали ярко, то угасали, медленно сгорая.
Под деревьями сада заметались резкие, черные тени, похожие на брошенную под
ноги сеть.
— А что ты делала Четвертого июля, когда была маленькой? —
неожиданно спросил Джо.
— Я?.. — Габриэла даже рассмеялась этому вопросу.
У нее было отличное настроение, и она чувствовала себя отдохнувшей, а вовсе
не усталой. — Обычно я сидела в чулане или в сарае и молилась, чтобы
мать меня не нашла.
— Довольно любопытный способ встречать праздники, — проговорил Джо
нарочито легкомысленным тоном. В другое время Джо сам бы не стал
расспрашивать ее об этом, но сейчас ему казалось, что праздничное настроение
поможет ей справиться с печалью и остаться спокойной.
И действительно, в голосе Габриэлы не чувствовалось ни застарелой боли, ни
обычной грусти. Она говорила так спокойно и просто, словно все это
происходило не с ней, а с кем-то другим.
— В те времена у меня была только одна задача — остаться в
живых, — проговорила она. — Я думала об этом постоянно, и днем, и
ночью, и в праздники, и в будни.
Что такое настоящий праздник, каким он должен быть, я узнала только здесь, в
монастыре. Больше всего я люблю Рождество, Пасху и Четвертое июля — они какие-
то особенно светлые...
— Я тоже люблю Четвертое июля, — сказал Джо, глядя на Габриэлу с
какой-то тоскливой нежностью. — Когда я был мальчиком, в этот день мы с
друзьями всегда отправлялись в поход. Мы ставили палатку, разводили костер,
ловили рыбу и пекли картошку в золе. Она вечно у нас подгорала и скрипела на
зубах, но я до сих пор помню этот замечательный вкус. А еще мы с братом
мечтали запустить
Большого Огненного Змея
, но в Огайо до сих пор запрещено
продавать фейерверки детям младше четырнадцати лет.
Габриэла удивленно посмотрела на него.
— Ты не говорил мне, что у тебя есть брат. — Они с Джо были
знакомы уже почти четыре месяца, но за это время он ни разу не упомянул о
том, что, кроме него, в семье был еще один ребенок.
Джо немного помолчал, потом посмотрел ей прямо в глаза. В его взгляде было
столько боли, что Габриэла не-. вольно поднесла к губам ладонь.
— Что?..
Джо опустил голову и сказал глухо:
— Джимми был всего на два года старше меня. Он утонул, когда мне было
семь. Это случилось на моих глазах.
Мы пошли купаться, и он попал в водоворот. Нам не разрешали купаться одним,
без взрослых, но... — Его глаза неожиданно наполнились слезами, но Джо,
похоже, этого даже не заметил. Зато Габриэла заметила и, поддавшись
внезапному порыву, вдруг протянула левую руку и коснулась его пальцев. В
следующее мгновение по ее руке словно пробежал электрический ток; он
поднялся от запястья вверх и рассеялся только где-то возле сердца, заставив
его затрепетать.
— Да... — Джо судорожно, со всхлипом, вздохнул. — Я видел, как
Джимми погрузился с головой, раз, другой, третий... Нужно было протянуть ему
что-то, но было начало лета, и я никак не мог найти ни палки, ни достаточно
крепкой сухой ветки, а живые ветви никак не ломались, хотя я грыз их зубами.
Горький вкус молодой коры до сих пор стоит у меня во рту... А Джимми все
погружался и погружался, и с каждым разом он все дольше оставался под водой.
Я побежал за помощью, но мы отошли слишком далеко от города, и место было
совершенно безлюдное. Когда я наконец встретил на шоссе машину и привел
помощь...
Джо запнулся и не смог продолжать, и Габриэле захотелось обнять его за плечи
и прижать к себе, но она знала, что не может, не должна этого делать.
Джо снова с трудом сглотнул и закончил:
— ..Я не сумел помочь Джимми. Он утонул. Ты скажешь — что мог сделать
семилетний ребенок? Но чувство вины не оставляло меня. И родители тоже так
считали. Нет, конечно, они ни разу не сказали мне этого прямо, но я все
равно чувствовал...
По его щекам катились слезы, и Габриэла несильно пожала его пальцы.
— Почему... почему ты так думаешь? — спросила она. Это просто
судьба.
Джо ответил не сразу. Он вздохнул, потом, отняв у нее руку, вытер щеки
тыльной стороной ладони.
