Жанр: Любовные романы
Беги, хватай, целуй
...вник
выскочил из постели и давай вышагивать взад-вперед по комнате. Он все
повторял, что не верит своим ушам — настолько все это странно, — и
спрашивал, не извращенка ли я. Сам, поди, тайный педик, вот и переполошился.
— Надеюсь, ты ему это не сказала?
— Нет. Только подумала. Я просто смотрела, как он ходит кругами. Мне
очень хотелось спросить:
Не пойти ли нам в постель и там все обсудить или
тебе нравится быть злобным придурком?
— Я бы обязательно спросила, а ты?
— Нет. Я ничего не сказала, встала, оделась и отправилась на квартиру
одного своего бывшего приятеля. У нас с ним произошел очень болезненный
разрыв.
— И давно вы расстались?
— Шесть лет тому назад. Наш роман завязался в старших классах школы,
еще в Парамусе, откуда я родом. Потом он поступил в Нью-Йоркский
университет, но мы продолжали изредка встречаться, пока я училась в
колледже. Сейчас пытаемся перестать трахаться, но это нелегко. Ты ведь сама
знаешь, эти узы привязывают тебя к человеку.
— Угу, — согласилась я. — Мы с моим дружком из Брауна,
Уиллом, продолжали заниматься сексом еще целых четыре месяца после того, как
он меня бросил.
— А почему он тебя бросил?
— Я обманывала его с Бо Родригесом, президентом ассоциации
Студенты
против классового угнетения
.
— И твой дружок вас застукал?
— Нет. Я познакомилась с Бо на вечеринке первокурсников осенью, сразу
после того, как мы с Уиллом начали встречаться, но я ничего не говорила ему
до конца семестра. Меня терзало чувство вины, и однажды утром, лежа с Уиллом
в постели, я во всем призналась. Он столкнул меня на пол, заявив, что
никогда не сможет больше мне доверять, но все же не порвал со мной. Мы
встречались еще целый год, но в наших отношениях преобладали взаимные
оскорбления; мы только и делали, что дрались и трахались. В конце концов, он
все же бросил меня в январе, на втором курсе, но мы время от времени спали с
ним вплоть до самого мая.
— Парни так странно реагируют, когда их подружки спят с другими.
— Я не спала с Бо. Он только залезал мне под кофточку.
— Вот смехота! Выходит, твой бойфренд взбесился из-за петтинга?
— Его отец бросил мать ради другой женщины, так что его представления о
верности несколько старомодны.
Сара понимающе кивнула. Я выбалтывала все подряд, но ее это не смущало.
Понятно было, что я никогда не смогу перещеголять ее по части всевозможных
странностей и отклонений. До конца обеденного перерыва она успела поведать
мне, что в отдельные моменты своей жизни была близка к самоубийству;
страдала булимией; сидела на сильнодействующих антидепрессантах; была
президентом молодежной храмовой группы; залетала; принимала наркотики, в том
числе кокаин; в качестве винтика системы становилась членом всевозможных
национальных и профессиональных ассоциаций, какие только можно придумать,
включая Общество анонимных алкоголиков и
Фи-бета-каппа
— привилегированную
организацию студентов и выпускников колледжей. В свете ее прошлого я
посчитала, что не слишком огорошу Сару, рассказав о Джеймсе.
— Похоже, он порядочный прохвост, — заметила она. — И к тому
же провокатор.
— В каком смысле?
— Он из тех, кто, зайдя в бар и увидев там двух ссорящихся парней,
подает одному из них пушку, а сам уходит.
— А я — тот парень, которому он вручает пушку, или тот, которого сейчас
пристрелят?
— Это всего лишь метафора. Я имею в виду, что ему нравится нажимать на
кнопки. Если ты согласна, чтобы кто-то тобой манипулировал, тогда валяй! Но
если тебе нужен друг, то лучше поищи парня, не имеющего серьезных возражений
против твоего присутствия в его постели.
Джеймс действительно оказался прохвостом. В тот вечер на репетиции он не
сказал мне ни слова и каждый раз, поймав мой взгляд, отворачивался. Сначала
я подумала было, что, узнав о его слабости, я имею шанс больше ему
понравиться — а вовсе не наоборот. Выходило как-то глупо. Я не понимала,
каким образом начавшаяся интрижка могла так быстро перерасти у него в
отвращение.
