Жанр: Любовные романы
Любовники чертовой бабушки
...подумала я и четко ответила:
- Обойдусь без вопросов.
Глава 28
Едва автомобиль Тонкого исчез из виду, я сняла брошь с груди. Не знаю, зачем я это
сделала, но сняла и оставила в номере вместе с драгоценным пакетом. Когда я спустилась в бар,
бармен снова встретил меня как родную. Ради разнообразия пришлось осведомиться:
- Как ваши дела?
Он фамильярно ответил:
- Когда вы рядом, я счастлив.
"Неплохо парниша устроился, - подумала я, вовсе не желая являться источником его
счастья. - Интересно, удастся мне сегодня разгадать загадку его дружбы со мной? В
противном случае, может статься, что и с Казимежем будет разговаривать мой двойник, а не я".
Я поджидала, наблюдая за посетителями бара. Одни входили, другие выходили, третьи
перемещались в сторону узкой двери с зеркальными стеклами. Я поняла, что за дверью
находится туалет, и решила не оригинальничать, а тоже туда заглянуть. Когда возвращалась к
своему табурету, испытала эффект дежа вю под названием: взгляд на себя со стороны. На моем
табурете сидел не кто иной, как я собственной персоной - в своем лучшем красном платье,
выгодно облегающем фигуру, с открытой до самой задницы спиной и с черным воланом по
низу. Причем была я в отличнейшем расположении духа, о чем свидетельствовал мой рот: он у
меня не закрывался.
"Нашла, перед кем стараться, - немедленно осудила я себя за флирт с каким-то
барменом. - Видела бы эту картину бабуля!"
И тут меня осенило: это же копия! Еще одна?! Или ожил тот труп, который дома остался?
Обидней всего было за платье. Я его берегу, а она черт-те куда нацепила. Строить глазки
барменам. А где она мое платье взяла?
Вспомнив о пакете с деньгами, я пулей вылетела из бара, поймав на себе растерянный
взгляд бармена. Бедняга подумал, что у него двоится в глазах, ну, да мне его успокаивать было
некогда. В номер я ворвалась сама не своя и поняла: есть бог на свете! Потому что пакет с
деньгами лежал на прежнем месте. Вскрикнув от радости, я полезла в сумку искать свое
красное платье. И здесь меня поджидала удача: красное платье было на месте. Оно слегка
помялось, но по-прежнему выглядело дорого и красиво. По-другому и быть не могло - это же
подарок бабули, а бабуля знает толк в красивых вещах. Она привезла это платье из путешествия
по Испании и посоветовала надевать его на маскарады. С тех пор я ношу его или в сумке, или
на свадьбы, а что сделала самозванка? Куда она мое платье напялила?
Я тоже надела красное платье и направилась в бар: пусть бармен теперь определяет, на
ком оно лучше сидит. Вот что значит маскарадная вещь. Надев красное платье, я уже не могла
просто идти: я порхала, порхала, словно мотылек или бабочка! И допорхала до бара.
Девица по-прежнему кокетничала и щебетала с барменом.
"О чем можно болтать с этим болваном? - зло подумала я. - Нет, нельзя доверять свою
внешность черт знает каким идиоткам, обязательно опозорят".
Наконец бармен отвлекся на других посетителей. Стараясь оставаться незамеченной, я
приблизилась к девице почти вплотную. Она так лихо засасывала мой любимый ликер, что не
заметила, как я пристроилась за ее спиной. Изогнувшись змеей, я с пристальным вниманием
начала изучать ее бледный висок, который у трупа тоже имел вид плачевный, но там была рана.
Висок же этой девицы, должна беззлобно заметить, утопал в штукатурке - кто не понял, в
крем-пудре.
"Разве под таким слоем косметики можно рассмотреть малюсенькую ранку, которая была
у прежней двойницы? - горестно подумала я. - Под этим слоем все что угодно может
оказаться, даже проказа".
Девица удручала своей несимпатичностью, ведь похожи мы с ней как две капли воды.
Даже бармен это заметил, потому что, вернувшись, заговорил со мной, а не с девицей.