— Это я подбил Джимми пойти на реку. Нам не позволялось... Я не должен
был этого делать.
— Но тебе было семь лет, а ему — девять. Он мог бы сказать
нет
...
— В том-то и дело, что не мог. Джимми обожал меня и никогда мне ни в
чем не отказывал. И я... часто этим пользовался. — Джо вздохнул. —
Когда он умер, все изменилось. Папа стал очень молчаливым и каким-то
задумчивым, да и в маме как будто что-то надломилось... Наверное, она так и
не сумела оправиться после смерти Джимми, хотя с тех пор прошло целых семь
лет. Когда папа внезапно умер, это была уже последняя соломинка...
Габриэла кивнула. Она не понимала только одного: почему мать Джо не подумала
об оставшемся сыне. Ее решение покончить с собой было жестоким в первую
очередь по отношению к нему. Можно сказать, что она своими руками сделала
Джо сиротой.
Но Габриэла не сказала об этом вслух. Она видела, что Джо и так тяжело. Но
он как будто подслушал ее мысли.
— Ты спросишь — почему она так поступила, — проговорил он. —
Этого я не знаю, да и никто, наверное, не знает. Мне известно только то, что
подобные вещи часто случаются без всяких видимых причин. Теперь я понимаю
это лучше, чем кто-либо другой.
Благоговею и безмолвствую пред Твоею святою
волею и непостижимыми для меня Твоими судьбами
— вот и все, что я могу на
это сказать.
Габриэла понимающе кивнула. Приходилось порой защищать бога, когда люди
спрашивали:
За что? Чем я прогневил небеса?
Не оставалось ничего, кроме
смирения и терпения, особенно если эти вопросы задавались себе.
— Да, — продолжал Джо. — Мои ответы нисколько не помогают ни
людям, потерявшим близких, ни мне самому. И у меня уже нет сил, чтобы не
спрашивать себя — почему. Меня хватает только на то, чтобы не роптать на
господа. И все равно... Знаешь, я до сих пор скучаю по Джимми.
Да, он все еще скучал по своему старшему брату, хотя со дня его гибели
прошло почти двадцать пять лет. Каждый раз, когда он вспоминал или говорил о
случившемся, боль становилась такой острой, словно это произошло только
вчера.
— Смерть Джимми изменила все мое детство, — глухо сказал
Джо. — Я чувствовал свою ответственность, свою вину перед ним и перед
родителями. И перед собой.
В один день я стал другим, словно я вдруг вырос. А потом...
Он не договорил, но Габриэла прекрасно поняла, что имел в виду Джо. В семь
он потерял брата, а в четырнадцать — обоих родителей. И в этом Джо,
наверное, тоже винил себя. Она слишком хорошо знала, что это значит —
постоянно чувствовать свою вину.
— Я тоже всегда считала себя виноватой во всем, что происходило в нашей
семье, — сказала она. — Ну почему, почему дети так легко принимают
на свои плечи эту непосильную тяжесть? Постоянно чувствовать себя виноватым
во всем и не иметь ни сил, ни возможности что-либо изменить — это может
свести с ума и взрослого человека.
Сама Габриэла очень хорошо помнила то время, когда она ни капли не
сомневалась в том, что родители отказались от нее потому, что она была
плохой, непослушной, гадкой. Она начала думать иначе совсем недавно.
— Опять —
почему
!.. — Джо усмехнулся. — На этот раз я,
кажется, знаю ответ. Да и ты тоже, сестра Берни... — Слова
сестра Берни
он
подчеркнул голосом.
Будьте чисты, как дети, ибо таковых есть Царство
Божие
, — процитировал он. — Впрочем, это я не о себе.
— Но ведь ты действительно не был ни в чем виноват! — воскликнула
Габриэла. — Ведь все могло случиться иначе — ты мог утонуть вместо
Джимми. Никто не знает, почему умереть суждено было именно ему, а не тебе!
— Я часто желал утонуть вместо него, — ответил Джо
печально. — Мы все очень любили Джимми. Он был первенцем, любимцем,
утешением и отрадой отца и матери.
Он блестяще учился, блестяще рисовал и вообще — все, что бы он ни делал, все
было замечательно. Нет, я не ревную, я сам души в нем не чаял. Просто...
