Жанр: Любовные романы
Беги, хватай, целуй
...ня
пригласит на вечеринку кто-нибудь из Браун-колледжа, но поклонников там у
меня было немного из-за моей длительной связи с Уиллом, так что никто не
звонил.
Раз уж не удавалось компенсировать разочарование в карьере реальным сексом,
я направила свою энергию на фантазии. Как голодный щенок, пожирала я глазами
каждого яппи мужского пола, опускающего бумаги в ящик Крысы, пытаясь
представить себе, какого размера у него пенис, какие звуки он издает во
время оргазма и что больше всего любит в женщинах — сиськи, задницу или
киску. Я скрупулезно разрабатывала в уме сценарии с участием всех этих
мужиков, представляя, как они сидят на каком-нибудь ответственном совещании,
а я сосу их под столом и как они при этом пытаются ничем не выдать своего
состояния.
Вечером, поужинав с родными, я обычно отправлялась к себе в комнату,
залезала под одеяло и мастурбировала. Я мастурбировала, если не могла
заснуть. И если становилось тоскливо — тоже. (Однажды в комнату вошел Зак, и
мне пришлось резко остановиться. Все-таки здорово быть девчонкой — простыня
скроет от посторонних глаз твое сексуальное возбуждение.) Я получала
удовлетворение, но рука — плохая замена реальному пенису. Очень трогательное
замечание. Я работала секретаршей — самый ходовой порнографический стереотип
из книг, — но у меня не было партнера, с которым можно было бы
разыгрывать мою роль. Проведя месяц в самом созидательном городе мира, я
превратилась в актрису с избыточным весом, сверхкомпетентную временную
служащую и помешанную на сексе старую деву.
Однажды душным июльским утром, стоя в ожидании электрички на станции Боро-
Холл, я обнаружила способ улучшить хотя бы один аспект своей несчастной
жизни. Перелистывая издания у газетного киоска, я наткнулась на журнал
За
кулисами
. Взяв его, я заглянула в раздел кастинга, и сразу же мне на глаза
попалось объявление:
Требуется актриса на главную роль в
спектакле Лолита
. Музыкальная рок-версия по мотивам
классического романа Набокова, постановка Театра на Двадцать четвертой
улице. Требования: пятнадцать — двадцать пять лет, одновременно невинная и
испорченная, чистая, но вульгарная. Желательно умение петь, однако душа
важнее техники. Я понадеялась, что это было сказано всерьез, поскольку не
сильна в пении, хотя и умею делать многое другое.
Едва добравшись до работы, я позвонила по указанному номеру. Ответил мужчина
средних лет. Голос у него был вкрадчивый, как в ненавязчивой рекламе
роскошных автомобилей.
— Я звоню по поводу прослушивания, — сказала я. — Меня зовут
Ариэль Стейнер.
— Очень приятно, Гордон Грей, режиссер. Подготовьте песню, рок или
джаз, и приходите в субботу в четыре часа.
В тот же вечер за ужином я сообщила родным новость. Папа поднял брови при
слове
Лолита
, но выдавил из себя улыбку и произнес:
— Постарайся их всех там сразить!
После ужина я заперлась в ванной и под аккомпанемент текущей из крана воды
до тех пор репетировала перед зеркалом песню Гершвина
Я от тебя без ума
,
пока душа не возобладала над разумом. Закончив, я пошла к себе в комнату и,
открыв шкаф, принялась искать наряд для прослушивания. Я выбрала доходящую
до талии кофточку в горошек из уважения к первоисточнику, потому что нечто
похожее было надето на Лолите, когда Гумберт впервые ее увидел. Но потом,
взглянув на свой живот, передумала.
Чтобы попасть в театр, пришлось спуститься вниз на четыре лестничных марша.
Театр находился рядом с клубом карате, в подвале старой церкви. В темной
приемной пахло сигаретным дымом. На полу были разбросаны потрепанные номера
журнала
За кулисами
, и собственно театр был отгорожен от приемной ветхой
черной занавеской. В комнате у одной стены сидела белокурая двенадцатилетняя
девочка с матерью, а у другой — брюнетка лет тридцати. Девочка была очень
хорошенькая, но сразу становилось ясно, что у нее нет ничего общего с
нимфеткой. У меня возникли сомнения по поводу брюнетки — то ли она пришла
прослушиваться на роль миссис Гейз, то ли серьезно заблуждается в отношении
собственного возраста.
