Жанр: Любовные романы
Ни о чем не жалею
...ъяснить, почему все случилось именно так.
Впрочем, день, когда Элоиза получила первое уведомление от его адвоката,
запомнился Габриэле надолго.
Мать была в такой ярости, что сначала зверски избила ее, а напоследок
столкнула с лестницы.
Надеюсь, ты сломаешь себе шею
, — сказала она
при этом. К счастью, Габриэла даже не очень ушиблась, однако это был еще не
конец. Элоиза не знала ни жалости, ни милосердия, и даже боязнь попасть в
тюрьму за убийство ее больше не останавливала. Она прекращала истязать дочь
только тогда, когда уставала сама. При этом она кричала, что ненавидела
Габриэлу всю жизнь, что все ее несчастья — из-за дочери и что это она —
мерзкая маленькая дрянь — виновата в том, что отец бросил ее. От нее же
Габриэла узнала, что папа хочет жениться на женщине, у которой есть две
маленькие дочки, которые с успехом ее заменят.
Они — не такие, как ты! — выкрикивала Элоиза, награждая дочь
увесистыми оплеухами и пинками. — Они красивы, добры, воспитанны,
вежливы. Они умеют все, чего не умеешь или не хочешь делать ты. И Джон любит
их!
— заканчивала она мстительно. Однажды Габриэла попыталась возразить.
Она изо всех сил цеплялась за те чувства, которые всегда приписывала отцу.
Элоиза буквально взбесилась. Схватив ершик для посуды, она заставила дочь
открыть рот и стала промывать его жидким мылом для принятия ванн. Плотная
мыльная пена летела во все стороны, попадала в глаза, лезла в горло и в нос,
и в конце-концов Габриэлу вырвало. Ощущение собственного унижения и бессилия
охватило ее. Папа любил ее — она знала это, верила... Или только хотела
верить. Сомнения разъедали маленькую душу, и под конец Габриэла уже не
знала, что ей думать.
Большую часть времени она по-прежнему проводила дома, читая или сочиняя свои
собственные рассказы.
Время от времени Габриэла писала долгие, обстоятельные, хотя и несколько
однообразные по содержанию письма папе, но она не знала его нового адреса и
не могла их отправить. Хранить их тоже было небезопасно, поэтому чаще всего
Габриэла рвала их на мелкие клочки и спускала в уборную.
Правда, несколько раз Габриэла пыталась выяснить, где теперь живет папа, но
у нее ничего не получилось.
Спросить у матери она, разумеется, не могла, поэтому, выбрав момент, когда
Элоиза куда-то уехала, девочка перерыла всю адресную книгу Нью-Йорка, но
безрезультатно. В другой раз она позвонила в банк, где когда-то работал
папа, но ей сказали, что мистер Харрисон оставил службу и переехал в Бостон.
В Бостон... Для Габриэлы это звучало примерно так же, как
в другую
галактику
, но она все еще на что-то надеялась. И лишь когда отец не
объявился даже на ее десятилетие, Габриэла поняла, что потеряла его
навсегда.
Несмотря на это, она частенько продолжала вспоминать последнюю ночь, когда
Джон зашел к ней в комнату, и каждый раз испытывала непонятное смятение.
В голове ее роилось множество слов, которые она могла бы сказать папе
тогда... И быть может, он бы никуда не ушел, не променял бы ее на двух
других маленьких девочек, которые, как утверждала Элоиза, были гораздо лучше
ее.
Ах, мечтала Габриэла, если бы я была послушнее или талантливее. Если бы мной
можно было гордиться. Может, тогда бы он не оставил нас?
А вдруг, —
прокрадывалась ей в голову страшная мысль, — вдруг мама меня обманывает
и папа умер? Вдруг он попал под машину или под поезд?
Думать об этом было
так страшно, что у Габриэлы перехватывало дыхание, и она гнала от себя эти
картины, но они возвращались вновь и вновь, потому что ничем другим она не
могла объяснить себе странного молчания отца.
При мысли о том, что папа мог погибнуть и что она никогда больше его не
увидит, Габриэла непроизвольно вздрагивала. Она очень боялась, что может
забыть, как он выглядит, и, если поблизости не было матери, тут же
вскакивала и бежала к ближайшей папиной фотографии. Они, как ни странно, по-
прежнему висели чуть не в каждой комнате, и Габриэла подолгу стояла перед
ними, стараясь получше запомнить его лицо. Но однажды Элоиза застала ее за
этим занятием и, выдрав фотографии из рамок, разорвала их.
