Жанр: Любовные романы
Беги, хватай, целуй
...нувшись на работу с обеденного перерыва, я первым делом проверила
автоответчик — не звонил ли Лупино. Ничего. Я слегка расстроилась. Но все же
позвонила в телефонную компанию и попросила изъять из справочника мой номер,
чтобы помешать злокозненным планам очередного извращенца.
Несколько позже позвонил-таки один грозный дядя. В смысле — мой отец.
— Стоит ли показывать это маме? — спросил он. — Она наверняка
будет спрашивать.
Сити Уик
распространяют только в Манхэттене, а офис мамы расположен в Бруклин-
Хайтс, неподалеку от дома родителей. Она ведет собственное дело,
распространяя детские видеофильмы для школ и библиотек по почте.
— Лучше не надо, — сказала я.
— Мне сейчас нелегко, — признался отец. — Меня сильно выбила
из колеи эта иллюстрация, но больше всего расстроил подзаголовок к колонке.
Не хотелось бы думать, что прочитанное мною — действительно правдивая
исповедь.
— Мне показалось, ты говорил, что степень достоверности — мое личное
дело и ничье больше.
— Я лукавил. Так ты сочиняешь эти байки или нет? И почему их тогда в
газете называют правдивыми, если это не так?
— Может, тебе все же не следует читать колонку? Я хочу сказать, раз
тебя все это сильно смущает...
— Не могу остановиться! Не хватает самообладания!
— Ну, тогда, прошу тебя, сделай одолжение: не рассказывай мне, что ты
прочитал, а что — нет. Мне лучше не знать о том... насколько ты
информирован.
— Интересное заявление. В нем слышны отголоски твоего собственного
стыда, чего я раньше не принимал в расчет. Я беспокоился только за нас с
мамой. Полагаю, ты попросила от души, так что постараюсь выполнить твою
просьбу.
И сама не знаю, поверила ли я тогда папе или нет.
На протяжении нескольких следующих недель, поскольку мы с Сарой продолжали
бойкотировать друг друга, мне пришлось заняться раскопками своего прошлого.
Я знала, что в моей колонке должны печататься правдивые исповеди, но Дженсен
и Тернер ничего не говорили насчет хронологии. Итак, моими следующими тремя
опусами были рассказы о Джоше (
Великое Нечто
), Джейсоне, пареньке из МСО
(
Поделись богатством
), и Телле, вызывающе одетом панке (
Глен или
Гленда
). Я придумала, что каждый мой роман длился неделю, а в последних
двух рассказах изменила названия улиц и ресторанов, чтобы создалось
впечатление, будто эти истории произошли в Нью-Йорке, а не в Провиденсе.
Иллюстрации были такими: я стою обнаженная и пялюсь на голого парня с
бачками и возбужденным пенисом; меня удовлетворяют орально в классной
комнате с портретом Маркса на заднем плане; я делаю минет парню в парике.
Каждый вечер в понедельник, приходя домой с работы, я находила электронные
послания от Тернера:
Дорогая Трейси Лордс, продолжай в том же духе. Думаю,
ты понимаешь, что я имею в виду
. Или:
Ты единственная в своем роде клевая
деваха, и это — высочайшая похвала!
Очевидно, мое надувательство сработало.
В глазах Тернера я была сексапильной распущенной девчонкой. Он понятия не
имел о том, что на самом деле я — несчастная домоседка.
Письма читателей не уступали в экспрессивности тернеровским, но, к
сожалению, не все они были со знаком
плюс
.
Я люблю тебя, Ариэль Стейнер! Ты меня подзаводишь каждую неделю и
делаешь это непринужденно и стильно. Хорошо бы, в газете напечатали твое
фото, чтобы увидеть, какая ты. Эрни Лейн, Фар Рокауэй P.S. Почему тебя нет в телефонной книге? Если бы Ариэль Стейнер пришла ко мне в гости и исполнила стриптиз,
я бы не стал ее останавливать. Я бы сделал ей предложение. Фредди Ассизи, Челси Благодаря Ариэль Стейнер мужчине, захотевшему сбросить немного
спермы, теперь вовсе не обязательно тратить деньги на дорогой
порнографический журнал. Можно просто взять бесплатный экземпляр Уик
и
использовать его с тем же успехом. И поскольку это газета, ее можно заодно
использовать также в качестве превосходной туалетной бумаги. Натан Шерман, Форест Хилз Интересно с кем переспала Ариэль Стейнер, чтобы получить эту
колонку? Линда Салль, Верхний Вест-Сайд Прочитав последнее письмо, я была вынуждена сложить газету и сделать
несколько глубоких вдохов. Я и раньше знала, что читатели
Сити Уик
пишут
самые злобные в городе письма; я просто не была готова к тому, что меня так
скоро и так больно начнут клевать. Но в то же время эти выпады показались
мне до странного знакомыми. Хотя меня ни разу до этого не высмеивали в
печати, у меня уже имелся опыт публичного унижения перед тысячной
аудиторией.
