Жанр: Любовные романы
Ни о чем не жалею
...рилично таращится на молодого
священника. В нем было что-то настолько притягательное, располагающее, что
ей было очень трудно не смотреть на него. Чем-то — она даже сама не поняла
чем — он напоминал ей родного отца, каким Габриэла его выдумала.
— Вы у нас в первый раз, святой отец? — поинтересовалась сестра
Эммануэль.
— Во второй, сестра, — ответил тот. — Я замещаю отца
О'Брайана. Он уехал в Рим по поручению архиепископа и будет некоторое время
работать в Ватикане.
А меня зовут Джо Коннорс, отец Джо Коннорс.
— Как это интересно! — несколько непоследовательно воскликнула
наставница, имея в виду, несомненно, ватиканскую командировку старого отца
О'Брайана. Габриэла скромно промолчала.
— А вы, должно быть, одна из новоначальных послушниц? — спросил
отец Коннорс, обращаясь непосредственно к ней, и Габриэла молча кивнула. Она
боялась, что священник может узнать ее по голосу. Одновременно она пыталась
представить себе этого великана с подбитым глазом. Получилось так смешно,
что она чуть не фыркнула, но сдержалась.
— Это наша сестра Бернадетта, — с гордостью представила ее сестра-
наставница. Она давно знала и любила Габриэлу, к тому же теперь молодая
девушка была лучшей ее ученицей. Когда Габриэла решила вступить в орден,
сестра Эммануэль радовалась этому едва ли не больше всех.
— Сестра Бернадетта живет в монастыре с десяти лет, добавила мать-
наставница. — Сначала она была просто пансионеркой, а теперь решила
поступить в орден. Мы очень гордимся ею.
— Вот как? — Отец Коннорс внимательно посмотрел на Габриэлу и
протянул ей руку. — Рад познакомиться с вами, сестра.
Он тепло улыбнулся ей, и Габриэла, совладав со смущением, ответила ему такой
же открытой улыбкой.
— Мне тоже очень приятно, святой отец. Боюсь только, сегодня мы слишком
задержали вас.
Она сразу подумала, что отец Коннорс узнал ее. Однако он ничем не показал
этого. Да и что он мог сказать?
Ах, это вы так ненавидите сестру Анну?..
Это было совершенно невероятно,
однако при мысли об этом Габриэла снова улыбнулась. Право, какое у нее
сегодня легкомысленное настроение.
— Я люблю долгие исповеди, — признался отец Коннорс с чарующей
улыбкой, которая, не будь он священником, могла бы завоевать ему сотни и
сотни поклонниц. — Зато я налагаю короткие епитимьи, — добавил он
и неожиданно подмигнул Габриэле. Она, покраснев до корней волос, поспешно
опустила взгляд. Да, он точно знал, кто она такая, и от этого ей хотелось
одновременно плакать от стыда и смеяться от радости.
— Я очень рада слышать это, — промолвила она наконец чуть
слышно. — Ужасно часами стоять на коленях и класть сотни поклонов! Всем
сразу видно, какая ты грешница... Короткие епитимьи нравятся мне гораздо
больше.
— Я это учту, — кивнул отец Коннорс, бросая незаметный взгляд на
часы. — Теперь я появлюсь у вас только через неделю — еду в Бостон по
делам епископства. Следующую исповедь будут принимать отец Джордж и отец
Иосиф.
— Счастливого пути, святой отец, — сказала сестра-наставница, и
отец Коннорс, попрощавшись с обеими, быстро ушел.
— Какой приятный молодой человек, — заметила сестра Эммануэль,
беря Габриэлу под руку и выходя с ней из церкви. — Признаться, я не
знала, что отец О'Брайан собирается ехать в Рим. Вообще в последнее время я
почти все новости узнаю последней — вы, девочки, доставляете мне слишком
много хлопот. Впрочем, к тебе, Габи, это не относится. Если бы все были
такими, как ты, то, наверное, должность наставницы была бы вовсе не нужна.
Потом они пожелали друг другу доброй ночи, и Габриэла отправилась к себе, от
души надеясь, что сегодня она больше не увидит сестру Анну. Та частенько
следила за ней, выжидая случая выпалить очередную нелепость.
Сейчас это было бы слишком тяжело.