Через несколько минут из-за занавески появился низенький толстый мужчина с
белой бородой. По голосу я узнала в нем Гордона. Он с улыбкой обратился к
девочке:
— Ну что, Бетси, пойдем, попробуем?
Мамаша ободряюще улыбнулась, девочка вошла в помещение театра, и занавеска
задернулась. Я услыхала, как она говорит, что надеется попасть во
внебродвейскую постановку.
Интересно, неужели она такая бестолковая?
—
подумала я. Этот спектакль собираются ставить очень далеко от Бродвея —
дальше некуда. Степень удаленности от Бродвея определяется числом ступеней,
по которым надо спуститься, чтобы попасть в этот театр.
На мгновение воцарилась тишина, а потом Бетси разразилась громким хриплым
пением. Это была песня
С рукой в кармане
Эланиса Морисетта. Я с
любопытством взглянула на мать Бетси. Она сияла от гордости. Мне стало жаль
эту мамашу. Неужели она не понимает, что ее чадо ни за что не получит роль,
исполняя на прослушивании этот самый отупляющий в истории поп-музыки гимн?
Секунд примерно через пятнадцать я услыхала, как Гордон говорит:
— Большое спасибо, Бетси. На сегодня достаточно.
Бетси вышла из комнаты с отсутствующим, оцепеневшим видом, и они с матерью
удалились.
Брюнетку вызвали следующей. Она запела
Я сама
из
Отверженных
дрожащим
фальцетом и была остановлена уже через десять секунд. Занавеска отодвинулась
в сторону, брюнетка в раздражении удалилась, и появился Гордон.
— Ты, должно быть, Ариэль? — сказал он. — А я Гордон
Грей. — Он протянул мне руку. — Хорошая хватка.
— Спасибо, — ответила я. — Я всегда придавала большое
значение рукопожатию.
Театр оказался крошечным и к тому же темным, и мне понадобилось некоторое
время, чтобы привыкнуть к освещению. Он больше смахивал на бомбоубежище, чем
на театр. С трех сторон размещались места для зрителей, а сценой служила
пустая квадратная площадка на крашеном бетонном полу.
В первом ряду, посередине, сидел жилистый мужчина лет пятидесяти с
небольшим, в очках и с бородой.
— Это Джин, — сказал Гордон. — Он будет играть Гумберта, и он
же помогает мне с подбором актеров. Ты принесла резюме?
Я отдала Гордону бумаги и села рядом с Джином. Они ненадолго задержались на
резюме, кивая в знак одобрения, поскольку у меня был неплохой послужной
список; потом Гордон поднял глаза и произнес:
— Скажешь, когда будешь готова.
Я выбрала место в центре сцены и сделала глубокий вдох, стараясь не думать о
Фей, своем весе и полном отсутствии вокальной подготовки. Я была молода,
сексуально привлекательна и намеревалась сразить этих козлов наповал. Я
запела:
Я знаю, многим из парней — десяток их иль сотня, что
верней — хотелось бы меня обнять. Но всех настойчивей ты был, мою
застенчивость сломил, и я сдалась без боя, покорена тобою...
Они заулыбались с явным одобрением, но я понимала, что должна сделать нечто
большее. При следующих словах песни я подошла к Гордону, уселась к нему на
колени и, обвив его шею руками, куснула за ухо. Он густо покраснел и заерзал
подо мной, что было очень хорошим знаком. Это значило, что я на него
действую, а если хочешь получить роль, надо произвести сильное впечатление.
Я докажу ему, что могу сыграть эту роль, если мой танец на его коленях
подействует. На последней строчке я, проделав на ходу несколько замысловатых
танцевальных па, медленно вернулась на сцену, пару раз крутанулась на месте,
поклонилась и закончила выступление на коленях, держа большой палец во рту.
Гордон взволнованно зашептался о чем-то с Джином, и я уверилась в том, что
мои шансы велики. Потом они вновь заглянули в мое резюме, и Гордон сказал:
— Не хочешь ли попробовать сымпровизировать?
Я, разумеется, согласилась. Импровизация всегда была одной из моих сильных
сторон. Гордон поставил на сцену два стула и объявил:
— Эпизод следующий: ты только что закончила свою работу няни с детьми
Джина, и сейчас он отвозит тебя на машине домой.
— Не припомню такой сцены в книге, — сказала я.