- Простите, мадемуазель Мюз, вынужден был вас покинуть! - воскликнул он,
игнорируя мою двойницу и подвигая мне новую порцию ликера.
Я как стояла, так вся и съехала на пол, чисто машинально стараясь забиться под табурет.
- Ничего страшного, Эмиль. Понимаю, что у тебя работа, - ответила за меня девица,
обнаружив тем самым еще один кошмарный изъян.
"Что у нее за голос! - ужаснулась я из-под табурета. - Будь у меня такой голос,
притворялась бы немой, а не болтала с барменами".
Окружающие почему-то стали проявлять ко мне интерес. Я, конечно, усиленно делала
вид, что обронила вещицу. Но близсидящие мужчины заметно разволновались и готовы были
ринуться мне на помощь. Сразу два красных платья в одном помещении - это слишком.
Другим дамам в баре просто нечего было делать: мы с двойницей легко всех затмили.
Короче, мне стало очевидно, что пора улепетывать. Так я и поступила. Что из этого
вышло, несложно представить. Мне почти аплодировали. Бармен остолбенел и был близок к
инфаркту. Пожалуй, лишь моя клонша не замечала меня. Что за рохля? С такими рефлексами я
и дня бы не прожила.
Выйдя из бара, я рассудила: подожду свою клоншу в холле отеля, притаившись за
пальмой.
Кто никогда не скрывался, могу посоветовать: и не пытайтесь. Каждого вошедшего в холл
словно магнитом тянуло взглянуть на меня. Я нервничала и страдала, чувствуя себя
футбольным полем во время финальной игры. Через полчаса таких ожиданий я поняла: шансов
остаться не замеченной этим ненавистным двойником, этой чумой в красном платье, этим...
Короче, нет шансов! И все же я упрямо сидела за пальмой. Когда мне до тошноты
приелись любопытные взгляды, в холле показалось второе красное платье. Я неистово вжалась
в кадку. Девица стремительно проплыла мимо, и я невольно залюбовалась: как чертовка идет!
Вперед и только вперед, ни взгляда по сторонам, и чихать она хотела на всех зевак и прохожих.
Просто Бегущая по волнам. Вот пусть так и бежит. А я - за ней.
Интересно, куда мы прибежим?
Моя двойница явно направлялась к клубу. Поскольку летела она на своих длинных ногах
с той скоростью, с которой нормальные люди бегают за последней электричкой, я вынуждена
была взять тот же темп. Со стороны наш вояж выглядел, думаю, зрелищно. Французы не любят
отказывать себе в удовольствии: они выстраивались в шеренги, провожали нас любопытными
взглядами и громко обменивались комментариями.
Я проклинала и наши на редкость красные платья, и наши на редкость золотистые волосы,
струящиеся до самых талий, тоже на редкость тонких. Черт! В чем я виню несчастных
французов? Сразу столько достопримечательностей, причем в двух экземплярах. Просто парад
двойников в центре Парижа. Пока я целиком отдавалась тайной слежке, французы оттягивались
по полной программе. Впрочем, и я не могла пожаловаться на отсутствие впечатлений. Знала
бы, чем закончатся мои приключения, сидела бы в баре без лишних хлопот.
Девица между тем упорно вела меня в "Парти дэ плэзир". Я уже рисовала в своем
воображении веселенькую картину: мы обе радостные и цветущие, в карнавальных платьях -
и толпа знакомых с отвисшими от изумления челюстями.
"Интересно, к кому побежит Рышард? - нетерпеливо гадала я. - А Катрин? И как станет
выкручиваться Себастьен? Ну, Жан-Пьер уже решил для себя эту задачу, наверняка спросит
про трубку и сразу узнает меня".
Однако девица, не подозревая о моих планах, изменила маршрут: она вдруг свернула на
параллельную улицу и остановила такси. Мне пришлось сделать то же самое.
Надо признать: с ее стороны это было настоящее свинство. Как я, не зная французского,
должна объяснять арабу-таксисту, чего от него хочу? Тем более что этого толком не знала сама.
Кое-как, с помощью жестов, пары французских слов и русского мата мне удалось уговорить
водителя двигаться за идущим впереди нас такси. Но понервничать пришлось изрядно. И
таксисту, и мне.