После этого у Габриэлы остался только один снимок.
Ей тогда было три года, и они ездили в Истгемптон на ярмарку. Папа был очень
красивый — он держал маленькую Габриэлу на руках и улыбался. Это была
любимая фотография девочки, и она хранила ее как зеницу ока.
Вездесущая Элоиза нашла ее и, разумеется, порвала, предварительно отхлестав
дочь по щекам.
— Забудь его! — рявкнула она. — Он тебя не спасет.
Элоиза ушла, а Габриэла еще долго сидела в своей комнате и плакала. После
здоровенных оплеух щеки у нее горели, словно к ним приложили утюг, но
сильнее этой боли было сознание того, что папа ее не любит. Ей трудно было в
это поверить, но со временем девочка привыкла к мысли, что это скорее всего
правда. Само молчание Джона неопровержимо доказывало, что дочь ему
безразлична. И все же, вопреки логике, здравому смыслу и словам матери,
Габриэла продолжала надеяться, что однажды получит от него весточку и
убедится, что папа все-таки любит ее. Этого надо было только дождаться.
Габриэла пообещала себе — и ему, — что будет ждать.
Отец ушел от них в Новый год. Следующее Рождество Габриэла встречала одна.
Элоиза весь день провела у каких-то знакомых. Вернувшись домой, она наскоро
приняла ванну и, переодевшись в вечернее платье, снова уехала, чтобы
провести вечер со своим новым другом из Калифорнии.
Этого человека Габриэла уже несколько раз видела у них дома. Он был высоким,
смуглым, темноволосым и очень красивым мужчиной. Как и отца Габриэлы, его
тоже звали Джон — Джон Уотерфорд, но он был совсем не похож на папу. Девочка
немного его побаивалась. Правда, поначалу, когда Джон-второй заезжал за
мамой, чтобы отвезти ее в ресторан или на концерт, он очень мило
разговаривал с девочкой. Элоиза очень скоро дала ему понять, что совершенно
ни к чему болтать с ребенком и ей это очень не нравится.
Габриэла —
испорченная и хитрая девчонка
, — частенько повторяла она, избегая,
впрочем, пускаться в подробности, и очень скоро Джон Уотерфорд понял, что
подружиться с девочкой — лучший способ потерять расположение Элоизы. Он тоже
перестал замечать Габриэлу и только кивал в ответ на ее робкое:
Здравствуйте, мистер Уотерфорд
.
Он, правда, был не единственным другом Элоизы. После того, как папа их
бросил, в доме стало появляться много молодых мужчин, которых Габриэла
никогда раньше не видела, но Джон Уотерфорд приходил чаще других. Из
обрывков разговоров, долетавших до ее слуха, Габриэла узнала, что он
приезжает в Нью-Йорк только на зиму, а летом живет в Сан-Франциско. Джон
много рассказывал Элоизе о Калифорнии; он был совершенно уверен, что ей там
очень понравится. Элоиза действительно несколько раз мимоходом упомянула о
том, что она, возможно, съездит месяца на полтора в Рино.
Габриэла не знала ни что такое Рино, ни зачем маме понадобилось туда ехать,
а Элоиза, разумеется, не потрудилась объяснить это дочери. Свои сведения
девочка черпала из случайно подслушанных бесед матери с Джоном Уотерфордом и
из ее телефонных разговоров. Сначала все было весьма неясным, расплывчатым и
противоречивым, но постепенно поездка в таинственный Рино приобретала все
более конкретные очертания. Габриэла начала задумываться, как быть со
школой, если ей придется уехать с мамой на целых шесть недель. Но спросить
об этом у Элоизы она, разумеется, не могла. Габриэла прекрасно знала, что
своим вопросом она только лишний раз разозлит мать, но ответа не добьется.
Ей оставалось только одно — терпеливо ждать, ловить новые и новые обрывки
разговоров и сопоставлять их с услышанным ранее, чтобы получить хоть какое-
то представление о своем ближайшем будущем. Каждый день она бегала проверять
почту, надеясь найти письмо от отца, но его все не было и не было. Однажды
Элоиза заметила, как Габриэла роется в почтовом ящике, и сразу все поняла.