— О, это не из книги, — отозвался Гордон. — Предполагается,
что наш спектакль будет весьма свободным по форме. Мы задумали его скорее
как импровизацию на тему педофилии, чем как литературную интерпретацию
Набокова.
Это было круто. Импровизировать я могла. Мы с Джином заняли свои места. Он
изобразил жестами рулевое колесо и произнес:
— Ну что, хорошо себя вели сегодня мои дети?
— О да, мистер Джонс, — ответила я. — Очень хорошо. Но боюсь,
я сама вовсе не такая уж хорошая девочка. — Я придвинула свой стул
поближе и положила ладонь ему на бедро.
Вскоре я уже рассказывала ему, как ненавижу делать минет своим ровесникам и
до чего обидно, что ни один из них не знает, как довести меня до оргазма.
Чем сексуальнее я становилась, тем в большее возбуждение приводила Джина. Не
могу сказать, что здесь было правдой, а что — игрой. Наконец я сказала:
— Вот мы и приехали, мистер Джонс. — Наклонилась и поцеловала его
на прощание в губы. Дыхание у него было вонючим, а в углах рта запеклась
корка, но я притворилась, что тащусь от него. Потом я отодвинулась в
сторону, встала, изобразила, что захлопываю дверцу машины, и, повернувшись к
Гордону, торжествующе улыбнулась.
— Мне бы хотелось, чтобы ты сыграла в спектакле, — сказал он.
Я почувствовала себя так, словно выиграла олимпийское золото. Я ведь не умею
петь, а меня ангажировали на заглавную роль в рок-мюзикле. Ясное дело, во
мне есть изюминка. Но тут я вспомнила, какие жалкие у меня были соперницы, и
золото потускнело, став бронзой.
— Репетиции тоже будут весьма необычными, — сказал Гордон. —
Каждый из актеров получит шанс привнести свой материал, относящийся к теме
Лолиты. Он может быть в любом виде — песня, рассказ, скетч, — что тебе
больше нравится. Мы собираемся изучить явление педофилии в нашей культуре со
всех сторон, и взгляд Лолиты — одна из основных точек зрения. Я особенно
заинтересован в том, чтобы актеры обогатили этот проект своим личным опытом.
Так что, если у тебя есть, что предложить, приноси в понедельник на
репетицию.
Когда я вернулась домой с прослушивания, в квартире никого не оказалось.
Родители уехали в наш загородный дом в Беркшире, а Зак ушел к друзьям. Я
вошла в свою комнату, села перед компьютером и постаралась вспомнить эпизоды
своей юности, относящиеся к теме Лолиты. Очень скоро мои пальцы уже сами
летали по клавишам.
— Начнем с тебя, Ариэль, — сказал Гордон.
Это была первая репетиция спектакля. Исполнители уселись на сцене в кружок:
Джин, Гордон, Тед — парень, играющий Куильти, Френ — женщина, играющая
миссис Гейз, и
Продвинутые
— девичий оркестр для музыкального
сопровождения спектакля, и я. Джеймс, ассистент режиссера, по словам
Гордона, опаздывал.
Меня бросало то в жар, то в холод, но я попыталась взять себя в руки.
— М-м, у меня есть два рассказа, — начала я. — Первый
называется
Ваня в моей вагине
. Это про одного сорокалетнего драматурга,
который в прошлом году засовывал мне кой-куда палец, когда мы с ним смотрели
кинофильм
Ваня с Сорок второй улицы
. Второй рассказ я назвала
Как сделать
все возможное для съемок фильма
. Он про тридцатишестилетнего женатого
актера, которого я, шестнадцатилетняя девчонка, подцепила на съемочной
площадке Нью-Йоркского университета. С чего начать?
Воцарилось молчание. Мужики уставились на меня с полуоткрытыми ртами,
девчонки из
Продвинутых
выпучили глаза. Наконец Гордон откашлялся и
произнес:
— Полагаю, с
Вани в моей вагине
!
Я достала рассказ.
—
Мы встретились с Роберто Поцци, когда мне было пятнадцать, а ему
тридцать пять. Мы занимались в одном театральном кружке, и на еженедельной
сходке он всякий раз пялился на мою грудь, говоря, что я становлюсь женщиной
буквально у него на глазах. Однажды вечером Роберто позвонил мне и сказал,
что недавно закончил пьесу о мужчине, который занимается анальным сексом с
умственно отсталой девочкой-калекой, повстречавшейся ему в Центральном
парке, а затем убивает ее. Он рассказал, что сочинял роль девочки, думая обо
мне, и поинтересовался, не хочу ли я прийти к нему домой и прочитать пьесу
вместе с ним. Я ответила, что не знаю, повесила трубку и, войдя в гостиную,
спросила у родителей, что значит анальный секс. Они обошли мой вопрос
молчанием.
