Жанр: Любовные романы
Ни о чем не жалею
... перила в монастырской церкви. Кроме того, весной и летом она
не покладая рук трудилась, перекапывая землю, подстригая ветви яблоням. Это
была большая нагрузка, но Габриэла успевала и блестяще выполнять все
домашние задания, и писать свои собственные стихи и рассказы, которые очень
нравились ее учительницам, считавшим, что у девочки — настоящий талант.
Казалось, прошлое осталось далеко позади и никогда не вернется. Но это
только казалось. Габриэла продолжала спать, свернувшись в ногах постели и
накрывшись одеялом с головой. Ее продолжали преследовать кошмары, содержание
которых она никогда никому не рассказывала. Взгляд ее оставался по большей
части грустным, особенно перед Рождеством, когда весь монастырь готовился к
празднику. Матушка Григория, исподволь наблюдавшая за девочкой, видела все
это и, в свою очередь, печалилась, однако явно ни во что не вмешивалась,
считая, что только время способно помочь Габриэле. Впрочем, положительные
изменения были налицо, но настоятельница не знала, радоваться ли им или
огорчаться.
Четырнадцатилетняя Габриэла была очень хороша собой, но она сама об этом не
подозревала и нисколько не интересовалась своей внешностью. Зеркал в
монастыре, естественно, не водилось, и, таким образом, мир, в котором она
жила, был начисто лишен тщеславия.
Платья Габриэла подбирала себе из старой одежды, которая попадала в
монастырь для благотворительной раздачи бедным, и, как правило, брала
первое, что подходило ей по размеру. Ей и в голову не приходило выбрать для
себя что-нибудь поярче и поновее. То, что она ходит в чужих обносках,
нисколько ее не беспокоило — еще несколько лет назад Габриэла добровольно
приняла обет посвятить свою жизнь Искуплению и Служению другим и ни разу не
отступила от этой клятвы.
Правда, когда настоятельница заводила разговор о ее планах на будущее,
девочка продолжала утверждать, что она еще не услышала глас свыше, который
призвал бы ее к монашескому подвигу. Ей казалось, что Джулия, Лиззи и другие
послушницы ни капли не сомневаются в своем призвании и что они уверенно идут
к своей цели самым прямым и коротким путем. Когда же Габриэла начинала
сравнивать себя с ними, то видела только свои недостатки, ошибки и промахи.
На самом же деле ее смирение было гораздо более глубоким и осознанным, чем у
большинства новоначальных послушниц, которые слишком гордились своим
призванием и словно знамя поднимали над собой услышанный однажды
призыв
свыше
. Год за годом матушка Григория прилагала огромные усилия, стараясь
заставить девочку увидеть эту разницу, но никаких особенных успехов не
достигла. Габриэла продолжала упорно отрицать наличие у себя каких-либо
добродетелей и достоинств, с пристрастием указывая на малейшие свои
недостатки, превращавшиеся в ее устах в смертные грехи. Она была совершенно
уверена в том, что никогда не сможет стать монахиней, и в то же самое время
мысль о том, чтобы покинуть монастырь, даже не приходила ей в голову. Как бы
ограниченна и однообразна ни была ее жизнь, здесь Габриэлу защищали и
любили.
— Наверное, мне придется просто остаться в монастыре до конца жизни,
чтобы мыть полы и убираться в душевых, — пошутила она однажды в
разговоре с сестрой Лиззи. — Никто не хочет этим заниматься, а мне это
нравится. Когда работаешь щеткой или тряпкой, заняты только руки — голова
остается совершенно свободной, и я могу сочинять новые рассказы и даже
стихи.
— Вступление в орден вовсе не помешает тебе писать твои
рассказы, — возразила Лиззи.
Примерно то же самое говорили Габриэле и другие сестры, в том числе и сама
мать-настоятельница. Все знали, насколько глубоки и сильны чувства Габриэлы,
ее желание трудиться с полным самоотречением и насколько все это достойно
настоящей послушницы. Не знала этого одна Габриэла. Когда она принималась с
жаром доказывать, что недостойна принять постриг, сестры только вежливо
улыбались, пропуская ее возражения мимо ушей. Они-то знали, что рано или
поздно Габриэла непременно услышит глас небесный, который рассеет все ее
сомнения. Иначе просто не могло быть — таково было общее мнение.