В девятом классе, в начале учебного года, наша преподавательница
драматического искусства, миссис Хоппер, объявила, что приближается День
Искусств и все желающие могут сыграть, спеть или станцевать на школьном
празднике. На ее столе лежал сборник сценок из знаменитых фильмов, и она
сказала, что мы можем этим воспользоваться. Пролистав книгу в метро, я нашла
эпизод из
Выпускника
— тот самый, где Бенджамин отвозит миссис Робинсон с
вечеринки домой, а она настаивает, чтобы он зашел с ней в дом, и пытается
его соблазнить.
Я смотрела этот фильм несколько месяцев назад, в доме у подружки, и, следя
за тем, как Энн Банкрофт стряхивает пепел с длинной сигареты и позванивает
кубиками льда в бокале виски, просто вся исполнилась благоговения. Я хотела
стать такой, как миссис Робинсон, когда вырасту: хрипловатый голос, длинные
ноги, сигарета в руке. Алкоголичка и психопатка, обольстительница с
безжалостным сердцем, в совершенстве умеющая манипулировать мужчинами.
Со мной учился смазливый, но вредный парнишка по имени Нейт, которым я одно
время увлеклась. Он отличался громким голосом и сообразительностью. На
следующий день я подошла к нему на большой перемене и спросила, видел ли он
Выпускника
.
— Всего лишь около четырехсот раз, — сказал он. — Это мой самый любимый фильм. А что?
— Понимаешь, в следующем месяце мы отмечаем День Искусств, и я
подумала, не захочешь ли ты сыграть со мной сценку из этого фильма.
— Мне сыграть Бенджамина? Да это мечта всей моей жизни. Почту за честь.
В течение следующих трех недель мы репетировали в школьных коридорах каждый
день после уроков. Нейт вполне подходил для этой роли, к тому же он знал
наизусть большинство реплик, потому что смотрел фильм много раз. Правда,
добравшись до последней страницы, мы уперлись лбом в стену. Киношная версия
эпизода заканчивается так: Бенджамин стоит в комнате Элейн, дочери миссис
Робинсон, рассматривая портрет на стене. Входит обнаженная миссис Робинсон и
запирает за собой дверь. Он сначала видит ее отражение в стекле портрета, а
когда она говорит:
Я нахожу тебя очень привлекательным
, слышит, как к дому
подъезжает машина мистера Робинсона. Тогда Бенджамин в ужасе распахивает
дверь и бежит вниз по лестнице.
Поскольку невозможно было допустить, чтобы я разгуливала по сцене голой,
Нейт предложил альтернативную концовку. В финальный кульминационный момент я
могла бы отступить за ширму высотой до плеч, снять там платье (под которое я
бы надела бюстгальтер без бретелек) и на последней реплике затащить его за
ширму. Идея мне понравилась. В тот день мы испробовали этот вариант и без
конца репетировали, пока сами не пришли в восторг, так нам понравилось.
Вечером, перед самым концертом, мы с Нейтом вышагивали по холлу около
зрительного зала. Через приоткрытую дверь нам было видно, как свет в зале
постепенно погас, и зажглись огни перед сценой. И тогда мы вошли в зал по
центральному проходу, словно по подъездной аллее к дому. Я вдруг
превратилась в Энн Банкрофт. И не важно, что поношенное платье моей героини,
раскопанное в коробке с тряпьем за кулисами, плохо на мне сидело. У меня был
хрипловатый голос, длинные ноги, и вся школа на меня смотрела.
Когда мы дошли до того места, где я отступаю за ширму и снимаю платье, по
рядам зрителей прошел гул. Я прикрыла свои маленькие груди ладонями.
— Я нахожу тебя очень привлекательным, — проворковала я,
затаскивая Нейта за ширму и ожидая грома аплодисментов. Но их не
последовало. Дети не поняли, что это конец сценки.
— Что же делать? — прошептал Нейт.