Так или иначе, чтение не состоялось, потому что Роберто пригласили в
телевизионное шоу в Лос-Анджелесе и ему пришлось переехать, так что
следующие четыре года мы не общались. Но когда я училась на предпоследнем
курсе колледжа, он позвонил мне в общежитие, узнав номер у родителей.
Роберто начал с безобидных вопросов вроде: Как тебе нравится колледж?
Но
очень скоро он стал выпытывать у меня интимные подробности, например,
большие ли у меня соски, трясется ли мой зад при ходьбе, густые ли у меня
волосы на лобке и какого размера я ношу лифчик — чашечка и объем груди
.
Джин закашлялся. Гордон заерзал на стуле.
—
Мне нравились эти вопросы. Роберто был извращенцем, но в тысячу раз
сексуальнее всех этих тупых парней из колледжа, с которыми я встречалась. Он
сказал, что приедет в Нью-Йорк перед Рождеством и останется на несколько
недель, чтобы повидаться с друзьями, и мы договорились встретиться в кафе на
Макдугал-стрит. Я с удовольствием отметила, что с годами он стал еще лучше:
густые волосы, темно-золотистый загар, длинное серое шерстяное пальто и
темные опрятные джинсы. При встрече Роберто поцеловал меня в губы. Мы сидели
в кафе, предаваясь воспоминаниям, а потом он предложил пойти посмотреть
фильм Ваня с Сорок второй улицы
.
В середине фильма он начал покусывать мне ухо и губы.
Целуй меня, Ариэль, целуй, — шептал он. — Хочу, чтобы ты меня
поцеловала. Повернись ко мне и поцелуй меня, детка. Давай же, поцелуй меня
.
Я так и сделала, но Роберто был любитель кусаться, а к таким парням я быстро
теряю интерес. Я настойчиво сжимала губы, давая ему понять, что люблю нежные
сладкие поцелуи, а вовсе не грубые и настойчивые, но он не переставал
вгрызаться в кончик моего языка
.
Как раз на слове
язык
я заметила, что кто-то отдернул занавеску и входит в
театр, и, едва увидев этого человека, почувствовала, что меня словно током
шарахнуло от макушки до самой печенки. Мужчина слегка за тридцать, среднего
роста, в кожаном удлиненном пиджаке; спутанные светлые волосы и очки в стиле
Бадци Холли. Эти очки и важная поступь не оставляли сомнений в том, что он
считает себя этаким умником, на голову выше прочих. Но именно такие вот
парни — самоуверенные и наглые — любят прикидываться простачками, тем самым
как бы говоря: я такой крутой, что могу позволить себе одеваться как мужлан,
а женщины все равно сочтут меня привлекательным. Меня, правда, эта показуха
не смутила. Ну ни капельки. Я всегда легко поддаюсь парням, считающим себя
крутыми, потому что я — как раз та женщина, которая докажет им, что на самом
деле они жалкие козлы.
Этот тип уселся в первом ряду, и мне понадобилось некоторое время, чтобы
собраться с мыслями и продолжить чтение.
—
Потом Роберто просунул руку мне под юбку и стал теребить мои
трусики. Когда его пальцы проскользнули в мои трусы, один он засунул в меня.
Я закрыла глаза, а когда открыла их, увидела на экране Уоллеса Шоуна,
шепеляво талдычащего заунывный монолог. Интересно, подумала я тогда, есть ли
у Уоллеса Шоуна еще хоть один зритель с пальцем в
вагине?
.
Я взглянула на Бадди Холли. Он улыбался.
—
Когда кино закончилось, мы пошли по улице, взявшись за руки. Мы
дошли по Шестой авеню, до магазина деликатесов Балдуччи, и Роберто купил мне
заливных бобов и сыра. Мне нравилось, что он покупает мне всякую всячину. И
не имело значения, что он скоро уедет, что он такой кусачий и что вообще он
весьма ненадежный партнер на длинной дистанции. Так приятно было идти по
улице, повиснув на руке у мужчины, понимающего толк в элегантных шерстяных
пальто, у мужчины с хорошими зубами, чистой кожей и густыми волосами. От
моего спутника пахло дорогой туалетной водой, он называл меня деткой и
энергично вышагивал рядом, держа за руку. Моя жизнь напоминала рекламу духов
Чарли
. Духов, как известно, с весьма прихотливым ароматом
.