Вооружившись отставленным было желтым кожаным ремешком, она заставила
Габриэлу спустить штанишки и жестоко выпорола ее, но ни боль, ни испытанное
унижение странным образом не произвели на девочку никакого особенного
действия. Вообще в последнее время Габриэле стало казаться, что мать то ли
слегка успокоилась, то ли просто устала. Во всяком случае, наказания стали
не такими частыми и приобрели воспитательно-академический характер. Если
раньше мать просто налетала на нее и начинала бить чем попало и по чем
попало, то теперь она сначала заставляла Габриэлу принять наиболее удобное
для наказание положение и, хлеща ее ремнем, почти доброжелательно
втолковывала девочке, какая она дрянь, чудовище и мерзавка.
Возможно, впрочем, все это происходило потому, что теперь Элоиза была
слишком занята своей собственной жизнью, так что на
воспитание
дочери у
нее не оставалось ни времени, ни сил, ни желания. Объявив ее
безнадежной
и
неисправимой
(
Твой отец наконец-то это понял и ушел!
), Элоиза как бы
сняла со своих плеч часть материнского долга, и Габриэла вздохнула
свободнее. Она могла больше не опасаться, что мать ворвется к ней посреди
ночи и, сбросив на пол, примется топтать ногами. То, что она оказалась
фактически предоставлена самой себе, даже радовало девочку. Случалось, что
Габриэла не находила вовсе никакой еды, однако голодать ей было не
привыкать.
Лучше так, чем мама снова будет расстраиваться
, —
рассуждала Габриэла, ложась спать и по привычке укрываясь одеялом с головой.
Их новая экономка Джанин уходила ровно в пять часов. Когда Элоизы не было
вечером дома, она иногда оставляла для Габриэлы что-нибудь на плите или в
духовке, однако это случалось не слишком часто. Если Элоиза обнаруживала,
что Джанин
балует
девчонку, она устраивала сокрушительный скандал. По этой
причине экономка была предельно осмотрительна и осторожна. Она ни во что не
вмешивалась и старательно притворялась, будто ей все равно. У девочки были
самые печальные глаза, какие Джанин когда-либо видела; каждый раз, когда она
ловила на себе этот взгляд, сердце у нее обливалось кровью, но она очень
хорошо понимала, что ничем не может помочь.
Плохая ли, хорошая, а все ж таки — родная мать...
— вздыхала Джанин,
тайком оставляя на плите миску с супом или пряча в духовку оставшиеся от
обеда котлеты.
Иногда она даже ставила холодный компресс на синяк, который, как утверждала
девочка, она получила, играя на школьном дворе или в спортзале. Но Джанин-то
знала, что такие синяки в школе получить просто невозможно, если только там
не порют детей розгами за малейшую провинность. Порой Джанин даже жалела,
что девочка не может убежать из дома. Но даже если Габриэла решится на это,
в конце концов ее найдут и вернут домой. Даже полиция не станет вмешиваться
в отношения между матерью и дочерью до тех пор, пока Элоиза не убьет или не
искалечит девочку.
Габриэла тоже это знала, несмотря на то что ей было всего десять лет. Она
уже усвоила, что никакой помощи от взрослых ждать не приходится. Они не
любят вмешиваться в чужие дела, если это грозит им хоть какими-то
осложнениями, и не спешат спасти тебя от боли или опасности. Они просто
закрывают глаза, затыкают уши и отворачиваются, если рядом с ними происходит
что-то неприятное. Так поступил ее отец, а Габриэла по-прежнему была
уверена, что папа — самый лучший из всех взрослых.
Но вот зима закончилась, наступила весна, и ненависть Элоизы к дочери
сменилась почти полным равнодушием. Иногда она все же порола ее, но делала
это словно нехотя, без прежнего рвения. Казалось, ей теперь совершенно все
равно, что делает и как себя ведет дочь, — главное, чтобы она не
попадалась ей на глаза. Габриэла время от времени удостаивалась нескольких
пощечин за то, что
не слышит
обращенных к ней слов матери, но это все
пустяки. Раньше мать измордовала бы ее до бесчувствия.
Кстати, в данном случае Элоиза была совершенно права — после травмы
барабанной перепонки Габриэла действительно стала хуже слышать. Но она
никогда на это не жаловалась, зная, что мать немедленно обвинит ее в том,
что она
притворяется
и что ей
хочется снова полежать в больнице
. В ее
устах последняя фраза звучала как вполне конкретная угроза, поэтому Габриэла
считала за благо помалкивать, хотя частичная потеря слуха иногда мешала ей и
в школе. Впрочем, за исключением Элоизы, ее глухоты никто больше не замечал.