К счастью, сестры Анны нигде не было, и Габриэла без помех добралась до
своей комнаты.
Ее соседки по дортуару уже спали. К счастью, это были тихие и дружелюбные
девушки. Ложась в постель, Габриэла мельком подумала о том, какой была бы ее
жизнь, если бы ее поселили с сестрой Анной.
Но мысль эта исчезла так же быстро, как и появилась.
Габриэла вспомнила молодого священника, который исповедовал ее сегодня.
Такой умный, добрый, внимательный. Мудр не по возрасту. И, если совсем
честно, очень хорош собой. Габриэла тихо ахнула, подумав об этом.
В таком месте, в такое время — совершенно возмутительные мысли. Как бы там
ни было, отец Джо Коннорс очень помог ей.
Надо будет поговорить завтра с сестрой Анной, — подумала: Габриэла,
борясь со сном. — Не может быть, чтобы после исповеди у Джо Анна не
переменилась ко мне. Мы помиримся и, может быть, даже станем друзьями...
В полудреме Габриэла и не заметила, что назвала святого отца по имени. Она
знала только одно: впервые за много недель к ней вернулись прежнее хорошее
настроение и спокойствие. И за это она должна была благодарить только одного
человека, у которого были такие внимательные голубые глаза и такой мягкий,
приятный баритон. Интересно, как в его устах прозвучали бы нежные
признания?.. О боже!
Путая слова, знакомые чуть не с самого детства, Габриэла прочла про себя
последнюю молитву и уснула крепким, спокойным сном. В эту ночь ни один
кошмар не потревожил ее.
Среди ночи Габриэла, правда, проснулась, но не от того, что ей снова
приснилась мать. Ее разбудило ощущение спокойного, безмятежного счастья, о
котором она не смела даже мечтать. Сев на кровати, Габриэла посмотрела па
спящих сестру Софию и сестру Петицию, и ее сердце сжалось от сладкой боли.
Она поняла, как она любит монастырь, любит настоятельницу, сестер и все, что
ее здесь окружает. У всех них были общие дела и общая цель, способные
сделать счастливым каждого, кто решил посвятить им свою жизнь. Именно такого
служения Габриэла, сама того не понимая, хотела всю жизнь, и вот теперь
господь открыл ей ее истинное предназначение. До сегодняшней ночи она
продолжала сомневаться в правильности своего же решения сделаться монахиней,
теперь же это стадо единственным, ради чего Габриэла жила.
Под утро Габриэла снова заснула, но, перед тем как провалиться в сон, она
успела еще раз с благодарностью подумать об отце Коннорсе. Он вернул ее на
путь истинный. Габриэла порадовалась, что через неделю снова услышит и
увидит его. Ей даже казалось, что молодой священник понимает ее гораздо
лучше, чем престарелый отец О'Брайан. Что ж, быть может, это господь внял
наконец ее молитвам и послал ей Джо...
И с мыслью о том, как удачно все складывается, Габриэла заснула окончательно
и не просыпалась до тех пор, пока звон колоколов не поднял ее на утреннюю
молитву благодатному Иисусу.
Глава 9
Остаток недели пролетел незаметно. Молодые кандидатки не покладая рук
трудились от зари до зари. Габриэле этого казалось мало, и она решила
дополнительно работать в саду. Она давно мечтала расширить посадки овощей, к
тому же этот неспешный и однообразный труд очень способствовал размышлениям
и молитвам. Вечером Габриэла по-прежнему пыталась писать, но, слишком
уставая за день, сумела закончить только несколько коротких стихотворений и
сказок. Работа над книгой, которую она давно задумала, совсем не шла. Надо
сказать, что нападки сестры Анны внесли в жизнь Габриэлы сумятицу и тревогу.
Несколько раз неугомонная послушница из Вермонта говорила ей прямо в лицо,
что нечего, дескать, кичиться своим писательским мастерством, все равно у
нее ничего не получится. Это, разумеется, были просто слова, глупые и
завистливые, но странным образом они застряли в памяти и мешали Габриэле
сосредоточиться. Не раз она в отчаянии отодвигала от себя исчерканные,
смятые листки. Габриэла ничего не могла с собой поделать — она верила сестре
Анне, которая обладала над ней какой-то гипнотической, почти
сверхъестественной властью.