Монахиням очень не хотелось отпускать ее в мир, но к шестнадцати годам
Габриэла закончила изучение школьной программы, и они вынуждены были
признать, что ее место — в колледже. У нее действительно были блестящие
литературные способности. Впрочем, Габриэла и сама не хотела никуда уходить
из монастыря. Но матушка Григория считала, что было бы настоящим
преступлением не отправить Габриэлу учиться дальше. От природы развитая
фантазия дополнялась у нее удивительным чувством слова, наблюдательностью и
настоящей писательской интуицией. Написанные ею на досуге коротенькие
рассказы поражали сюжетной стройностью и внутренней гармонией. По содержанию
они были в большинстве своем печальными и трагичными, однако в них была и
какая-то внутренняя сила, которая не могла оставить равнодушным даже
искушенного читателя. Стиль Габриэлы был настолько зрелым, а описания
настолько реалистичными, что ни один человек не догадался бы, что подобные
вещи могла написать шестнадцатилетняя девочка, которая чуть не полжизни
провела в монастыре.
И вот, предварительно переговорив с учителями Габриэлы, матушка Григория
вызвала ее к себе и спросила:
— Итак, дитя мое, что мы будем делать с твоими дальнейшими занятиями?
— Ничего, — ответила Габриэла как можно тверже.
Учителя не раз говорили ей, что она должна учиться дальше, но даже притча о
закопанных в землю талантах не произвела на нее должного впечатления.
Габриэла слишком боялась всего, что находилось вне стен монастыря, и не
испытывала никакого желания вновь возвращаться в мир, который когда-то так
глубоко ее ранил.
Она избегала выходить из монастыря даже по поручениям сестер. Они иногда
слегка поддразнивали ее, говоря, что она становится похожа на самых старых
монахинь, начинавших ворчать и жаловаться каждый раз, когда им приходилось
покидать свои кельи, чтобы сходить, например, к врачу. Молодые монахини и
послушницы были не прочь время от времени сходить в кино, в библиотеку или
встретиться с родственниками, но к Габриэле это не относилось. Даже в
праздники, когда у нее появлялось немного свободного времени, она уходила в
свою комнату и там работала над своими рассказами.
— Но, Габи, мы здесь вовсе не для того, чтобы скрываться от
мира, — твердо сказала матушка Григория. — Мы объединились в
орден, чтобы служить богу, отдавая все наши силы и способности тем, кто в
них нуждается.
И мы не можем лишать мир нашей скромной помощи только потому, что боимся
ступить за пределы монастыря. Подумай о сестрах, которые каждый день
работают в больнице и в доме престарелых. Что будет, если они предпочтут
сидеть в своих кельях и предаваться размышлениям вместо того, чтобы
ухаживать за больными и стариками? Мы не боимся мира, Габриэла, мы служим
ему. И через это мы служим богу.
Мать-настоятельница прочла в глазах Габриэлы безмолвный протест. Девочка ни
за что не хотела покидать монастырь. Ее не смогли поколебать даже
восторженные письма Натали, которая училась уже на первом курсе университета
и была ужасно довольна.
— Я не мог)'... — проговорила она наконец и впервые за шесть лет
пребывания в монастыре посмотрела на матушку Григорию чуть ли не с вызовом.
— Боюсь, что у тебя просто нет выбора, — качая головой, ответила
настоятельница. Ей очень не хотелось принуждать Габриэлу к чему-либо, однако
было очевидно, что это — единственный способ заставить девочку поступить
правильно. Матушка Григория не могла позволить ей похоронить данные богом
способности.
— Пока я здесь настоятельница и пока ты — член нашей общины, тебе
придется делать то, что я тебе скажу, — добавила она сурово. — Ты
еще недостаточно взрослая, Габриэла, чтобы принимать важные решения
самостоятельно. Мы все считаем, что ты должна учиться дальше, и ты будешь
учиться. А упрямство... упрямство — это грех, который наш господь сурово
осуждает.