— Подожди. Сейчас до них дойдет.
Но до них так и не дошло. Все так же висела тишина. Было очень обидно.
— Конец! — проорал Нейт, но зал был огромным, и зрители его не
услышали. — Смех какой-то, — сказал он. — Ладно, я пошел.
— Погоди! — взмолилась я, но партнер меня не слушал.
Он резко поднялся — слишком резко — и уронил ширму. Я вдруг предстала перед
тысячью с лишним школьных друзей: скорчившаяся, дрожащая, полуголая, в
чулках и купленном на распродаже бюстгальтере. В ужасе взглянула я в зал:
аудитория разразилась отвратительным хохотом, таким глумливым и беззастенчиво-
злым, что сердце у меня чуть не разорвалось. Я смотрела, как волны этого
хохота расходятся от передних рядов к балкону — медленно, но верно. И вот
уже, открыв рот, надо мной гоготал каждый сидящий в зале школьник.
Я поняла весь юмор ситуации. Мы поменялись ролями. Посрамленная
обольстительница оказалась на виду у всех без одежды, а потерпевший вышел
победителем. В отчаянии схватив платье и прикрывшись им, я на трясущихся
ногах ушла со сцены за кулисы. Казалось, весь мир вокруг меня рушится.
Когда в тот вечер я, обливаясь слезами, рассказала маме о происшествии, она
проговорила:
— Не расстраивайся. Все позабудется уже через несколько дней.
Но я понимала, что, даже если мой позор продлится всего неделю, она
покажется мне годом. На следующий день после Дня Искусств состоялось
официальное открытие выборной кампании в правление школы. Меня выдвинули в
кандидаты на должность вице-президента, диктора для утренних объявлений, и я
уже получила тысячу карандашей с гравировкой
АРИЭЛЬ СТЕЙНЕР
БАЛЛОТИРУЕТСЯ В ВИЦЕ-ПРЕЗИДЕНТЫ
. Придя в школу на следующее утро, я постаралась сделать вид, что ничего не
произошло. Я раздала карандаши одноклассникам со словами:
— Надеюсь, вы проголосуете за меня.
Мальчишки брали карандаши, искоса на меня посматривая, и говорили что-то
вроде:
— Конечно, я за тебя проголосую. Из всех кандидатов ты единственная
выставила свою программу.
Шутки были тупыми и пошлыми, но они задевали меня за живое. Каждый,
получивший карандаш, старался съязвить по поводу моей оплошности.
Когда неделю спустя я поднялась на сцену, чтобы произнести предвыборную
речь, я услышала донесшийся с балкона мужской голос:
— Эй ты, бесстыдница!
Но я сделал вид, что это ко мне не относится. Прикусив губу, я с головой
окунулась в свою речь и в результате победила на выборах. Я не набрала
абсолютного большинства голосов, но все же их было достаточно, чтобы
задуматься: а может быть, своей победе я частично обязана сценке из
Выпускника
?
Возможно, то же самое и с письмами в газету. Если я раздражаю людей, значит,
в моих действиях есть нечто правильное. Мадонне помог скандал, а я чем хуже?
Как говорила Дороти Паркер,
Пусть уж лучше люди говорят про вас гадости,
чем вообще ничего
. Или что-то в этом роде.
Каждый раз, становясь объектом особенно уничижительной атаки в разделе
Почта
, я спрашивала себя: прочла ли Фей это письмо? Но она ни разу не
позвонила мне, чтобы сказать, что знает о моей двойной жизни, и я решила: не
знает. Фей, разумеется, так и не позвонила мне вообще, поскольку оказалась
совершенно никудышным агентом. Она не послала меня ни на единую пробу со
времени
Двух дам из Вильна
. Какая-то часть моего существа хотела
рассказать Фей о моей новой карьере, чтобы она разрекламировала меня
режиссерам по кастингу как автора полемической колонки в
Сити Уик
, но
другая часть понимала, что тогда не избежать прочтения. Фей пришла бы в
ужас, ознакомившись с моими опусами. Поэтому я держала язык за зубами,
надеясь, что она не наткнется на зеленые ящики на перекрестках улиц.
После месяца сочинительства для
Беги, хватай, целуй
я превратилась в женщину-
вамп, ставшую предметом ненависти целого города. Был тут, правда, один
нюанс. Я, в сущности, ни за кем не бегала, никого не хватала и никого не
целовала. Я заработала себе такую репутацию, не выходя из квартиры — хотя
очень хотела из нее выходить! Все это самокопание настроило меня на
ностальгический лад. Мне необходимо было что-то предпринять, причем
немедленно.