Я подняла глаза.
— Это все.
Воцарилась тишина. Одна из
Продвинутых
, в упор посмотрев на меня, закурила
сигарету. Джин и Гордон смущенно ухмылялись, а Бадди Холли закинул ногу на
ногу.
— Отлично, Ариэль, просто отлично, — одобрил Гордон. —
Рассказ получился удачный. Действительно удачный.
— Согласен, — сказал Джин. — Живой, убедительный материал. Ты
пишешь так жестко, четко и сжато. Слушай, Гордон, пусть прочтет второй
рассказ. Ты не против?
— Нет, конечно, — откликнулся Гордон. — Кстати, познакомьтесь
— это Джеймс Делани, помощник режиссера. Ариэль только что закончила чтение
весьма пикантной истории об общении с мужчиной старше себя, Джеймс.
— Жаль, я опоздал, — ответил Джеймс.
— Ты уже оформила авторское право на свои рассказы? — спросил
Джеймс, пока я укладывала листки в сумку. Репетиция закончилась, и все ушли
из театра, кроме нас двоих.
— Нет, я написала их всего несколько дней тому назад, для спектакля. А
что?
— Тебе оно может понадобиться, если надумаешь послать рассказы в
издательство. В наше время воровство в литературных журналах очень
распространено. Бывает, что предложишь куда-нибудь свой материал,
замредактора его отвергнет, а через несколько месяцев рассказ всплывет уже
под его именем в другой публикации. Такое случается сплошь и рядом.
— Бог ты мой! — простодушно посетовала я. — Понятия не имела
о подобных вещах. У тебя, случаем, нет номера Бюро регистрации авторских
прав?
— Вообще-то, есть. Не при себе, а дома.
— Может... дашь мне свой телефон? Я позвоню тебе и узнаю номер Бюро.
Когда Джеймс потянулся за гелевой капиллярной ручкой, торчавшей из
нагрудного кармана его рубашки, моя сексуальная неудовлетворенность приняла
форму кулака, жахнувшего меня по голове и на время лишившего рассудка. Я
быстро схватила ручку, прижавшись на мгновение пальцами к его груди. И
мельком взглянула на него, чтобы проверить реакцию. Вид у Джеймса был
наполовину заинтригованный, а наполовину испуганный. Возможно, написав эти
рассказы, я поступила гораздо более мудро, чем могла себе представить.
В ту ночь, накрывшись одеялом, я вообразила себе, что мое влагалище —
уплотнитель мусора из
Звездных войн
, а Джеймс — крошечный Хэн Соло,
застрявший внутри меня. Чем сильнее я возбуждалась, тем быстрее смыкались
мои стенки и тем упорнее он боролся, чтобы выбраться. Через несколько минут
ему попался какой-то кол, и он отчаянно пытался взломать меня с его помощью,
но все тщетно. Каждое движение Джеймса лишь усиливало мое возбуждение и еще
больше сдавливало его самого. Я намеревалась удушить этого крошку-любовника
грубой силой Чубакки. Когда я наконец почувствовала приближение оргазма, то
представила себе, как с силой выталкиваю из себя наружу его миниатюрную
тушку. Едва приземлившись, он стал вырастать до человеческих размеров — одет
мой любовник был по-прежнему как Хэн Соло, правда, в очках от Бадци Холли.
Он взобрался на меня и стал не спеша, умело трахать, а потом со вздохом
рухнул на меня и нашептывал мне на ухо одну из песен Бадди, пока я не
уснула.
Все следующее утро на работе я не переставала думать о Джеймсе. У меня из
головы не выходило то, как он вошел в театр, и каждый раз, представляя себе
это, я потела и внутри у меня все набухало. Если всякий раз при мысли о
парне с тобой происходит подобное, то обязательно надо позвонить ему. Короче
говоря, я оставила ему на автоответчике сообщение о том, что хочу узнать
номер Бюро регистрации авторских прав. Немного погодя Джеймс перезвонил мне.
— Доброе утро, это офис Эшли Гинсбург! Ариэль Стейнер слушает. Чем могу
вам помочь?