На самом деле, конечно, сестра Анна была здесь ни при чем. Любой человек,
ведущий себя подобным образом, мог смутить Габриэлу. Настолько она сама не
верила в свои силы и сомневалась в каждом написанном слове.
Кому это надо — читать ее рассказы? Нелепо даже называть это работой. Так —
приятное времяпрепровождение, отдушина, сквозь которую она могла без страха
смотреть на внешний мир.
Ничего удивительного, что злые слова сестры Анны легко нашли путь к сердцу
Габриэлы.
В конце недели в монастырь снова приехал отец Коннорс. Он отслужил
воскресную мессу и прошел в исповедальню, к которой тотчас же выстроилась
очередь из монахинь и послушниц.
Габриэла встала в эту очередь одной из последних.
Она думала, что ей придется напоминать отцу Коннорсу о себе, однако он сразу
узнал ее по голосу и поинтересовался, как идут дела. У него была очень
свободная манера слушать исповедь. Габриэла подумала, что в его устах даже
освященные веками католические формулы звучат по-человечески тепло. Впрочем,
исповедь, кто бы ее ни вел, всегда приносила ей значительное облегчение.
Только в исповедальне Габриэла чувствовала, что ей действительно прощаются
все те ужасные грехи, о которых она боялась не только говорить, но и думать.
И только после исповеди и святого причастия Габриэла не чувствовала себя
неисправимой, насквозь порочной и безнадежной.
Отвечая на вопрос отца Коннорса, Габриэла сказала, что много молилась и их
отношения с сестрой Анной стали несколько лучше. Потом она призналась еще в
нескольких мелких грехах. Слишком многое казалось ей греховным, когда она
думала о собственных поступках.
Коннорс, велев Габриэле пять раз прочесть
Отче наш...
, отпустил ее с
миром.
Габриэла думала, что на этом все и кончится, однако они неожиданно увиделись
еще раз. Когда, прочтя положенные молитвы, она вместе с другими монахинями
пришла завтракать в трапезную, то увидела там отца Коннорса, который сидел
за столиком матушки Григории и пил кофе. Заметив ее, священник приветливо
помахал Габриэле рукой, и она смущенно улыбнулась в ответ, снова подумав о
том, как же он все-таки похож на ее отца.
Правда, отец Коннорс был намного выше и шире в плечах, однако в его жестах,
в движениях и улыбке Габриэле чудилось что-то до боли знакомое.
Она долго раздумывала об этом странном сходстве, и поэтому замечание,
которое отпустила в ее адрес сестра Анна, застало Габриэлу врасплох.
— Ты еще не рассказала сестре-наставнице об отце Коннорсе? —
спросила та, когда после завтрака они с Габриэлой отправились работать в
саду.
Габриэла удивленно вскинула на нее глаза.
— Об отце Коннорсе? — переспросила она. — А что я должна была
рассказать о нем сестре Эммануэль?
— О нем и о себе, — ответила сестра Анна со злобным
смешком. — Все заметили, как бесстыдно ты пялилась на него в прошлый
раз после исповеди. А сегодня так просто в открытую флиртовала с ним в
столовой.
В первое мгновение Габриэла решила, что сестра Анна шутит. Она не допускала
и мысли, что все это может быть сказано серьезно. Да нет, сестра Анна,
конечно, шутит, правда, несколько странновато. Габриэла махнула рукой и,
рассмеявшись, продолжила пропалывать только что взошедший базилик.
Она уже почти забыла о сестре Анне, задумавшись за работой. Но та пристально
смотрела на Габриэлу, так что она наконец почувствовала неприязненный
взгляд.
— Но это действительно смешно, Анна! — воскликнула Габриэла,
выпрямляясь.
— Ничего смешного, — сердито отрезала сестра Анна, на щеках
которой пылали два алых пятна. — Я говорила совершенно серьезно. И если
ты хочешь быть хорошей послушницей, ты должна сама рассказать об этом сестре
Эммануэль.
— Не говори глупости, — Габриэла с трудом сдерживала растущее
раздражение. Она уже почувствовала, Анна нашла новый предлог, чтобы изводить
и мучить ее. Обычно этой злобной девице удавалось заставить Габриэлу
почувствовать себя виноватой, хотя на самом деле та не совершала ничего
предосудительного. Но сейчас Габриэла была абсолютно уверена в своей
правоте.