Похоже, мои опасения по поводу несчастного вида одинокой девушки были
старомодными. На дворе были девяностые годы: женщины могли ходить в бары в
одиночку, не боясь, что их примут за шлюх. К тому же и в том, что мы с Сарой
не разговаривали, было свое преимущество: я выгляжу более привлекательной,
когда ее нет рядом.
Вечером того дня, когда был напечатан рассказ
Глен или Гленда
, я
облачилась в те же мини-юбку и футболку, которые надевала, чтобы
продемонстрировать Фей свою новую фигуру, и поехала на электричке в бар
Эф
. Было только восемь часов, так что народу собралось еще немного.
Парочка битников играла в бильярд, но они даже не взглянули на меня.
Я уселась у стойки и заказала
Джеймсон
, стараясь выглядеть уверенной в
себе, преисполненной собственной значимости обозревательницей, ведущей
колонку о сексе, завсегдатаем кабаков. Но прошло пять минут, десять,
полчаса... А ко мне так и не подошел ни один мужчина, что повергло меня в
состояние глубокой депрессии. Что мне сделать, чтобы привлечь к себе
внимание? Оголить грудь? Начать сосать стакан?
Тут рядом со мной сел мужик средних лет с белой бородой, в рубашке в стиле
Харлей-Дэвидсон
и с банданой на голове. Он спросил:
— Можно тебя угостить?
— Нет, спасибо, — сказала я.
Состояние моих любовных дел оказалось еще хуже, чем я думала: единственный
мужик, клюнувший на меня, был дядюшка Джесс из
Рисковых герцогов
.
Я бросила взгляд на двух игроков в бильярд. Один готовился к удару и стоял
ко мне задом, другой настраивал проигрыватель-автомат. Я вздохнула, вышла за
дверь и направилась по Первой авеню к метро.
БЕГИ, ХВАТАЙ, ЦЕЛУЙ
Правдивая исповедь одинокой девушки
Ариэль Стейнер
ЕЖЕГОДНЫЙ ЧЕМПИОНАТ США ПО БЕЙСБОЛУ ВЫБИЛ МЕНЯ С ПОЛЯ
Иду я как-то вечером по Первой авеню и вдруг замечаю винный погребок. Внутри
компания доминиканцев теснится у экрана телевизора, и я захожу узнать, что
такое они смотрят. Оказывается, это четвертая игра ежегодного Чемпионата по
бейсболу:
Янки
против
Брейвз
. Я облокачиваюсь на стойку, смотрю на
экран, и через несколько минут я уже захвачена игрой.
На восьмой подаче Джим Лейриц наносит удар при возвращении на исходную
позицию и сравнивает счет, после чего весь погребок разражается громкими
радостными возгласами. В порыве чувств я хлопаю своей ладонью о ладонь
мужчины за стойкой, и в этот момент в бар входит тощий парень в пуловере, со
стаканом пива в одной руке и сигаретой в другой. У него огромная шевелюра,
под стать моим надеждам. Парень встает рядом со мной и начинает выкрикивать
и улюлюкать с таким нарочитым энтузиазмом, что доминиканцы поднимают его на
смех. Я тоже смеюсь, потом разглядываю его несколько мгновений и спрашиваю:
— Тебе действительно так нравятся
Янки
или ты просто притворяешься?
— Забавно, что ты об этом спрашиваешь, — отвечает парень. —
Дело в том, что я учусь на отделении актерского мастерства. На завтра
каждому задано подготовить свою инсценировку. Я сделал аудиозапись первой
части игры, когда
Янки
проигрывали 6:0, и собирался под нее разыграть, как
рву на себе волосы в припадке отчаяния. Но если
Янки
в конечном счете
выиграют, то моя неадекватная отрицательная реакция будет выглядеть
несколько иронически.
— А где ты учишься? — спрашиваю я.
— В Уильямсе! — отвечает он с непередаваемой интонацией. —
Слыхала про такое заведение?
Ненавижу, когда со мной так разговаривают. Надо поставить его на место.
Поэтому я говорю:
— Ты сейчас произнес это с таким апломбом. Пожалуй, мне следовало
ответить так, словно Уильямс — безвестный колледж, о котором никто и не
слыхал. Сказать что-нибудь типа:
Уильямс? Это такое сельскохозяйственное
училище? В Айове? С двумя сотнями студентов?