— Не смей делать вид, будто не слышала, что я тебе сказала! —
выкрикивала Элоиза и старалась подкрепить свои слова звонкой оплеухой. По
счастью, в последнее время Джон Уотерфорд слишком часто оказывался
поблизости, а при нем Элоиза старалась не распускать рук.
Когда он приезжал в гости, она и вовсе не трогала Габриэлу. В его же
отсутствие вспоминала о необходимости
воспитывать
дочь только тогда, когда
Джон забывал позвонить или огорчал ее каким-то иным образом. Как и прежде,
виновата во всем оказывалась Габриэла.
— Он терпеть тебя не может, ты, маленькая дрянь! — кричала Элоиза,
награждая дочь ударами ремня. — Ему противно на тебя смотреть — вот
почему он не приехал сегодня. Из-за тебя я снова останусь одна!
И Габриэла ни секунды в этом не сомневалась. Она только гадала, что будет,
если мистер Уотерфорд вовсе перестанет приезжать к маме. Перспектива эта
выглядела довольно мрачно, но девочка утешалась тем, что по всем признакам
дядя Джон пока не собирался расставаться с Элоизой, хотя с наступлением
весны он все чаще и чаще заговаривал о возвращении в Сан-Франциско.
Эти разговоры изрядно нервировали ее мать, а всякая ее неуверенность или
волнение неизбежно выходили Габриэле боком, однако ситуация продолжала
оставаться более или менее терпимой.
Весь март Джон Уотерфорд продолжал регулярно приходить в гости к Элоизе.
Изредка они отправлялись в ресторан, но чаще просто запирались в библиотеке
или поднимались в спальню и сидели там часами. Сколько девочка ни
прислушивалась, до нее не доносилось ни звука, и она искренне недоумевала,
что они там делают.
Каждый раз, когда мистер Уотерфорд проходил мимо ее комнаты, он молча
улыбался или подмигивал ей совершенно по-дружески, и девочка чувствовала
себя чуточку спокойнее. Он никогда не останавливался, чтобы поговорить с
ней, словно она была прокаженной, но Габриэлу это вполне устраивало. Если бы
не вечное недоедание, она была бы даже довольна своим существованием.
Но в начале апреля мистер Уотерфорд, как и собирался, уехал к себе в
Калифорнию. Габриэла до смерти испугалась, что все вернется на круги своя.
Однако, к ее огромному удивлению, Элоиза совершенно не выглядела
расстроенной. Напротив, она была очень оживлена, деловита и казалась почти
счастливой. С Габриэлой она не разговаривала, но для девочки это было
истинное благословение господне. Элоиза часто уезжала из дома, занималась
какими-то таинственными приготовлениями и подолгу болтала по телефону. Но
когда дочь оказывалась поблизости, Элоиза понижала голос. Так что будущее
оставалось для Габриэлы тайной.
Однажды ранним утром — примерно через три недели после отъезда Джона
Уотерфорда — в их доме раздался звонок. Элоиза взяла трубку, и хотя Габриэла
снова не слышала разговора, она сразу поняла, что это звонит дядя Джон. Все
утро Элоиза пребывала в радостном ожидании, а когда девочка уходила в школу,
она слышала, как мать велела Джанин перенести из подвала в спальню несколько
дорожных чемоданов. Когда Габриэла вернулась, Элоиза продолжала паковать
вещи: казалось, она собрала все свои самые любимые вещи. Габриэла стала
ждать, когда и ей велят укладывать пожитки. Но только на следующий день
вечером мать велела ей собрать небольшой облезлый чемодан, который она
швырнула ей на кровать.
— А куда мы едем? — робко поинтересовалась Габриэла. Она
непременно удержалась бы от вопросов, поскольку это было небезопасно, но
сейчас она просто хотела знать, какие вещи ей следует взять с собой.
— Я еду в Рино, — коротко бросила в ответ Элоиза, однако ситуации
это не проясняло. Уточнять что-либо было страшновато. Оставалось надеяться,
что она угадает правильно и не очень разозлит мать, если уложит теплый
свитер на случай, если Рино находится где-нибудь на Аляске.