Нет, это трудно объяснить... — Он сморщился и досадливо пощелкал пальцами от
бессилия подобрать нужные слова, потом улыбнулся невесело. — Надеюсь,
когда-нибудь мы увидимся с ним на небесах. Но это будет, наверное, не
скоро... — Джо немного помолчал. — Я не должен был говорить тебе все
это, — добавил он. — Просто чаще всего я вспоминаю Джимми по
праздникам и еще когда по телевизору показывают бейсбол. Джимми был
превосходным подающим...
Он говорил о девятилетнем мальчике, но Габриэла поняла, что для Джо его
старший брат всегда был кумиром. И остался им навсегда.
— Мне очень жаль, Джо, — сказала она, вкладывая в эти слова все
сострадание, все тепло своей души. Габриэла очень хорошо представляла себе,
через что он прошел.
— Спасибо, — Габи, — откликнулся Джо и поглядел на нее с
благодарностью. Он хотел добавить что-то еще, но ему помешал один из
монахов, который приблизился к ним, очевидно, полагая, что они обсуждают
недавний матч.
— У тебя отличный удар, сын мой, — сказал монах. — Верный
глаз и сильная рука. Я давно не видел, чтобы любитель играл так
профессионально.
Джо смущенно поблагодарил за комплимент, но Габриэле показалось, что в
глубине души он был рад переменить тему.
Вскоре священники и монахи засобирались к себе.
Перед самым отъездом Джо еще раз подошел к Габриэле, чтобы попрощаться. Она
стояла с сестрой Люс и сестрой Антонией. Отец Коннорс сердечно поблагодарил
их за игру и за пикник.
— Спасибо за все, — сказал он, незаметно глянув в сторону
Габриэлы, и она догадалась, что он благодарит ее за то, что она его
выслушала.
— Да благословит вас Господь, святой отец, — ответила она, и Джо
кивнул. Они оба нуждались в благословении небес — в благословении, в
прощении и исцелении своих старых ран. Габриэла совершенно искренно считала,
что Джо заслуживает этого — заслуживает даже больше, чем она сама.
— Спасибо, сестра, — промолвил он. — И до свидания.
Спокойной ночи, сестры.
Он прощально махнул рукой и пошел к группе своих товарищей, которые, собрав
спортивное снаряжение, уже усаживались в желтый школьный автобус с надписью
Школа Святого Стефана
на борту. Потом автобус зафырчал и отъехал. Габриэла
медленно пошла к себе, чтобы переодеться к вечерним молитвам. Поднимаясь в
толпе послушниц по узкой монастырской лестнице, она вспоминала весь
сегодняшний день: и угощение, и бейсбол, и прохладный шипучий лимонад в
тонких стаканах, но сильнее всего ей врезалось в память короткое
прикосновение к теплым, чуть дрожащим пальцам Джо.
— ..Не правда ли, сестра Берни?
— Что? — Габриэла подняла голову и обернулась через плечо. Одна из
шедших за ней сестер о чем-то спрашивала ее, но в задумчивости Габриэла не
расслышала вопроса.
— Что ты говоришь. Марта? — повторила она. — Я не
расслышала...
Все сестры давно знали, что Габриэла не очень хорошо слышит, и никогда не
сердились, если она просила повторить вопрос. Поэтому сейчас никому из них
даже в голову не пришло, что она может думать о молодом священнике и о его
брате.
— Я сказала, что у Марии Маргариты просто восхитительное
печенье, — сказала сестра Марта. — Надо будет обязательно вызнать
у нее рецепт.
— Да, печенье было замечательное, — рассеянно откликнулась
Габриэла, продолжая подниматься по лестнице. Мысли ее были сейчас в тысяче
миль от кулинарных способностей старой монахини. Она представляла себе
стремительный блеск быстрой реки, опасный водоворот под обрывом, темную
голову в самой середине коварной воронки и маленького мальчика, который,
заливаясь слезами, бегал по крутому, скользкому берегу. У него было такое
несчастное лицо, что Габриэла вдруг потянулась к нему всем сердцем —
потянулась через время и через расстояние. В эти минуты она отдала бы все,
что у нее было, чтобы вернуться на двадцать пять лет назад на берег реки в
Огайо — протянуть руку утопающему и утешить плачущего мальчугана. Но, увы,
это было невозможно.
Даже во время вечерней молитвы она продолжала видеть перед собой глаза
взрослого Джо Коннорса и слезы на его щеках. Сегодня она особенно горячо
молилась Пресвятой Деве Марии и Иисусу, прося их сделать так, чтобы Джо
простил себя.