Когда Джеймс направился к выходу, я подбежала к нему со словами:
— Постой, давай поговорим.
— Нет, — отрезал он и выскочил вон.
Я позвонила ему из дома, но не застала и оставила сообщение на
автоответчике. Джеймс так и не перезвонил мне.
За следующие несколько недель я послала ему еще с полдюжины сообщений, но он
не ответил ни на одно. Обычно на репетициях Джеймс держался нормально, но
никогда не заговаривал со мной во время перерывов. Я старалась забыть о нем
и с головой погружалась в роль. Иногда это помогало. Бывало, я репетировала
с Джином сцену и так увлекалась, что забывала о присутствии Джеймса. Но
случалось и так, что, поймав взгляд Джеймса из зрительного зала, я
сбивалась, и тогда приходилось заглядывать в текст.
Однажды, примерно за неделю до премьеры спектакля, около часа ночи зазвонил
телефон. Родители и Зак уже спали, да я и сама уже начала отключаться. Я
бросилась в гостиную и сняла трубку.
Это оказался Джеймс.
— Послушай, — сказал он, — кто-то звонит мне в районе часа
последние две ночи, а потом вешает трубку. Это не ты?
Не знаю, что взбесило меня больше — то, что у него хватило наглости
позвонить среди ночи и спросить, или же то, что он и понятия не имеет о
собственной наглости. Я понимала, что, возненавидев Джеймса, не прибавлю
себе душевного спокойствия — как, впрочем, и продолжая сохнуть по
нему, — но, похоже, все же сделала шаг в нужном направлении.
— Не хочется разочаровывать тебя, Джеймс, — произнесла я со всем
высокомерием, на какое только оказалась способна, — но это не я.
И быстренько повесила трубку, пока он не успел ничего ответить.
Вопреки неудаче с Джеймсом, рок-спектакль
Лолита
имел потрясающий успех.
Первые две недели августа у нас почти на каждый вечер был аншлаг. Я
танцевала и играла на кларнете. Сцена в машине с Джином стала гвоздем
спектакля, а в окончательный вариант сценария вошла большая часть диалога из
Вани в моей вагине
. Мы встречали зрителей у дверей и потчевали бесплатным
пивом и вином, умышленно начиная спектакли на полчаса позже, чтобы люди
успели настроиться на нужный лад.
Джин придумал, чтобы я время от времени спускалась в зрительный зал
пообщаться со зрителями. Это была моя любимая часть представления. Я могла
усесться на колени какому-нибудь горячему пареньку, обнять его руками за шею
и нашептывать ему на ухо:
Ты мне так нравишься...
— пока его девушка не
начинала бросать на меня косые взгляды, после чего я обычно шла к следующему
парню.
Из-за этого сидения на чужих коленях и из-за рассказа про
Ваню
я
усомнилась, стоит ли мне приглашать родителей. За день до премьеры я усадила
их за стол и сказала:
Некоторые места в спектакле могут смутить вас. Если
не захотите прийти, я не обижусь
. Вот они и не пришли. А я все-таки
обиделась, но не подала виду, поскольку не знала, как им объяснить, что,
несмотря на мое заявление, они все-таки обязательно должны были прийти.
Сара посмотрела спектакль три раза. Она сказала, что моя игра посрамила
крошку, сыгравшую главную роль в фильме Кубрика. Признаюсь, я не решилась
пригласить Фей. Ей шестьдесят лет, да и продвинутой ее не назовешь. Если бы
она посмотрела спектакль, то посчитала бы меня дешевкой, а вовсе не
талантливой актрисой.
Однажды вечером, когда я возвращалась домой из театра, кто-то дотронулся до
моего плеча. Обернувшись, я увидела долговязого парня с курчавыми
каштановыми волосами. Незнакомец сказал:
— Я просто хотел сказать, до чего же ты потрясная!
Так-так
, — подумала я.
— Большое спасибо. Мне очень лестно.
У моего поклонника был слегка курносый нос, и на кончике одного волоска
сиротливо висел кусочек засохшей белой сопли. Но это не вызвало у меня
отвращения. Напротив, я была очарована. Красивый парень, но с присущими
человеку слабостями.
— В программке сказано, что часть сценария спектакля создана
тобой, — сказал он. — Какая именно?