— Я разговаривала с ним только на исповеди, — добавила она,
стараясь смягчить прозвучавший в ее голосе гнев.
— Это ложь, и ты это прекрасно знаешь, — торжествующе уличила ее
сестра Анна. Боже мой, да она была чуть ли не счастлива! Габриэла почти
пожалела ее. Она знала, что жизнь обошлась с девушкой неласково. В монастырь
ее привело горькое разочарование во всех и вся, и, судя по всему, раны были
еще свежи.
— Ложь? — переспросила Габриэла.
— Да! — воскликнула Анна, и в голосе ее слышалось
ликование. — Я сама видела, как он смотрел на тебя в трапезной. И если
ты не расскажешь об этом сестре Эммануэль, я сделаю это за тебя.
Теперь уже Габриэла выпрямилась во весь рост и гневно нахмурилась.
— Не забывайся, сестра, — строго сказала она. — Ты говоришь
не о ком-нибудь, а о священнике — о человеке, который посвятил себя богу и
который приезжает к нам в монастырь, чтобы отслужить мессу и выслушать наши
исповеди. Мысли твои греховны, и душа твоя погружена во мрак. Ты не имеешь
права подвергать сомнению добродетель священника!
— Священника? Ха!.. Может быть, он и священник, но все равно мужчина, а
не евнух. А все мужчины одинаковы, можешь мне поверить. Они думают только об
одном...
Я-то знаю это лучше, чем ты, красотка.
Сестра Анна была прекрасно осведомлена о том, что Габриэла с самого детства
жила в монастыре и вела поистине затворническую жизнь. А сестра Анна уже
почти вступила в брак, да только жених за несколько дней до свадьбы сбежал с
ее лучшей подругой. Иначе ей бы и в голову не пришло поступить в этот
дурацкий монастырь.
Так что сестра Анна считала себя искушенной в вопросах секса.
— То, что ты говоришь и думаешь, просто... отвратительно! —
возразила Габриэла. — Будь я на твоем месте, я бы скорее откусила себе
язык, чем сказала что-то подобное о священнике. По-моему, это не мне, а тебе
пора пойти к сестре Эммануэль и честно рассказать ей о том, какие гадости
приходят тебе в голову. И я догадываюсь, что тебе скажет наша наставница.
Она скажет, что тебе не хватает веры, сестра Анна. Веры, терпимости,
целомудрия и... многих других вещей.
С этими словами Габриэла вернулась к работе. Она все еще была очень сердита
и почти до самого полудня, пока обе девушки трудились в саду, не проронила
ни слова. Незадолго до обеда сестра Анна ушла в трапезную, чтобы помочь
накрывать столы, а Габриэла осталась в саду, чтобы закончить грядку.
Она очень старалась выбросить из головы слова сестры Анны, и в конце концов
ей это удалось. Когда Габриэла вернулась в свою комнату, чтобы вымыть руки и
прочесть полуденные молитвы, она была почти спокойна и к ней начинало
возвращаться хорошее настроение.
"Не стоит сердиться на сестру Анну, — думала она. — Бедняжка
все никак не может смириться с тем, что с ней случилось, вот и злится,
выдумывает всякие глупости.
Разве можно говорить такое о Джо? Ведь он служит только богу и утешает нас
от его имени. Как можно подозревать его в плотских страстях?"
Она не заметила, что снова — пусть только в мыслях — назвала отца Коннорса
по имени. Габриэла была совершенно уверена, что не испытывает к нему ничего,
кроме чувства благодарности и восхищения.
Остаток выходного дня прошел спокойно. Габриэла больше не сталкивалась ни с
сестрой Анной, ни с отцом Коннорсом, который вскоре после завтрака уехал к
себе в приход. Она не видела его и не думала о нем до следующих выходных,
когда он снова приехал в монастырь, чтобы отслужить праздничную мессу по
случаю Вербного воскресенья. По обычаю, после службы монахини завтракали в
саду, и матушка Григория пригласила отца Коннорса присоединиться к трапезе.
Габриэла думала, что отец Коннорс сразу же уедет, но, когда после завтрака
она гуляла в саду, все еще держа в руках освященную пальмовую ветвь, отец
Коннорс неожиданно нагнал ее и пошел рядом.