И все же, по примеру матери укладывая в чемодан свои лучшие платья (не беда,
что из многих она давно выросла — зато они были такие красивенькие!) и
туфельки, она продолжала спрашивать себя, что такое этот Рино и будет ли там
дядя Джон. Габриэла его почти не знала и не была уверена, что он ей
нравится, однако она чувствовала, что если мистер Уотерфорд окажется там,
куда они поедут, то мама будет довольна и не станет наказывать ее — во
всяком случае, часто. Кроме того, дядя Джон казался ей очень спокойным
человеком, потому что он никогда не кричал на маму. Правда, Габриэла
боялась, что разочарует его точно так же, как папу. С некоторых пор это была
ее навязчивая идея. Порой ей даже казалось, что любой человек, которого она
хоть немножечко полюбит, в конце концов начнет ее ненавидеть. Как это
возможно, она представляла себе не очень хорошо; козни злой феи Умиранды
были бы здесь самым подходящим объяснением, но Габриэла уже давно не верила
в эту давнишнюю свою выдумку. Но ведь любила же она папу, и чем все это
закончилось? Как предотвратить неизбежную катастрофу, Габриэла не знала. Ей
оставалось только надеяться, что дядя Джон придумает что-нибудь
замечательное и очень умное. Тогда все они спасутся от злого рока.
Стараясь избавиться от тревожных мыслей, Габриэла снова начала писать
рассказы, только на этот раз главным их героем был дядя Джон. Он представал
в образе могучего рыцаря, отдаленно напоминавшего благородного и
справедливого короля Артура. Он побеждал злую Умиранду одной левой,
расколдовывал Габриэлу и заодно освобождал папу, который томился в сыром
подземелье у злодея Барбакрюкса, после чего они вчетвером, включая и маму,
начинали жить весело и счастливо в большом светлом замке под названием Рино.
Увы, Элоиза нашла эти истории и, разорвав их на мелкие кусочки, кричала на
Габриэлу.
Маленькая шлюха, ты сама положила глаз на Джона Уотерфорда!
Габриэла так и не поняла, что мама имела в виду и почему она так
рассердилась. Она очень старалась, описывая дядю Джона, однако маме это почему-
то не понравилось. Оставив без внимания пару уже привычных оплеух, Габриэла
села писать еще один рассказ, в котором дядя Джон был теперь похож уже на
Прекрасного Принца из сказки о Золушке. За это ей тоже здорово попало.
Мать застала ее как раз в тот момент, когда девочка описывала чудесный
бархатный камзол с золотыми пуговицами и бархатные штаны до колен — парадный
наряд героя.
Что тебе понадобилось в его штанах?!
— вопила Элоиза,
награждая дочь звонкими шлепками по мягкому месту, и Габриэла, глотая слезы,
почему-то подумала, что дядя Джон был бы очень недоволен, если бы узнал, как
мама с ней обращается.
В новом рассказе, который приснился ей ночью, дядя Джон вместо феи Умиранды
боролся с мамой и побеждал ее, но дальше Габриэла смотреть не захотела и
проснулась. К ней снова вернулось ощущение, обретенное однажды, — она
ненавидит маму. Ясно, что такую скверную девчонку не в состоянии терпеть
возле себя ни один нормальный человек.
Вскоре после Пасхи, когда ранним субботним утром Элоиза и Габриэла сидели за
завтраком, мать неожиданно подняла голову и улыбнулась дочери. За всю жизнь
Габриэлы это случилось, без преувеличения, в первый раз. Девочка готова была
испугаться, и только недобрые огоньки, плясавшие в глубине глаз матери,
подсказали ей, что все в порядке, ничего из ряда вон выходящего не
происходит.
— Завтра я уезжаю в Рино, — торжествующе произнесла Элоиза.
Габриэла на всякий случай кивнула. Она просто не знала, как ей следует
реагировать. Впрочем, Элоиза выглядела если не счастливой, то, по крайней
мере, довольной.
— Ты собрала вещи? — снова спросила она, и Габриэла кивнула еще
раз.
После завтрака Элоиза сама поднялась в детскую, чтобы проверить ее чемодан.
Первым делом она собственноручно выкинула оттуда два любимых платья
Габриэлы, которые были ей откровенно малы, но, к удивлению девочки, ничего
не сказала и даже не отвесила обязательного в таких случаях подзатыльника.
Никаких других непростительных ошибок дальнейшая тщательная инспекция не
обнаружила, и Габриэла вздохнула с облегчением, когда мать отодвинула
чемодан и выпрямилась.