— Сцена в машине и история о
Ване с Сорок второй улицы
, которую я
рассказываю.
— Я так и подумал, что это написала ты. Это мое самое любимое место в
пьесе.
— Спасибо, — повторила я.
Он улыбнулся мне, а я не знала, что сказать еще. Ведь если я попытаюсь
завязать знакомство со случайным зрителем, он посчитает меня доведенной до
полного отчаяния девицей. Не успела я это подумать, как ко мне подошел с
поздравлениями кто-то еще. Я на мгновение отвернулась, а когда посмотрела в
его сторону опять, парня уже не было.
Как только мы отыграли спектакль, я начала подыскивать себе квартиру. Я
накопила больше двух тысяч долларов. Пора было подумать об отдельном жилье.
Я хотела жить в Бруклине — не только потому, что он дешевле Манхэттена, но и
потому, что я всегда гордилась своими туннельно-мостовыми корнями.
Неправильно думать, что Бруклин-Хайтс представляет собой находящиеся по
соседству с центром трущобы; напротив, это самый элитный микрорайон,
населенный
стопроцентными американцами
, — не то что Верхний Ист-Сайд.
Не стоило порывать с уютными улочками, на одной из которых я родилась, и
стремиться сменить их на фешенебельный район. Я все-таки выходец из среднего
класса, и мне присуши устремления рабочего люда.
Однажды после обеденного перерыва, когда Крыса была на совещании, я вошла в
раздел частных объявлений сайта
Виллидж Войс
(именно таким образом нашла
себе квартиру Сара) и как раз просматривала
Однокомнатные квартиры в
Бруклине
. В пятом по счету объявлении я прочла:
Кэррол Гарденс — большая
квартира-студия на тихой зеленой улице, в пяти кварталах от станции метро
Сани
(линия Ф
); большой встроенный шкаф, паркетный пол; 750 долларов в
месяц. Спросить Эла Казанову
.
Я восприняла эту фамилию как знак свыше. Может, этот парень принесет мне
удачу в любовных делах? Я договорилась посмотреть квартиру после работы и
предложила Саре пойти вместе со мной.
Выйдя из метро и осмотревшись, я сразу же влюбилась в район. Тихие,
утопающие в зелени широкие улицы, и в каждом выходящем на улицу дворике —
статуя Девы Марии. На крылечках сидели на ступеньках пожилые женщины и
рассматривали прохожих; мужчины в нижних рубахах высовывались из окон
последнего этажа; дети играли в хоккей; а мамы-яппи катили младенцев в
открытых колясках.
Дом из бурого песчаника стоял на углу Клинтон и Лежер-стрит, всего в
нескольких кварталах от автострады Бруклин-Куинз. Мы позвонили, нам открыл
здоровенный мужчина лет сорока с лишним.
— Это я вам звонила, — сказала я. — Меня зовут Ариэль.
— Очень приятно, — Эл. — Он свысока взглянул на Сару. — Вы
ничего не говорили насчет соседки. Так не пойдет. Квартира слишком мала для
двоих.
— Это просто моя подружка, — пояснила я. — Квартира нужна
только мне.
— Ну-ну, — произнес он, по-прежнему недоверчиво глядя на Сару и
проводя нас внутрь.
В прихожей пахло плесенью и кошками. Справа от входной двери виднелась
батарея отопления, и на ней примостилась статуэтка юноши с золотистыми
волосами и четками вокруг шеи.
— Кто это такой? — поинтересовалась я.
— Святой Кристофер, — прозвучало в ответ.
Я решила, что, пожалуй, не буду ставить на дверной косяк шкатулку со
свистком, на котором написано какое-нибудь изречение на иврите.
— Я живу ниже этажом вместе с братом Карлом, — сказал хозяин,
поднимаясь по лестнице. — Нам не нужны шум и всякие глупости. Карл
много работает и дома нуждается в покое.
— Чем он занимается? — спросила Сара.
— Он директор похоронного бюро.
— А вы где работаете? — поинтересовалась я.
— О, я не могу работать, — сумрачно произнес Эл.
— А почему?
— У меня повреждена нога. Я ее сломал на стройке восемь лет тому назад,
и с тех пор она страшно болит. Но я предъявил иск городу, и, похоже, скоро
все должно устроиться.
— И давно вы предъявили иск? — спросила Сара.