Ехали мы недолго, остановились в Булонском лесу. Вот зачем переться в Булонский лес
ночью? Он хоть и недалеко от центра Парижа, а все же лес. И деревья, и кусты там самые
настоящие, и есть такие места, что только держись. За карман, разумеется. Если в нем есть
кошелек.
И что делает наша красавица? Отпускает такси и дает деру не разбирая дороги. Пришлось
и мне поступить тем же образом, хоть и очень это было некстати. Дорогое платье и туфли на
шпильках голосовали совсем за другое. Да и я категорически не была готова к подобному
путешествию.
Скакали по кочкам мы с красавицей долго. Я изрядно устала. Тропинок эта дурища не
признавала принципиально: где растительность гуще, туда и неслась. Я следом ломилась,
проклиная безбожно.., стул. Если бы не нанесенные стулом раны, не знала бы горя. Впрочем,
вру, знала бы: добрая половина красного платья осталась на чертовых ветках.
Когда стало ясно: по лесу скоро будут нестись не две девушки в красном, а две голые
девушки, - именно в этот момент моя копия внезапно пропала. Мы направлялись к постройке
непонятного назначения, видневшейся из-за густой полосы кустарника. Мы так хорошо бежали:
она - впереди, я - чуть поотстав. И вдруг девица пропала: словно провалилась сквозь землю.
И луна, как назло, спряталась за набежавшее облачко, а когда показалась опять, девицы и след
простыл.
Мне это начало надоедать. Я остановилась, зло поедая глазами пространство. Выбор был
невелик: или поворачивать назад, или переть вперед, или смело лезть в темный сарай. Я
решила, что назад успею всегда, вперед - тоже, и полезла в сарай. Это просто судьба. Судьба
очень странная. В родной стране я этих сараев не видывала в глаза, хотя, говорят, Россия
состоит из сараев, сделай лишь шаг от Питера или Москвы. И что же происходит со мной во
Франции - родине замков, дворцов? Здесь я облазила все сараи.
"Во всяком случае, этот - уже второй", - подумала я, тревожно прикладывая глаз к
узкой щели.
Что можно увидеть в узкую щель темного сарая, стоящего в темном лесу?
Именно это я там и увидела, разозлилась и давай искать дверь. Дверь я нашла на ощупь,
руками, и очень обрадовалась, что она не закрыта. Все же, как мне везет!
"Просто умиляет беспечность этих французов, не любят они замков", - с такой приятной
мыслью я приоткрыла дверь, протиснулась в чрево сарая и.., получила по голове. Удар, слава
богу, был нанесен неумело и причинил мне больше обиды, чем боли. За что, спрашивается, я
схлопотала? Впрочем, задавать вопросы времени не было. Пришлось срочно падать на пол и
делать вид, что наступило прощание с жизнью. Легла я там, где стояла. Было темно, но я на
всякий случай закатила глаза, давая понять, что все мирское мне стало чуждо.
Долго лежать так не довелось. Чьи-то руки пошарили рядом, дошли до моего застывшего
тела, задержались на голове, и чей-то облегченный вздох раздался в близости от моих ушей.
Счастливая, я отметила, что вздох женский, а не мужской.
- Эй, ты как? - спросил меня голос на чистейшем английском, даже завидно.
"Все тебе расскажи", - подивилась я женской наивности и добавила своей позе
безжизненности.
Надо сказать, очень вовремя постаралась: раздался щелчок, и над моей головой загорелась
тусклая лампочка. Свет ее сильно мешал демонстрировать отсутствие интереса к жизни,
протекающей без меня. Возникла мучительная потребность моргнуть. Мысленно я себя
прокляла за прихоть отдавать богу душу с распахнутыми глазами. Черт меня дернул закатывать
их! Будто не было других вариантов. Я лежала и мучилась: сейчас точно моргну, и даже
слепому станет ясно, что я так же далека от смерти, как мумия фараона Тутанхамона от жизни.
А по разумению девицы душа моя должна бы отделиться от тела и воспарить.