Когда Габриэла вернулась к себе в дортуар и легла, ей приснилось, что она
все-таки попала на берег той реки и протянула утопающему Джимми какую-то
ветку. Но когда Габриэла вытащила мальчугана из воды, она вдруг увидела, что
у Джимми — лицо взрослого Джо Коннорса. Он был мертв. Габриэла проснулась с
криком, вся в холодном поту.
Глава 11
После праздника Четвертого июля Габриэла не видела Джо несколько дней. В
монастыре продолжали говорить о пикнике, а бейсбольный матч сразу же вошел в
историю обители. Многие сходились на том, что в будущем году нужно будет
непременно повторить игру, только уже не смешивая составы. Шутили, что
отбивающей нужно поставить матушку Григорию.
Уж она-то промаха не даст!
—
веселились послушницы, и Габриэла смеялась вместе со всеми. Настроение у нее
было великолепным, и она с нетерпением ждала, когда Джо снова приедет в
монастырь на исповедь.
Однако когда отец Коннорс снова появился в монастыре, он, к огромному
удивлению Габриэлы, был с ней холоден, почти враждебен. Казалось, Джо за что-
то сердится на нее и едва сдерживается, чтобы не сказать резкость. Габриэла
просто не знала, что думать, и терялась в догадках. Может быть, он заболел
или был чем-то сильно обеспокоен. Как бы там ни было, он удерживал ее на
расстоянии одним своим видом. Габриэла даже решила, что Джо жалеет о своей
откровенности.
Ей очень хотелось спросить у него, как он себя чувствует, но она не
осмелилась. Вокруг было слишком много монахинь и послушниц. В конце концов,
Джо был священником и не пристало болтать с ним попусту. Правда, он никогда
не подчеркивал этого обстоятельства, и Габриэла по-прежнему не представляла,
что могло так сильно изменить его отношение всего за несколько дней.
После мессы Джо выслушал ее исповедь, но был очень немногословен. Несколько
раз Габриэле даже казалось, что он не слушает. В конце исповеди он велел ей
десять раз прочесть
Слава Марии
, двадцать раз —
Отче наш
и, немного
подумав, прибавил к этому еще сорок поклонов. Иными словами, Джо был не
похож сам на себя, и Габриэла окончательно утвердилась в мысли, что с ним
что-то не так.
Темнота исповедальни придала ей смелости.
— С тобой все в порядке, Джо? — шепотом спросила она.
— Да, — раздалось из темноты за деревянной решеткой. Ответ был
резким и коротким. Габриэла примолкла и не осмелилась расспрашивать дальше.
Что-то случилось, поняла она. Внимательный, чуткий, немного лукавый Джо
исчез; вместо него появился какой-то незнакомый человек: чопорный,
раздраженный, рассеянный.
После исповеди Габриэла прочла молитвы, назначенные ей в качестве наказания,
положила двадцать поклонов перед статуей покровителя монастыря Святого
Матфея и, покинув церковь, отправилась выполнять поручение сестры Эммануэль.
Еще вчера Габриэла обещала ей помочь разыскать хозяйственные ведомости за
прошлый месяц, которые куда-то запропастились. Габриэле почему-то казалось,
что они находятся в одной из пустующих келий, временно превращенной в архив.
Обычно там хранились старые бухгалтерские книги. Но иногда — совершенно
мистическим образом — туда попадали и совершенно свежие ведомости и ордера.
Как-то Габриэла нашла там еще не оплаченный счет за поставки муки и
сухофруктов, который они целую неделю искали всем монастырем. С тех пор она
искренне считала, что все потерянные документы какие-нибудь младшие ангелы
сносят именно туда.
Выйдя из церкви, Габриэла поднялась на крытую галерею, свернула в
центральный коридор и, найдя нужную дверь, отперла ее. Сняв со стеллажа
большую картонную коробку с документами, она поставила ее на стол и стала
перебирать лежащие в коробке бумаги. От бумаг поднималась удушливая пыль, и
Габриэла несколько раз чихнула.
Потом она услышала в коридоре шаги. Шаги миновали дверь кельи, остановились, потом снова вернулись.
Габриэла, краем ухом прислушивавшаяся к этим звукам, даже не обернулась. Она
очень бояла
...Закладка в соц.сетях