— Сразу после несчастного случая. Еще в восемьдесят восьмом.
Когда мы поднялись на верхнюю лестничную площадку, я заметила в стене нишу
глубиной около трех футов.
— Здесь что, была статуя? — спросила я у Эла.
— Нет, — ответил он. — В каждой квартире в Кэррол Гарденс
есть такая ниша. Это для того, чтобы, когда вы умрете, ваш гроб пролез.
Предполагалось, что тот, кто вселится в дом этого округа, проживет здесь всю
свою жизнь.
Идея мне понравилась — вот только мне не особенно хотелось, чтобы мой гроб
выносил Эл.
Он открыл дверь квартиры, и я вошла, затаив дыхание. Квартирка была уютной и
светлой. Справа находились два окна, выходящие во внутренний двор, с видом
на автостраду Бруклин-Куинз. Слева размещались кухня-столовая, огромный
стенной шкаф и крошечная ванная комната с раковиной из огнеупорной
пластмассы, большой голубой ванной и унитазом. Пока я проверяла краны, вошла
Сара.
— Ну, как тебе? — шепотом спросила я.
— Думаю, предложение очень выгодное, — сказала подруга.
Я подошла к Элу и заявила:
— Я согласна.
Ко времени переезда я похудела до ста двадцати девяти фунтов. Не Карен
Карпентер, конечно, но достаточно худощавая, чтобы предстать перед Фей в
качестве кандидатки на амплуа инженю. Короче говоря, как-то раз, во время
обеденного перерыва, я переоделась в коричневую мини-юбку, облегающую черную
футболку, высокие красные ботинки, как у танцовщиц в ночных клубах, и
поехала на автобусе в ее офис. Когда я сняла куртку, Фей сказала, что я
преобразилась до неузнаваемости и что она начнет немедленно предлагать меня
на безликие стандартные роли сексуальных девчонок.
Через два дня она действительно отправила меня на пробы для новой
телевизионной комедии на Эн-Би-Си. Режиссером был Фил Натансон, создатель
нашумевшей в 80-е годы комедии о рассерженных почтовых служащих —
Вернуть
отправителю
. Новый фильм назывался
Папаша демократов раскололся
. В нем
рассказывалось о вдове рабочего Джине, в возрасте сорока пяти лет
поступившей в один из элитных университетов Новой Англии (снова в школу!) и
вступившей в серьезный конфликт с правящим классом на культурной почве. Мне
досталась роль Бриджет — неизменный персонаж сериалов — обеспеченная
продувная студентка из одной группы с Джиной, чей циничный и снобистский
взгляд на вещи резко контрастирует с доморощенной мудростью Джины.
— Им нужна молодая Дороти Паркер, Френ Лейбовиц поколения Икс, —
сказала мне Фей по телефону. — Язвительная и забавная, искушенная в
жизни.
— Отпад! — сказала я.
— Подкрасься немного, когда пойдешь. Станешь еще привлекательней.
После работы я просмотрела текст роли. В моей сцене Бриджет приходит в
пустую аудиторию, видит сидящую в первом ряду Джину и спрашивает:
Вы —
уборщица?
А Джина в ответ объясняет, что она студентка, и пускается в
пространные разглагольствования о классовом сознании, которые звучат весьма
комично. В конце сцены обе они близки к тому, чтобы сделаться хорошими
друзьями. Это было примитивно и никуда не годилось, но некоторые реплики
звучали остро, и я чувствовала, что смогу ухватить их.
Пробы на роль были назначены в субботу, во второй половине дня. Все утро я
просматривала сценарий, а потом гладко зачесала волосы и заколола их сзади в
пучок, хорошенько наштукатурилась и нацепила черный топик в рубчик на молнии
с воротником из искусственного меха, коричневую мини-юбку и туфли на
платформе. Я почувствовала себя шикарной девчонкой. Богатой примадонной.
Настоящей Сарой Джессикой.
Придя на пробы, я увидела десятки других Френ Лейбовиц с менее выраженной,
чем у меня, семитской внешностью. Все они сидели в приемной, подправляя
косметику и читая текст роли. Я даже узнала некоторых, бывших на
прослушивании для
Всех в досье!
. Я зарегистрировалась, а через несколько
минут из кабинета вышла белокурая беременная женщина в комбинезоне и назвала
мое имя.