Да, при таких обстоятельствах закрывать глаза не слишком уместно, как бы ни хотелось
моргнуть. Но зато я могла видеть, как девица (в остатках красного платья) потянулась ко мне с
пистолетом в руке.
В искренность ее намерений приходилось верить: на ствол пистолета был навинчен
глушитель. Разыгрывать из себя бездыханное тело становилось опасным. Требовались более
решительные действия. Ударом ноги я выбила пистолет из руки девицы, и мы покатились по
земляному полу, в страстном желании обменяться скальпами. Во всяком случае, я каталась
только с этим намерением: я упорно пыталась лишить девицу ее роскошных волос. А вот
девица не ограничилась лишь аналогичным желанием: она тянулась и к моей лебединой шее.
(Господи, прости ты меня за ложь! Бабуля, сколько помню себя, реки слез пролила над
моей толстой шеей, так она безобразна и коротка.) Но вернемся к моей клонице: сказать правду,
она была раздираема желаниями, которые мне казались несовместимыми. Ей, например, очень
хотелось вернуть себе пистолет, который я усердно отталкивала ногой. К тому же она пыталась
укусить меня за руку, которой я затыкала ей рот. Кстати, и нос: я затыкала все дыхательные
отверстия. С моими действиями девица категорически не соглашалась. Я так же смотрела на ее
поведение. Между нами разгорелась нешуточная вражда. Несмотря на мою решимость остаться
в живых, наш бой протекал с переменным успехом. В конце концов он принял радикальный
характер и шел не на жизнь, а на смерть.
"Сильная же, зараза", - зло тужилась я, удачно заламывая руку девицы и коленом
упираясь в ее живот.
Девица в долгу не осталась: немыслимо изогнувшись, она вдруг принялась грызть мое
многострадальное колено. Очень опрометчивый, должна заметить, поступок - особенно если
припомнить стул. От немыслимой боли я озверела и откуда-то набралась таких сумасшедших
сил, что, не помню уж как, оказалась сидящей верхом на девице.
"Видела бы бабуля, какие неприличные позы приходится мне принимать в ее роскошном
красном подарке!" - грустно подумала я, и подумала очень вовремя.
Вот оно, настоящее чудо! Одно лишь воспоминание о моей чудесной бабуле привнесло в
нашу битву счастливый для меня перелом: девица брыкнулась с такой мощью, что я улетела
метра на два в глубь сарая и приземлилась прямо на пистолет. Он сам собой оказался в моей
руке, я прицелилась в лампочку и.., в сарае стало темно.
Как хорошо, что я КМС по стрельбе. Оказывается, без этого в жизни никак. Выходит,
поговорка "тяжело в деревне без нагана" актуальна и в Париже. Когда девица увидела, на что я
способна, она присмирела. Каждый, кто имел дело с оружием, понимает, что это значит. Когда
человек из пистолета, кое-как целясь, попадает в лампочку, это значит, что более крупные
мишени ему тоже доступны.
Разрешите мне слегка собой погордиться. Я так неплохо стреляю, что могла бы для форсу
сначала пальнуть в летящую муху, а потом уже в лампочку. Но рука моя года два не держала
оружия, поэтому рисковать и пижонить не стала. Да и мухи подходящей не подвернулось. Я
скромно пальнула в лампочку и сразу попала. Это отвратило девицу от шальной мысли удрать
из сарая.
- Чего ты хочешь? - спросила она на чистейшем русском.
В тот же миг я поняла, как соскучилась по родной русской речи.
- Хочу, - ответила я, успешно подавив приступ нежности, - чтобы ты, сучка, оторвала
от платья длинный кусок и дала его мне прямо в руки.
По звуку энергично рвущейся ткани я догадалась, что мой авторитет у девицы достиг
апогея. Она, не торгуясь, выполняет все с ходу и неукоснительно.
- Учти, - на всякий случай строго предупредила я, стараясь окончательно закрепить
свой успех, - в дверном проеме твой силуэт будет виден, что не позволит мне промахнуться.
Можешь поблагодарить за это луну.