В детской оставались только кровать, тумбочка, письменный стол и стул.
Картинок на стенах здесь никогда не было, единственную фотографию отца,
которая когда-то стояла на столе, Элоиза своими руками разорвала и выкинула,
пол был чисто вымыт, а зимняя одежда в стенном шкафу была убрана в
одинаковые пластиковые чехлы серовато-розового цвета.
— Наряды тебе не понадобятся. Не забудь свою школьную форму, — вот
и все, что сказала Элоиза, убедившись, что детская находится в образцовом
порядке.
— Не забуду, мамочка, — ответила Габриэла.
На самом деле мать просто не заметила ее школьной юбки и жакета, которые
Рабриэла положила на самое дно чемодана. Она не знала, сколько времени они
пробудут в Рино, к тому же школьная форма ей нравилась — она была очень
удобной и достаточно длинной, чтобы скрывать постоянные синяки на руках и
ногах. Впрочем, сейчас от ее синяков остались лишь едва заметные желтые
пятна, но кто мог поручиться, что в Рино все не начнется сначала?
Дядя Джон может поручиться
, — с гордостью подумала Габриэла. Накануне
вечером она написала длинный рассказ о том, как дядя Джон и Иисус Христос
поплыли из Калифорнии в Антарктиду, чтобы спасти папу, прикованного ледяными
цепями к огромному айсбергу, носившемуся в открытом океане по воле ветров и
течений. Рассказ был надежно спрятан под матрасом — зная, что мать
непременно проверит ее чемодан, Габриэла рассчитывала достать его лишь перед
самым отъездом.
— Кстати, — сообщила Элоиза, не скрывая своего сарказма, — в
июне твой папа женится. Я уверена, ты будешь рада об этом узнать.
Она хотела уязвить ее в очередной раз, но Габриэла почувствовала лишь
разочарование. Грустно, что дяде Джону и Иисусу Христу не удалось освободить
папу. Теперь он никогда не вернется к ней. И все же она была рада, что папа
жив, что он не попал под машину и что его не съел страшный людоед
Барбакрюкс. (На эту тему она сочинила сразу несколько рассказов, и в конце
концов ей стало казаться, что с папой действительно случилось что-то
ужасное. Никак иначе объяснить его упорное молчание она не могла.) — Ты
никогда больше его не увидишь, — добавила Элоиза, внимательно
наблюдавшая за выражением лица девочки. — Ты ему совсем не нужна — как
и я. Ему всегда было на нас наплевать. Твой отец никогда не любил ни тебя,
ни меня, и я хочу, чтобы ты запомнила это на всю жизнь.
И, ожидая ответа, она пристально поглядела на Габриэлу, которая молча стояла
перед ней. В глазах Элоизы снова появились опасные искорки.
— Он никогда не любил нас, — с нажимом повторила она. — Ты
ведь знаешь об этом, не правда ли?..
Габриэла кивнула. Иного выхода у нее просто не было. Ей хотелось сказать
матери, что она не верит ни одному ее слову, но, видит бог, это могло стоить
ей жизни.
Наученная собственным горьким опытом, Габриэла была теперь гораздо мудрее во
всем, что касалось матери.
Не то чтобы она научилась лицемерить — просто стала гораздо осторожнее.
Например, не собиралась нарываться на побои, защищая папу, которого все
равно здесь не было. К тому же он, возможно, действительно не очень любил
ее.
Но тут она вспомнила, как папа смотрел на нее в их последнюю встречу, и еще
больше запуталась. Его взгляд яснее ясного говорил, что он все еще любит ее.
Как же тогда мама может говорить, что... Неужели мама лжет?
Это была совершенно новая мысль, и Габриэла обдумывала ее весь остаток дня.
Элоиза ушла куда-то с друзьями, и девочка, сделав себе огромный сандвич,
долго сидела на кухне в одиночестве. У нее никак не укладывалось в голове,
что мама может обманывать ее. До сих пор каждое ее слово девочка принимала
за чистую монету, но теперь... Теперь весь мир, все ее представления о себе,
о папе летели вверх тормашками.
Нет, лучше об этом не думать, — решила
она наконец. — Лучше я подумаю о Рино
.
Но и из этого тоже ничего путного не вышло. Габриэла знала только одно — ей
предстоит далекое п
...Закладка в соц.сетях