Сказав так, настоятельница дала понять, что разговор окончен, не слушая
возражений. Мать-настоятельница хорошо понимала, что упрямство Габриэлы
питается страхом перед миром, однако потакать этой слабости она не
собиралась. Габриэла должна была победить свой страх — или навеки остаться
бессловесным, никчемным, запуганным существом, боящимся одновременно и выйти
в мир, и ступить на стезю монашеского подвига.
Габриэла, со своей стороны, тоже не собиралась уступать, хотя и чувствовала,
что не права. В обители ей было хорошо и спокойно. Она не хотела
возвращаться в мир, который так долго мучил и в конце концов едва не убил
ее.
Видя, что Габриэла не собирается менять свое мнение, матушка Григория велела
отправить документы девочки в Школу журналистики Колумбийского университета.
Но анкету с просьбой принять ее в качестве студентки Габриэла должна была
заполнять собственноручно. По этому поводу между нею и ее учительницами
произошла грандиозная битва. В конце концов, плача и повторяя, что она все
равно никуда не поедет, Габриэла все же заполнила необходимую форму. Вскоре
стало известно, что ее приняли и что она получит полную стипендию.
В восторге была вся обитель, за исключением самой Габриэлы. Не утешало ее
даже то, что Колумбийский университет, считавшийся весьма престижным учебным
заведением, находился совсем недалеко от монастыря. Ей не надо было даже
переезжать в общежитие.
— Что же мне теперь делать? — жалобно спросила она, когда матушка
Григория вызвала ее к себе и сообщила эту радостную новость. — Я не
хочу, не хочу!..
Скоро ей должно было исполниться семнадцать, но она — впервые за всю жизнь —
вела себя как избалованный, капризный ребенок, и настоятельница укоризненно
покачала головой.
— До начала занятий у тебя есть еще два с половиной месяца, —
сказала она. — Постарайся за это время смириться с мыслью, что учиться
тебе все же придется.
— А если я не смирюсь?! — дерзко спросила Габриэла, и
настоятельница чуть было не всплеснула руками от досады.
— Боюсь, тогда нам придется отшлепать тебя всем монастырем, —
сказала она, улыбаясь несколько напряженной улыбкой. — И, можешь мне
поверить, это будет вполне заслуженное наказание. Неблагодарность — тяжкий
грех. Господь дал тебе способности, которые ты не хочешь развивать, чтобы
употребить их на пользу людям. А я уверена, что ты сможешь сделать много
хорошего, если станешь писательницей или хотя бы журналисткой.
— Но я могу писать свои рассказы и здесь, — ответила Габриэла, и в
ее глазах снова появились смятение и страх.
— Ты хочешь сказать, — медленно, с расстановкой проговорила
настоятельница, — что ты уже все постигла, что ты — достаточно мудра и
что тебе совершенно нечему учиться? Пожалуй, мне придется наложить на тебя
епитимью за твою излишнюю самоуверенность и гордыню. Как насчет недели
ежедневных дополнительных молитв к Иисусу, чтобы он даровал тебе смирение?
Габриэла оценила шутку и даже сумела улыбнуться, однако они еще не раз
возвращались к этому разговору.
Габриэла продолжала упорствовать. Но победила все же воля двухсот с лишним
сестер. В сентябре Габриэла все-таки пошла учиться, а уже спустя неделю ей
стало ясно, что в университете ей нравится. Еще через три месяца она поняла,
что настоятельница была совершенно права — права от первого до последнего
слова.
На протяжении всех четырех лет учебы Габриэла не пропустила ни одного
занятия. Она с удовольствием ходила на лекции, как губка впитывала каждое
слово профессоров и преподавателей, выполняла все самостоятельные работы и
даже посещала семинар писательского мастерства. Ее зарисовки отличались
ясным и точным стилем; с эссе на заданную тему она справлялась столь же
блистательно, а рассказы Габриэлы становились все более изящными и
виртуозными.