Комната для прослушивания была прямоугольной и светлой, с высоким потолком.
В дальнем конце сидел пятнадцатилетний мальчик, позади которого стояла
видеокамера.
— Это Кевин, — сказал режиссер по кастингу. — Он будет
подыгрывать тебе.
— То есть... вы хотите сказать, что он — это Джина, вдова рабочего?
— Да.
— Ну и дела: мало ей того, что она беременная, она еще и старшего
сыночка с собой на работу привела! Каким образом, интересно, я должна
выстроить правдоподобную сцену, играя в паре с ребенком, да к тому же с
мальчишкой?
Встав позади камеры, женщина-режиссер посмотрела в объектив.
— Сначала прорепетируем, а потом я сниму. Выучила роль?
— Нет. А что — надо было?
— Разумеется.
Мне показалось, что земля уходит у меня из-под ног.
— Прошу прощения, но мой агент ничего мне не сказала по этому поводу,
так что я...
— Ты пришла на телевидение, — сказала женщина. — Всегда надо
как следует учить текст роли. — Между прочим, я еще старшеклассницей
бывала на телевизионных пробах, но никогда не учила роль и при этом ни разу
не слышала нареканий со стороны режиссера по кастингу, однако возражать
сейчас явно не стоило. — Если понадобится, — добавила она, —
заглядывай в сценарий. Скажешь, когда будешь готова.
Я прочла роль вполне прилично, но в конце режиссер сказала:
— Ты уткнулась в сценарий, и я не вижу твоего лица. Давай-ка попытайся
сыграть, не заглядывая в текст! Сцена совсем коротенькая. Отложи сценарий,
назови себя. Давай! — Она ободряюще мне улыбнулась.
Я робко положила странички на пол. Режиссер встала позади камеры. Зажглась
красная лампочка, осуждающая меня на смерть.
— Представься, пожалуйста.
— Ариэль Стейнер, — произнесла я, словно начиная хвалебную речь.
Потом посмотрела на свои руки, в отчаянии пытаясь скрыть за высокомерием
неуверенность, и одарила мальчишку покровительственным взглядом, представляя
себе, что он — женщина, итальянка, сорока пяти лет от роду, и открыла рот.
Ни звука. Я совершенно растерялась, но в следующее мгновение проворно
наклонилась за сценарием, пропав ненадолго из кадра, и, взглянув на первые
строчки, положила листки обратно на пол. Потом произнесла:
Вы — уборщица?
— вкладывая в эту реплику всю злобу ограниченного человека, на какую была
способна.
На этот раз получилось еще хуже, чем в первый. Шутки выходили все более
жалкими и плоскими, поскольку всю свою энергию я направляла на то, чтобы
правильно произнести слова роли.
— Но ты ведь знаешь текст, — сказала режиссер по кастингу, когда я
закончила. — Попробуй еще, и на этот раз можешь держать сценарий на
коленях.
Она пыталась подбодрить меня, но я все равно ее ненавидела. Я ненавидела ее
за то, что она разговаривает со мной снисходительно, за то, что заставляет
говорить роль наизусть, за то, что вынуждает меня играть сцену на пару с
ребенком. Но я понимала, что злиться нельзя. Я сделала глубокий вдох, чтобы
успокоиться, и уловила запах собственного пота — такой противный, что он
едва не свалил меня с ног. Я чувствовала, как тушь тоненькой струйкой
стекает у меня по лицу.
В следующий заход я уже помнила все слова, но из-за внутреннего напряжения
нужного комического эффекта не получилось. У меня пропало всякое желание
понравиться режиссеру или себе самой. Начиная со второй половины сценки, я
стала говорить умышленно монотонно. Ситуация становилась безнадежной:
невозможно было преодолеть неприязнь этой женщины.
Под конец, натянуто улыбнувшись, она проводила меня до двери. Я быстро
взглянула на прочих, подающих надежды, соискательниц, не забывших выучить
текст роли и подкрасить глаза водостойкой тушью. Мне захотелось выхватить
автомат и уложить их всех одной очередью.