- Я знаю, кого благодарить, но ты делаешь глупости, - огрызнулась девица, нащупывая
мою руку и вкладывая в нее изрядный кусок своего платья.
Пришлось подтвердить:
- Да, я делаю глупости и занимаюсь этим всю свою жизнь, так что поднаторела. Поэтому
повернись, голубушка, ко мне спиной и заложи назад свои грабли.
Не встретив сопротивления, я связала девицу и приступила к допросу.
- Кто ты такая? - спросила я, тыча ей в бок пистолет. - И по какому поводу маскарад?
- Я Муза Добрая, - неискренне призналась девица.
- Значит так, дорогая, - свирепея, воскликнула я, - это я Муза Добрая, но не настолько
я добрая, чтобы дурить меня безнаказанно. Немедленно приступаю к пыткам. Сначала
прострелю тебе левую ногу, затем правую, потом за руки примусь. Нравится тебе перспектива?
Девица проблеяла:
- Не-ет.
- Тогда отвечай на мои вопросы! - рявкнула я, щелкнув затвором.
- Не знаю, что говорить, - разрыдалась девица.
- Просто отвечай на вопросы. Кто ты?
- Я человек.
- Очень ценная информация. Как зовут?
- Селена.
- Кто заставил тебя выдавать себя за меня?
- Не знаю, - пропищала девица, испортив такой красивый допрос.
Оказывается, не такое простое дело этот допрос. Как можно допрашивать человека, когда
он нехотя отвечает? Я пришла в бешенство и теперь уже по-настоящему. Уж не помню, что я
там делала, но девица изрядно струхнула и принялась выдавать информацию очень охотно.
Оказалось, что она русская, из семьи эмигрантов, проживающих в Лондоне. Какой-то
незнакомый мужчина подошел к девице на улице и сделал предложение, от которого эта
дурочка не смогла отказаться: он предложил ей с помощью пластической операции изменить
свою внешность таким ужасным образом, чтобы походить на меня.
Я поразилась:
- И ты согласилась?!
- Он обещал хорошо заплатить, - сообщила девица себе в оправдание.
Если честно, не представляю, сколько надо заплатить человеку, чтобы он согласился взять
мою внешность. Лично я эту чертову внешность получила бесплатно, но, дай мне волю,
запросила бы за "счастье" такое сумасшедшую сумму: нулей сорок - не меньше. И все эти
нули (то есть деньги) сразу ушли бы на то, чтобы от этой внешности безвозвратно избавиться.
Почему? Потому что я умная девушка, а эта дурочка согласилась взять мою внешность...
- За сколько ты согласилась? - с жалостью осведомилась я.
- За сто тысяч евро, - хлюпнула носом девица.
- Ну, хоть что-то, - вздохнула я.
Из сочувствия не стала открывать бедняжке глаза на то, как сильно она продешевила. Уже
с состраданием я спросила:
- И что было потом, как тебя превратили в меня?
- Я долго училась говорить и ходить, как ты.
Пришлось ужаснуться.
- Что? Шепелявить и косолапить?! - содрогаясь, воскликнула я и поразилась:
- Какая жестокость! Как же они это делали?
- Видеозаписи мне показывали, - пояснила девица. - Я видела тебя с твоими
знакомыми и друзьями, все подмечала, запоминала. Потом меня долго экзаменовали, а затем
дали чемодан с одеждой, деньги и отправили сюда, в Париж, на задание.
- Так это ты разгуливала с Роже и Жан-Пьером, - прозрела я и злорадно ей сообщила:
- Тогда ты плохо училась, Жан-Пьер тебя раскусил.
Девица, против моих ожиданий, не обиделась, а согласилась:
- Да, я знала, что из этой затеи ничего не получится. Так отвратительно ходить и
говорить может только один человек: ты.
Как бы женщина себя ни нахваливала мужьям и подругам, в глубине души она точно
знает, чего стоит на самом деле, - я тоже знала, а потому обиделась и возмутилась:
- Ну, ты и дрянь! И я тут вожусь с тобой! А ну, признавайся, на кого ты работаешь? -
гаркнула я, готовая прострелить все, что девица имеет, чтобы, зараза, не подражала моей
исключительности.