Но успехи на студенческом поприще не изменили ее отношения к миру. Габриэла
по-прежнему оставалась нелюдимой и замкнутой; она редко заговаривала первой
и старалась держаться подальше от остальных студентов При всем своем
доброжелательном отношении к людям она ухитрилась не подружиться ни с кем из
однокурсников, одинаково сторонясь и девушек, и юношей. Как только занятия
заканчивались, она спешила обратно в монастырь, где подолгу сидела над
домашними заданиями и самостоятельными работами, так что в смысле общения
учеба в университете ничего ей не дала.
Зато образование, которое она получила, было одним из лучших. Новелла,
которую Габриэла подготовила в качестве дипломного проекта, была даже
рекомендована к публикации в университетском сборнике. Университетский курс
Габриэла закончила с отличием, и монахиням пришлось тянуть жребий, чтобы
выбрать тех, кто поедет к ней на выпускной вечер. Двадцать сестер во главе с
матушкой Григорией прибыли в университетский городок на двух взятых напрокат
микроавтобусах и сидели в первых рядах конференц-зала, где происходило
чествование выпускников и вручение дипломов.
Университетские преподаватели в один голос предсказывали молодой девушке
большое будущее на писательском поприще. Габриэла по-прежнему в этом
сомневалась. Но как бы там ни было, обучение на факультете журналистики
стало для нее громадным шагом вперед.
Об этом они беседовали с матушкой Григорией вечером того же дня, когда они
вдвоем вышли прогуляться в монастырский сад.
— Ты сможешь стать писательницей, — негромко проговорила
настоятельница, перебирая пальцами крупные четки вишневого дерева. — У
тебя есть талант, есть трудолюбие и упорство... — Тут она улыбнулась,
вспоминая историю четырехлетней давности, когда Габриэла так упрямо не
хотела учиться. — Единственное, чего тебе пока недостает, это знания
жизни, но это дело наживное...
— Я не ощущаю этого, матушка, — совершенно искренне ответила
Габриэла. Пережитые в детстве унижения и страх не прошли для нее даром.
Теперь, в двадцать один год, ей по-прежнему недоставало уверенности в себе и
в своих силах. Матушка Григория прекрасно это видела и пыталась помочь
Габриэле, но дело продвигалось медленно — Разве, если бы твоя новелла была
плоха, ты закончила бы с отличием? — спросила настоятельница.
— Мне поставили высшую оценку из-за вас. Мой руководитель знал, что я
воспитывалась в монастыре, и не хотел ставить вас в неловкое
положение. — Габриэла улыбнулась. — Кроме того, декан факультета
журналистики — тоже католик...
— Насколько я знаю, — уточнила матушка Григория, — ваш декан
— еврей. Но дело ведь не в этом, Габи. Ты сама прекрасно знаешь, за что тебя
удостоили диплома с отличием. Это не жалость, не благотворительность — ты
заслужила его своим трудом и своим талантом. Вопрос только в том, что ты
собираешься делать дальше. Может, для начала ты попробуешь себя в
журналистике?
Ты могла бы поступить внештатным сотрудником в какой-нибудь католический
журнал и написать для него несколько статей, а могла бы сотрудничать и с каким-
нибудь светским изданием. На мой взгляд, это дало бы тебе необходимый опыт.
Если же все это тебе не подходит, можно преподавать в школе, а в свободное
время писать книгу. Теперь перед тобой открыто много дорог, Габриэла, только
выбирай...
Но настоятельница видела, что Габриэла пока не может обойтись без ее помощи.
Ее необходимо было постоянно ободрять и даже подталкивать. Без этого
Габриэла, чего доброго, запрется в монастыре, не желая ничего видеть и
знать.
— А можно мне будет жить здесь, если я... если я выберу что-нибудь из
этого? — с тревогой спросила Габриэла, и настоятельница строго
посмотрела на нее, видя в ее словах еще одно подтверждение своим мыслям. Да,
несмотря на четыре года, проведенных в университете, Габриэла продолжала
бояться всего, что было связано с миром. За пределами монастыря у нее не
было ни друзей, ни подруг, она не ходила в кино, не слушала радио, не
встречалась с мужчинами. Матушке Григории очень не нравилось, что Габриэла
готова была отринуть от себя мир, не узнав его как следует. Это могло
привести к дурным последствиям.