— Добрый день, сестра Бернадетта, — приветливо поздоровался
он. — Матушка Григория сказала мне, что всю эту неделю вы провели в
трудах на благо господне.
Как я понял, вы пололи грядки и сажали помидоры, не так ли?
Габриэла посмотрела на него, но, не уловив в глазах ни тени насмешки,
кивнула.
— Да, на благо господа и сестер. Мне хотелось, чтобы они почаще ели
свежие овощи со своего огорода.
— Должно быть, у вас легкая рука, сестра, — сказал отец Коннорс,
разглядывая длинные и ровные грядки, на которых зеленела густая помидорная
рассада. — В наших широтах в это время года такое можно увидеть только
в теплицах. Вы покупали рассаду?
— В основном, — смущенно улыбнулась Габриэла. Ей не хотелось
говорить ему, что она все вырастила сама — в ящиках из-под чая и макарон,
которые стояли в монастырской кухне у самого большого и светлого окна.
— Что ж, когда будете снимать урожай — пришлите немного помидоров в наш
приют Святого Стефана. Наши ученики тоже будут рады овощам, которые
вырастила одна скромная сестра из обители Святого Матфея.
В его голубых глазах запрыгали искорки смеха, и Габриэла покраснела.
— Кто вам рассказал?.. — прошептала она.
— Сестра Эммануэль. Она утверждает, что вы выращиваете самые лучшие
овощи и что вашими стараниями монастырь скоро перейдет на полное
самообеспечение по этой части.
Габриэла улыбнулась.
— Должно быть, за это меня и терпят в монастыре, — пошутила она,
все еще испытывая некоторую неловкость.
— Я уверен, что тому есть и множество других причин, — мягко
сказал отец Коннорс. Он приезжал в этот монастырь всего в четвертый или в
пятый раз, однако — никого особенно не расспрашивая — он почти сразу понял,
как сильно любят Габриэлу — или сестру Бернадетту — все монахини и
послушницы. Ему было известно и то, что с того самого дня, как Габриэла
попала в монастырь, настоятельница взяла ее под свое крыло, фактически
заменив девочке родную мать. Габриэлу просто нельзя было не любить, и дело
было не только в ее внешности. Эта девочка (а отец Коннорс легко различал в
нынешнем облике Габриэлы ту маленькую и хрупкую девочку, какой она была
десять или двенадцать лет назад) излучала какую-то особую благодать, и
воздействие ее незримой ауры было неодолимо сильным. То, как она двигалась,
как держалась, как говорила — негромко, опустив долу свои большие голубые
глаза, — скорее пристало бы небесному ангелу, а не земному существу.
Врожденное изящество Габриэлы, ее мягкость и душевная чуткость не могли не
тронуть и самое черствое сердце.
И, кроме всего прочего, Габриэла была очень красивой девушкой. Сама она,
впрочем, вряд ли отдавала себе в этом отчет, поскольку собственная внешность
никогда ее не заботила, однако даже в простом платье послушницы она
выглядела так, как большинство женщин могли только мечтать. Даже будучи
священником, отец Коннорс не мог не оценить этого. Смотреть на Габриэлу было
все равно что любоваться прекрасной картиной, статуей или любым другим
великим произведением искусства, от которого невозможно отвести глаз. Ее
внутренний свет невольно притягивал к себе взгляд, да так, что любому, кто
один раз увидел ее, хотелось смотреть на нее без конца. Отец Коннорс тоже не
был исключением. Он смотрел и смотрел на нее, и сила, которая наполняла
Габриэлу изнутри и освещала ее лицо, казалась ему поистине божественной.
Между тем Габриэла провела его от помидорных грядок в ту часть сада, где
росли посаженные ею же кусты клубники, смородины и даже два деревца
карликовой вишни, которые только-только начинали цвести.
— Я могла бы посадить еще немного клубники специально для школы Святого
Стефана, — смущаясь, сказала она. — Думаю, это еще не поздно
сделать. Но даже если она не успеет созреть, мы все равно сможем поделиться
с вами. В прошлом году у нас выросло столько ягод, что мы все просто
объелись и еще несколько ящиков отправили в детскую больницу. В июле поспеет
смородина.
Вот только малину я не успела пересадить к западной стене. В тени она плохо
плодоносит.