- Не знаю, честное слово, не знаю! - взмолилась девица. - Эти люди преступники!
Они очень опасны, так что держись подальше от них, пока жива! Клянусь матерью, отцом и
любимой собакой! Клятва серьезная - я призадумалась: "А что, может, она и не врет? Девица
круглая идиотка. Кто бы стал с такой откровенничать? А люди, ее пославшие, преступники уже
потому, что доверили оружие такой недотепе".
- Хорошо, - сказала я, - если тебе планов не раскрывали, то задание выдать
по-любому должны. Иначе зачем ты носилась по Парижу в моем красном платье?
- Да, мне каждый раз говорили, что я должна делать и где гулять. Я и гуляла.
- Не станешь же ты меня убеждать, что кто-то потратил бездну денег на операцию и
прочую чепухню с одной только целью: чтобы ты могла прогуляться по Парижу в моем
красном платье?
- Нет, не стану, - согласилась девица. - Но разумного объяснения этому не нахожу.
Мне в номер по утрам звонили, я подробно отчитывалась о каждом своем шаге и получала
другое задание. Вот и все, что я знаю.
Мне стало ясно, что время потеряно даром.
- Вот что, милочка, - страшно сожалея о предстоящем поступке, сказала я, - придется
тебе посидеть до утра в этом сарае. Раньше отпустить не могу, слишком ты для меня опасна.
С этими словами я покинула бедную пострадавшую девушку. И дело здесь не в сарае. Уж
не знаю, какой она раньше была, но сейчас - чистый урод!
Утром я проснулась от страшного грохота в дверь - такие жуткие звуки в кинофильмах
сопровождаются фразой: "Откройте, полиция!" Словно кем-то куда-то ужаленная, я вскочила с
постели - на пороге стоял Жан-Пьер.
- До звонка Казимежа осталось сорок минут, - сообщил он, с интересом изучая мои
голые ноги.
С криком "О, ужас!" я бросилась одеваться, что Жан-Пьер воспринял совсем
неприязненно - по его мнению, и в плавках с майкой я была хороша.
Через десять минут его потрепанный "Ситроен" нес нас по улицам города мимо
упоительных заведений, где вам всегда с радостью нальют и поднесут. Дорога к дому
Жан-Пьера буквально утыкана этими заведениями, неудивительно, что бедняга так редко
бывает трезв. Он (как и остальные друзья Казимежа) соответствует истине: настоящий мужчина
силен перед врагом и слаб перед соблазном.
К квартире Жан-Пьера мы прибежали вовремя: он еще возился с ключом, а из прихожей
уже доносился телефонный трезвон.
- Это Казимеж! Быстрей! Быстрей! - трепеща от волнения, громко молила я.
Жан-Пьер последовал моему совету; ушко ключа хрустнуло и рассталось с рабочей
частью, которая продолжала торчать из замка.
- Все пропало! - в отчаянии взвыла я.
- Не пропало! - успокоил меня Жан-Пьер и яростно начал звонить соседям.
Казимеж там нам звонит, мы тут - соседям.
Дверь наконец открылась. Жан-Пьер, не говоря ни слова, схватил меня за руку и поволок
в чужую квартиру, хозяин которой лишь проводил нас широко раскрытыми от удивления
глазами.
- Лезь! - скомандовал Жан-Пьер, притащив меня на балкон, соприкасающийся с его
балконом и разделенный толстой стеной.
Я глянула вниз, внутренне отмечая, что этаж четвертый, а высота тянет на все восемь,
такие немыслимые потолки в этих старых домах. И все же я полезла, проклиная неуместную
расточительность жадных французов.
- Держись крепче руками за стену, а я буду тебя страховать, - щедро выдавал советы
Жан-Пьер.
Впрочем, в стороне от моих проблем он не остался: смело запустив свою руку под мою
юбку, он крепко схватил меня за ногу. Второй рукой он нетерпеливо елозил по моей (надеюсь!)