— М-м, — промычал Джеймс. — По телефону у тебя такой
сексуальный голос.
Комплимент мне понравился. Голос всегда был предметом моей гордости.
Единственное, что нравилось мне в новой работе — это отвечать на телефонные
звонки, поскольку позволяло устраивать маленькое шоу для каждого абонента. Я
всякий раз старалась говорить приятным, доброжелательным и безупречно
модулированным голосом.
— Рада, что ты так считаешь, — сказала я. — Я много над этим
работаю. Полагаю, хорошие манеры в телефонном разговоре очень важны, чтобы
клиент проникся доверием к фирме. Ты звонишь, чтобы сообщить мне номер Бюро
регистрации?
— Да. Но у меня есть также... другое предложение. Не хочешь ли выпить
со мной завтра, после репетиции?
Я написала
ДА!!!
огромными буквами на своем рабочем
журнале.
— Звучит довольно заманчиво, — сказала я.
— Отлично. Давай сходим в бар
На углу
. Это на перекрестке Четвертой
Западной и Одиннадцатой Западной. Скажем, часиков в десять. И захвати,
пожалуйста, свои рассказы.
— Зачем?
— Понимаешь, когда я наблюдал за тобой вчера во время чтения, то понял,
что в тебе есть нечто... нечто весьма притягательное. Если ты исполнишь эти
рассказы на сцене перед мужской аудиторией, то уверен: ты просто
наэлектризуешь их. Мне бы так хотелось... представлять тебя зрителям.
Участвовать в процессе одурманивания мужчин. Помогать, одним словом. —
Он умолк. Мне слышно было лишь его тяжелое дыхание. Интересно было бы
узнать: держит ли он в руках кое-что?
— Ну а как же женщины? Их будут пускать в театр?
— Будут. Женщины воспылают ревностью, увидев реакцию мужчин на тебя. И
в ночь после выступления они придут к своим мужчинам — более требовательные,
чем обычно, — и мужчины станут заниматься с ними любовью, думая о тебе.
Секс окажется настолько хорошим, что женщины будут тебе благодарны. Из тебя
просто прет эта невероятная эротическая энергия, которую надо бы
демонстрировать на сцене, чтобы все видели. В тебе таятся мощные, пылкие,
подлинные чувства.
Взгляды Джеймса отличались некоторой эксцентричностью, но он считал меня
сексуальной, и это мне льстило. Кроме того, возможно, в его идее
действительно что-то было — шоу одной-единственной женщины. Мы могли бы
вместе объездить земной шар, ошеломляя толпы зрителей от Хьюстона до
Гамбурга. Критики наградили бы меня титулом Еврейской Мадонны, назвали бы
меня Робин Берд мыслящих девиц, точной копией Холли Хью. Через несколько
месяцев путешествий Джеймс влюбился бы в меня в силу моей незаурядности и
сделал мне предложение. Я бы настояла, чтобы он принял иудаизм, и мы бы
поженились в синагоге Эману-Эль, окруженные тысячными толпами зевак, и
незамедлительно произвели на свет целый выводок слегка неуравновешенных
детей.
Я бы покончила с непристойными байками и начала играть в спектаклях о
радостях материнства, что произвело бы на зрителей еще большее воздействие,
чем раньше. Каждый, увидевший меня на сцене, немедленно захотел бы стать
родителем, и в результате произошел бы демографический взрыв, войдя в
историю под названием
эффекта Стейнер
.
— Значит, договорились? — послышался голос Джеймса.
— Да, конечно, — сказала я.
— Буду с нетерпением ждать. Думаю, для нас обоих завтрашний вечер
окажется весьма увлекательным.
— Надеюсь, что да.
В тот вечер на репетиции Джин сыграл композицию, сочиненную им для валторны
и названную
Прелестная Лолита
, а Джеймс прочитал длинное бессвязное
стихотворение об охотнике на оленя. Оно было скучным и претенциозным, и я
усомнилась в художественном вкусе чтеца, но вожделение мое не ослабло. По
окончании репетиции я небрежно помахала ему рукой, чтобы никто не заподозрил
о назревающих между нами отношениях.
На следующий день после работы я отправилась в Гринвич-Виллидж, чтобы не
спеша прошвырнуться по обувным магазинам. Проходя мимо магазинчика для
трансвеститов Патриции Филд, что на Восьмой улице, я заметила посреди
в
...Закладка в соц.сетях