Габриэла смущенно потупилась, почувствовав, что снова увлеклась. Этак отец
Коннорс может подумать, будто она считает, что здесь все только на ней
держится...
Отец Коннорс действительно улыбнулся. Но он просто вспомнил свое детство,
прошедшее в Огайо.
— Когда я был мальчиком, я очень любил ежевику — она похожа на малину,
только цвет у ягод черный и гораздо больше колючек. В приют я возвращался
исцарапанный с ног до головы, как будто меня кошки драли, и все щеки у меня
были в соке. — Он покачал головой. — Однажды я съел столько
ежевики, что потом у меня целую неделю болел живот. Воспитатели говорили,
это бог наказал меня за мою жадность. Впрочем, как только меня выпустили из
лазарета, я снова начал совершать свои экспедиции в ежевичные дебри... Тогда
мне казалось, что эта черная ягода стоит всех страданий.
— Вы воспитывались в приюте, святой отец? — переспросила Габриэла.
Ей так редко удавалось поговорить с новым человеком, что она не сумела
сдержать любопытства. Биографии всех сестер она знала почти наизусть.
Кроме того, с отцом Коннорсом она чувствовала себя просто на удивление легко
и свободно, хотя обычно, сталкиваясь с кем-то, кто не принадлежал к ее миру,
она от застенчивости не могла связать и двух слов.
— Да, в приюте Святого Марка, — ответил отец Коннорс. — Мои
родители умерли, когда мне было четырнадцать. Других родственников у меня не
было, поэтому меня сразу направили в городской сиротский приют, который
опекал Орден францисканцев. Все приютские воспитатели и учителя были
монахами, но если бы вы знали, сестра, какими они были внимательными и
заботливыми!..
И, вспомнив об этом, он снова улыбнулся — тепло и чуточку печально.
— Моя мать бросила меня, когда мне было десять, — негромко сказала
Габриэла и, отвернувшись, стала глядеть в сад. Но отец Коннорс уже знал ее
историю.
— Неисповедимы пути господни, — промолвил он. Из ее исповеди он
уже понял, что Элоиза Харрисон была во всех отношениях необычной женщиной.
Редкостный экземпляр
, — как сказал бы про нее его любимый учитель
отец Пол. В устах старого монаха это было самое страшное ругательство. Как и
те немногие, кто знал или догадывался о том, какова была прежняя жизнь
Габриэлы, молодой священник считал, что монастырь стал для нее избавлением.
— Почему она бросила тебя? — поинтересовался он сейчас.
— Как раз в это время она развелась с отцом и вышла замуж во второй
раз, — тихо ответила Габриэла. — Я думаю, что в ее новой жизни для
меня просто не нашлось места. Мой отец оставил нас за год до того — он тоже
женился на другой женщине. Мама считала, что я в этом виновата... Как,
впрочем, и во всем остальном.
Отец Коннорс с сочувствием посмотрел на Габриэлу.
— И ты... действительно чувствовала себя виноватой? — спросил он,
и Габриэла только сейчас заметила, что он перешел на
ты
. Правда, он
говорил ей
ты
во время исповеди, но тогда она была для него просто
сестрой Берни
. Сейчас же они разговаривали как два обычных человека, чьи
жизни сложились трагично и у которых было много общего.
Что касалось отца Коннррса, то он совершенно не думал о том, на
ты
или на
вы
он обращается к Габриэле. Ему нравилось разговаривать с ней, и он хотел
получше разобраться в том, почему она решила стать монахиней.
— Я всегда верила матери... что бы она обо мне ни говорила. Тогда я
думала, что, если бы мама была не права, отец заступился бы за меня, помог
мне. Но поскольку он никогда этого не делал, я считала, что она сердится
и... и наказывает меня не зря. В конце концов, они же были моими родителями.
— Какая печальная повесть, — мягко сказал отец Коннорс, и Габриэла
посмотрела на него с улыбкой. Ее участь действительно была незавидной, но
сейчас, после того как она десять лет прожила в атмосфере всеобщей любви и
безопасности, прошлое начинало казаться ей бесконечно далеким. Умом она
сознавала, что все это было на самом деле, но порой у нее появлялось такое
ощущение, что это было не с ней, а с кем-то другим.
— Вам, должно бы
...Закладка в соц.сетях