пышной груди, делая вид, что не может найти подмышку. В таких нечеловеческих условиях я
преодолевала смертельно опасный путь к возлюбленному Казимежу. Ни жива ни мертва от
страха, я стояла, вцепившись побелевшими пальцами в стену: одна нога уже на перилах
балкона Жан-Пьера, другая - еще на перилах соседа. Вниз метров шестнадцать лететь, не
меньше.
В такой позе и застал меня Рышард, случайно проходивший мимо дома Жан-Пьера. Он
остолбенел посреди тротуара и долго не мог и слова сказать - так ошеломил его мой вид
снизу. Но это еще не все. Его друг Жан-Пьер, не замечая бесплатного зрителя, как раз в этот
момент вознамерился мне помочь кардинально: "подстраховать" - кажется, так он это назвал.
Жан-Пьер быстро скинул с себя рубашку, чтобы ее не запачкать. Узкие джинсы, непригодные
для сложных маневров, он тоже моментально стянул и в одних плавках смело залез на перила
соседа. Этим он не ограничился, а усердно начал вклинивать свою голую волосатую ногу
между моих растопыренных ног.
Можно представить, какое впечатление произвела на Рышарда наша акробатическая
скульптура. Не стоит забывать, что Рышард лишь наполовину поляк, а воображение у него
очень французское. Это воображение и вернуло Рышарду речь.
- О-ля-ля! - воскликнул он, подпрыгивая от восторга. - Муза! Жан-Пьер! Я восхищен!
Дьявол! Почему не мне это стукнуло в голову?
- Потому что ты болван, - сцепив зубы, ответила я ему, но Рышард меня не услышал.
Пока я, опираясь на волосатое колено Жан-Пьера, отдыхала и собиралась с духом
перенести на его балкон вторую ногу, Рышард усиленно нас отвлекал. Не жалея комментариев,
он оценивал происходящее согласно своей фантазии, нездорово расшатанной пьянством и
девочками.
- Давайте, ребята, - заводясь, вопил он, - меня это возбуждает!
- При чем здесь ты! - взвизгнула я, но кто меня слушал?
- Давай, Жан-Пьер, смелее, давай! Еще немного - и Муза твоя! Ребята, вы заходите на
рекорд Гиннесса!
Пока Рышард упивался моими страданиями, я, рискуя молодой незадавшейся жизнью,
упорно рвалась на телефонный трезвон. Казимеж, видимо, и в самом деле хотел меня слышать,
потому что телефон звонил беспрестанно.
В конце концов до Жан-Пьера дошло, в чем заподозрил нас пошлый Рышард. Друга он
грубо (по-французски) послал, а мне в ярости (надеюсь, случайно) выдал такого пинка, что я
ястребом взмыла вверх и ласточкой приземлилась уже на его балконе. При этом сам Жан-Пьер
едва не слетел к Рышарду вниз, зато я успела схватить телефонную трубку.
Боже! Какая брань понеслась оттуда! Я пожалела, что не выучила французского. Впрочем,
я была счастлива - этой бранью меня "хлестал" неповторимый голос Казимежа: его
великолепный низкий, словно простуженный, голос.
- Каа-зя, - умильно выдохнула я, и простуженное буханье превратилось в хриплое
воркование:
- Муза-а...
- Казя-я!
- Муза-а!
- Казя! Казя!!!
- Муза! Муза!!!
- Казечка!!!
- Музочка!!!
Наша перекличка могла продолжаться долго (если не бесконечно), но вмешался
Жан-Пьер.
- Руку!!! Дай мне руку!!! - завопил он откуда-то снизу.
Я выглянула на балкон и ужаснулась. Большая часть Жан-Пьера была в полете, а за
перила зацепилась самая малость: одна рука и несколько пальцев ноги.
"Нет предела жадности человеческой!" - восхищенно подумала я, глядя на Жан-Пьера,
катастрофически устремившегося к Вечности.
Дело в том, что устремлялся к Вечности он не один. Даже в такой опасный момент
скупердяй Жан-Пьер не решался расстаться со своими до дыр протертыми джинсами.
- Давай их сюда, - протянула я руку за джинсами, но Жан-Пьер достиг крайней точки
отчаяния.
Он осатанело вцепился в меня, пригла
...Закладка в соц.сетях