Разумеется, Уильямс хорошо
всем известен. Так что нечего выставлять меня дурочкой.
— А ты сама, где училась?
— В БРАУНЕ!
Он поднимает брови, словно ему нравится то, как легко я срываюсь с тормозов.
Я довольна тем, что мой шутливый тон его не оттолкнул — ведь с парнем,
который не воспринимает беззлобного подтрунивания, у меня точно ничего не
получится. По мере того как игра продолжается, мы исподтишка поглядываем
друг на друга. Я все меньше и меньше думаю о чемпионате и все больше и
больше — о парне. На девятой подаче мы знакомимся. Его зовут Даррен.
Болельщики на десятой трибуне издают вопль, когда Берни Уильямс добегает до
базы. Потом Уэйд Боггс наносит удар, счет становится 7:6 в пользу
Янки
, и
парни улюлюкают и орут так, словно наступило второе пришествие. Я размышляю
о том, что бейсбол напоминает секс: в этом виде спорта энергия на всем
протяжении матча распределяется неравномерно. Время от времени наступают
такие вот приливы возбуждения, за которыми следует короткое затишье, а затем
— очередной всплеск.
Во время одного из периодов затишья я бросаю взгляд на Даррена и нарочито
игриво говорю:
— А с тобой весело смотреть бейсбол.
— Ах, Ариэль, Ариэль! — откликается он притворно-страстным тоном,
однако я чувствую, что это не совсем шутка.
Янки
выигрывают матч, и все в баре обнимаются и целуются, потому что
теперь счет в чемпионате сравнялся. Я целую какого-то старого мужика,
сидящего на ящике, а потом выжидательно смотрю на Даррена. Но он меня не
целует. Он просто улыбается. Мы выходим на улицу, и Даррен зажигает
сигарету. Я замечаю, что он как-то неловко ее держит, словно он не настоящий
курильщик, и догадываюсь, что он, возможно, начал курить, чтобы лучше
вписаться в актерское окружение.
Я спрашиваю, не проводит ли он меня до метро, и, когда мы доходим до
станции, прислоняюсь к входной двери и устремляю взгляд вдаль, стараясь
потянуть время. Мой провожатый некоторое время смотрит на меня, а потом
обхватывает мое лицо ладонями и страстно целует меня, словно желая совратить
прямо на месте. С каждой секундой этого долгого поцелуя я все больше впадаю
в прострацию и начинаю думать о том, что
Янки
вполне могут победить на
чемпионате. Я спрашиваю себя: будем ли мы тогда с Дарреном отмечать победу
вместе, и насколько это окажется романтично, если только вообще будет?
Вдруг он перестает меня целовать и спрашивает:
— Может, нам сходить куда-нибудь?
Я решаю изобразить неприступность.
— Не знаю, — говорю я. — Вообще-то уже поздно. Мне, наверное,
пора садиться в электричку и ехать домой.
— Ладно, — отвечает Даррен. — Приятно было познакомиться.
Черт, — думаю я. — Психологические трюки действия от противного никогда не срабатывают
.
— Постой, постой, — быстро говорю я. — Я передумала. Давай,
правда, куда-нибудь сходим.
Он сообщает, что живет на Пит-стрит, и я замечаю, что это мне удобно. Мы
отправляемся в сторону его дома, останавливаясь на каждом углу, чтобы
пообниматься. Не знаю, в чем тут дело: в радости ли от лицезрения победы
Янки
или в не по-осеннему теплом воздухе, но я пребываю в невероятно
романтическом настроении. Каждый раз, останавливаясь на перекрестке, мы
поворачиваемся друг к другу и целуемся. Минут через десять мы подходим к
стене с намалеванными на ней словами
Маца Стрейта
.
— Ух, ты, фабрика мацы! — говорю я, останавливаясь, чтобы
поглазеть на стену. — Ты еврей?
— Наполовину.
Отлично
, — думаю я, а в слух говорю: — Я тоже. Можно поцеловать тебя
около фабричной стены? Это меня здорово подзаведет.
— Конечно.
Я подталкиваю Даррена к стене и прижимаюсь к нему всем телом. Я — еврейская
Линда Фьорентино из
Последнего совращения
, замешивающая хлеб его
страданий. Мое Красное море расступается перед его вздымающимся жезлом, и я
начинаю надеяться, что сегодняшняя ночь запомнится мне надолго.