Тем не менее, выйдя на улицу, я не стала плакать. Я просто поняла, что в
жизни иногда выигрываешь, а иногда проигрываешь. По крайней мере, мне впредь
наука: никогда не идти на телепробы, не выучив предварительно роль. Но потом
я принялась фантазировать: а что, если вопреки моей ужасной читке я все-таки
получу эту роль? Один из преподавателей театрального искусства в Брауне,
бывало, рассказывал нашей группе байки о знаменитых современниках, неудачно
проявивших себя на пробах, но все-таки признанных впоследствии, потому что
некий режиссер по кастингу разглядел в них божий дар, который и помог им
стать звездами.
Я себе это очень ясно представила. Фил Натансон сидит в своем залитом
солнцем офисе киностудии
Бербанк
, покуривая гаванскую сигару и наблюдая за
тем, как бесталанные потаскушки одна за другой пытаются выглядеть забавными
и развязными одновременно. В тот момент, когда тысячная за день шлюшка
назовет себя, его круглая жирная голова начнет клониться книзу, и тогда
вдруг на экране появлюсь я. Выковыривая серу из своих мерзких ушей, он
услышит слова
Ариэль Стейнер
, и тут чистый беззащитный тембр моего голоса
заставит его резко поднять голову к монитору. Позабыв первые слова, я
пропаду из кадра, чтобы заглянуть в сценарий, и эта заминка будет исполнена
такого неожиданного комического очарования, что толстые щеки Фила сморщатся
в довольной улыбке. И хотя я буду трогательно запинаться до конца сценки,
его улыбка перерастет в смешок, а смешок — в вопль одобрения.
Да это же
молодая Дороти Паркер! — завопит он, вскакивая на ноги. — Френ
Лейбовиц поколения Икс! Язвительная! Забавная! Искушенная! Вряд ли можно
ожидать от нее решительных действий, но ее естественный сардонический стиль
— как раз то, что мне нужно!
И Фил помчится к красному телефону горячей линии, которым пользуется лишь в
особых случаях, как, например, в тот раз, когда он открыл новую суперзвезду
сериала
Вернуть отправителю
, Фреда Хэнсона. Наклонившись к телефону, он
проорет в трубку помощнику режиссера и своему зятю:
Стен, оторви задницу от
стула и дуй сюда!
Через две секунды Стен вбежит в кабинет, и, просмотрев
мой второй дубль, они в один голос воскликнут:
Эта новенькая — именно то,
что мы ищем!
— Эта цыпочка — будущее телевидения! — заметит Стен.
— Сам знаю! — буркнет в ответ Фил. После чего он сразу же позвонит
Фей и немедленно утвердит меня на роль. И с этого начнется мое покорение
мира.
Но потом я поняла, до чего же была наивна. Я пыталась убедить себя в том,
что как раз моя недостаточная подготовленность, моя неспособность следовать
правилам выделят меня из прочих как человека, не боящегося сделать дерзкий
выбор. Но это было просто глупо. Забыв выучить роль, я сама подписала себе
приговор. До Фила моя проба, скорее всего, просто не дойдет, потому что меня
наверняка забракуют еще до отправки пленки в Лос-Анджелес. Подойдя к
таксофону, я позвонила Саре и пригласила ее вместе выпить.
Мы договорились пойти в бар
Нейкл
. Нам приходилось бывать там раньше. Этот
бар находится на Ладлоу-стрит, к югу от Хаустон-стрит; там есть отдельные
кабинеты, бильярдный стол и два игровых автомата, а на стенах развешены
картинки в стиле поп-арт. В выходные мы всегда уходили отсюда не позже
девяти, а по будням сидели допоздна. Этот бар внесен в справочник
Прогулки
по Нью-Йорку
. Поздно вечером в выходные здесь можно увидеть столько немцев,
что начинает казаться, будто вы попали на сборище молодых нацистов.
Войдя в помещение, я сразу заметила у стойки Сару: она разговаривала с
невероятно худым смуглым парнем. Я порадовалась, что на мне была кричащая,
безвкусная одежда сексуально озабоченной девчонки. Парень мне улыбнулся, а
Сара сказала:
— Привет, Ар. Это Джош Малански. Мы вместе учились в Колумбийском
университете. Вот — только что столкнулись на улице, и я пригласила его
составить нам компанию.
Малански. Должно быть, соплеменник. Что определенно вдохновляет. Начиная с
пятнадцати лет я уже на десятой минуте знакомства с интересующим меня парнем
задавалась вопросом: не еврей ли он? Едва поняв, что передо м
...Закладка в соц.сетях