Но она знала и другое. Одна мысль о том, что ей непременно придется покинуть
монастырь, способна была убить Габриэлу. Это было так же верно, как и то,
что солнце встает на востоке, а садится на западе.
Видя, что настоятельница молчит, Габриэла задрожала от волнения и страха, и
лицо ее пошло красными пятнами.
— Я могла бы платить за комнату и еду из тех денег, которые
заработаю, — заторопилась она. — Правда, на это может
потребоваться некоторое время, но я... Пожалуйста, матушка, позвольте мне
остаться в монастыре!
Габриэла едва владела собой. Этого разговора она давно ждала и боялась. Она
прожила в монастыре одиннадцать лет — больше чем полжизни, и мысль о том,
что ей придется покинуть его, казалась невыносимой. Единственное, на что она
надеялась, это на то, что ее не выгонят, если она предложит оплачивать
монастырю все расходы, связанные с ее пребыванием.
— Разумеется, ты можешь остаться в монастыре, — спокойно ответила
настоятельница. — И делать пожертвования в монастырскую кассу, когда
начнешь зарабатывать. Что касается платы за стол и квартиру, то полагаю,
достаточно того, что ты занимаешься уборкой и ухаживаешь за садом. Формально
ты не вступила в орден, но была одной из нас, как только появилась здесь. И
останешься одной из нас, пока сама не захочешь уйти.
Чеки от матери Габриэлы перестали приходить, когда девочке исполнилось
восемнадцать. Ни записки, ни письма, ни какого-либо объяснения
настоятельница так и не дождалась. Очевидно, Элоиза Уотерфорд Харрисон
сочла, что до конца выполнила свой материнский долг, и не желала больше ни
видеть, ни знать дочери. Отец Габриэлы тоже не объявлялся. Молчание
родителей было яснее всяких слов. Годам к четырнадцати девочке стало
совершенно ясно, что в жизни отца и матери ей просто не нашлось места. Вот
почему во время учебы в Колумбийском университете на вопрос о родителях
Габриэла неизменно отвечала, что она — круглая сирота. И, строго говоря, так
оно и было.
Впрочем, спрашивали ее об этом редко. Другие девушки в школе журналистики
считали Габриэлу болезненно застенчивой, замкнутой и инфантильной. Юноши же
находили ее весьма и весьма привлекательной, однако все их попытки
познакомиться поближе Габриэла встречала в штыки. Отпор, который она давала,
бывал порой таким резким, что потенциальный кавалер только в недоумении
качал головой. В конце концов Габриэла осталась в полном одиночестве. Именно
так она чувствовала себя лучше всего.
Для молодой девушки подобное поведение было противоестественным. Оно не
могло принести ей ничего, кроме вреда. Матушка Григория хорошо это понимала,
однако навязывать Габриэле свое мнение не спешила.
Настоятельница знала, что рано или поздно ее воспитанница непременно услышит
глас свыше, который скажет ей, что делать.
— Я много думала в последнее время... — смущаясь, сказала Габриэла.
Настоятельница заменила ей мать, и Габриэла любила ее от всей души, однако
некоторых вопросов они — с обоюдного молчаливого согласия — по-прежнему
никогда не касались. Например, жизни Габриэлы до поступления в монастырь.
Габриэла говорила только, что родители ее не очень любили и
плохо
с ней
обращались. Ни словом она не упомянула ни о побоях, ни о страхе, который
преследовал ее ежедневно и ежечасно, однако мудрая старая настоятельница о
многом догадывалась. Ночные кошмары Габриэлы, ее глухота, многочисленные
шрамы, которые матушка Григория заметила на ее ногах, — все это
говорило само за себя.
На рентгеновском снимке, который Габриэле сделали в двенадцатилетнем
возрасте, когда она заболела тяжелым бронхитом, были хорошо видны не
правильно сросшиеся ребра — немые свидетели жестоких побоев.
Словом, матушка Григория много знала, о многом догадывалась. И сейчас,
уловив в голосе Габриэлы какие-то особенные интонации, она почти сразу
поняла, о чем пойдет речь.
— О чем ты думала, дитя мое? — спросила она негромко и ласково,
подбадривая Габриэлу.