Даррен живет в удивительно чистой квартире с двумя спальнями. Когда я хвалю
его за аккуратность, он отвечает, что его соседка-консьержка за плату
пускает сюда постояльцев каждые два дня и что он всегда после себя
прибирает. Мы идем в его комнату и ныряем в кровать. Я просовываю руку ему в
штаны и вытаскиваю пенис. Он большой, бледный и загнут вправо. Я поглаживаю
его, а парень целует мои груди. Через некоторое время он спрашивает, надо ли
достать презерватив. Я говорю, что не хочу заниматься сексом, и он выглядит
несколько разочарованным. От этого я чувствую себя виноватой, поэтому
говорю:
— Можешь кончить мне на грудь.
Даррен улыбается, идет к застекленному шкафчику и возвращается с бутылкой, в
которой плещется какая-то дрянь.
— Что это? — спрашиваю я. — Припасенная тобой сперма?
Он хохочет, как над невероятно смешной шуткой и говорит:
— Нет. Всего лишь косметика фирмы
Клиник
.
Любовь молодого парня к косметике меня несколько настораживает, и я начинаю
задумываться о его сексуальной ориентации. Но потом напоминаю себе, что на
дворе у нас девяностые годы.
Даррен устраивается надо мной, и мы вместе натираем лосьоном его пенис. При
этом я сжимаю его между грудей как можно сильнее — а это нелегко, поскольку
мои руки скользкие от лосьона. Некоторое время он раскачивается взад-вперед
и потом кончает мне на шею. Мы лежим рядом, глядя друг на друга. Я улыбаюсь
улыбкой кинозвезды, глажу его пышные волосы и говорю:
— Забавно будет, если мы вдруг когда-нибудь поженимся, а потом зайдем
однажды в этот винный погребок, и все мужики вспомнят тот вечер, когда мы
там встретились.
Даррен щурит глаза, перекатывается на спину и смотрит в потолок. А если
вдруг парень отворачивается от тебя и начинает пялиться в потолок, то ясно —
что-то не так.
— Только не думай, — говорю я, — я вовсе не имела в виду... я
не хотела сказать, что ты действительно женишься на мне. Просто возникла
бездумная сиюминутная фантазия, которой мне захотелось с тобой поделиться.
Полагаю, девушке не следует делиться с партнером такими фантазиями, потому
что это может отпугнуть парня, да?
— В общем, да. — Даррен все так же смотрит в потолок, потом
поворачивается ко мне спиной и засыпает.
Я сначала не могу заснуть, обеспокоенная тем, что сказала глупость. Но потом
говорю себе, что придаю этому слишком много значения. Я заставила его
смеяться. Он останавливался на углах, чтобы поцеловать меня. Мы подтрунивали
друг над другом. Когда так здорово проводишь с кем-то время, не стоит
беспокоиться о том, что случайно сказала глупость.
Утром я нежно целую Даррена, и он целует меня в ответ. Я ищу признаки того,
что он хочет, чтобы девушка ушла, но не нахожу таковых. Мы обмениваемся
телефонами и одеваемся. Даррен надевает вельветовые штаны в широкий рубчик.
Я поглаживаю вельвет и говорю, до чего же сексуально смотрятся вельветовые
брюки в широкий рубчик на привлекательном мужчине. Он продевает в брюки
ремень, и я замечаю через ткань очертания его штучки. Я похлопываю по ней, и
она твердеет. Мы снова начинаем страстно обниматься, но пора уходить, и мы
выходим на улицу.
До самого метро мы идем со сплетенными руками, и он целует меня на прощанье.
Чтобы Даррен не подумал, что я привязчивая, я не прошу его позвонить. Вместо
этого я небрежно бросаю:
— Пока! — и начинаю спускаться по лестнице.
В тот день я оставляю на его автоответчике сообщение о том, что буду
смотреть вечером в погребке пятую игру — на тот случай, если он захочет
прийти.
Янки
снова выигрывают, но победа сегодня не доставляет радости,
потому что он не пришел. Я звоню Даррену на следующий день и оставляю другое
сообщение — о том, что собираюсь смотреть шестую игру в субботу вечером. Но
он мне не звонит. Я все-таки прихожу в погребок, и
Янки
выигрывают
чемпионат. Весь город скачет от радости. Гудят машины, и люди выпивают прямо
на улице. Я стою рядом с погребком у таксофона, бросая в него одну и ту же
двадц
...Закладка в соц.сетях