— Мне кажется, матушка, что я все время слышу голос... И вижу сны.
Сначала я думала, что все это мне просто чудится, но этот голос... С каждым
днем он звучит во мне все громче и громче.
— Что это за голос? — спросила матушка Григория, не скрывая своего
интереса.
— Я... я не знаю. Он как будто велит мне сделать что-то, чего я никогда
не считала себя достойной. В общем, я не уверена, смогу ли я... — Тут ее
глаза наполнились слезами, и она бросила встревоженный взгляд на свою
наставницу. — Скажите, как вы думаете, не ошиблась ли я? И смогу ли
я?..
Матушка Григория покачала головой и, скрестив руки на животе, спрятала их в
широкие рукава своей черной накидки. Она хорошо поняла, о чем спрашивает ее
Габриэла. Девочке уже давно пора было услышать этот голос, но она была
слишком робка, слишком сомневалась в себе и в своих добродетелях.
— Ты должна слушать только свое сердце, дочь моя, — ответила
настоятельница. — Когда бог говорит с людьми, он всегда выбирает самые
понятные слова. Но для того, чтобы услышать его и не сомневаться, надо
верить не только в него, но и в себя. У тебя не должно оставаться ни
малейших сомнений в том, что ты слышишь. — Она улыбнулась и добавила:
— Впрочем, раз ты заговорила об этом со мной, значит, ты уже все
решила.
— Да! — воскликнула Габриэла с горячностью и тут же смутилась
своего порыва. — Думаю, что да... — пробормотала она, опуская голову и
вздыхая. Мать-настоятельница, как всегда, была права: Габриэла уже давно
слышала голос, звавший ее присоединиться к ордену. Но, как всегда, не была
уверена, достойна ли она такой чести. Одно дело — отдавать всю себя
монастырю, работать для сестер, и совсем другое — стать одной из невест
Христовых.
По ее глубокому убеждению, она была слишком несовершенна для этой высокой
миссии.
— Я думала об этом еще прошлым летом, матушка.
Я тогда чуть было вам не сказала, — произнесла Габриэла, потупив
голову. — И еще перед Рождеством... Но меня что-то остановило. Я...
наверное, я еще не готова. Мне показалось, что я просто выдумала этот голос,
что он мне чудится, потому что я очень, очень хотела его услышать...
— А теперь? Что ты скажешь теперь? — спросила настоятельница, не
вынимая рук из рукавов. В саду сгущались теплые летние сумерки, в воздухе
плыл легкий запах листвы, а в просветах между деревьями толклась мошкара.
Этот вечер Габриэла запомнит на всю жизнь
, — пронеслось в голове у
настоятельницы.
— Я... я хочу стать послушницей. Я решила... — взволнованно произнесла
Габриэла и устремила на настоятельницу взгляд своих голубых глаз, которые
казались почти черными в полумраке. — Вы... вы мне позволите?
Ее взгляд выражал полную покорность, полное самоотречение и готовность
посвятить свою жизнь богу и ордену — сестрам, которые дали ей все: любовь,
безопасность, свободу.
— Я не могу разрешить или запретить тебе что-либо, — ответила ей
матушка Григория. — Этот вопрос могут решить только двое: ты и бор. В
моих силах только помочь тебе, но не больше. Но скажу тебе правду: я
надеялась, что ты придешь к этому решению. Вот уже два года я наблюдаю твои
сомнения и колебания. Я всегда верила, что в конце концов ты сможешь это
сделать.
— Вы... знали? — удивилась Габриэла, и настоятельница тепло
улыбнулась ей.
— Да, — кивнула она. — Я поняла это гораздо раньше, чем ты.
— Почему же вы ничего мне не сказали?! — воскликнула Габриэла и
тотчас же смутилась. — Простите, матушка. Я... я хотела спросить, что
вы об этом думаете теперь?
Она спрашивала ее не как свою наставницу, не как своего самого близкого
человека, а как настоятельницу монастыря, в который она хотела поступить уже
в качестве послушницы-новициантки.
— Ну что ж. — Матушка Григория сдержанно улыбнулась в
темноте. — В августе мы собирае
...Закладка в соц.сетях
