Жанр: Любовные романы
Любовники чертовой бабушки
... попыток выяснилось, что
подобная процедура абсурдна: стул категорически не желал становиться на свои ноги - он уже
привык рассчитывать на мои и не собирался менять привычки. Пришлось ползти наугад.
По счастью, мои экзерсисы со стулом растянули веревку: она чуть сползла и заняла более
удобное для меня положение. Руки получили свободу: еще не такую, чтобы я могла с их
помощью освободиться, но достаточную для увеличения скорости передвижения.
Я долго ползла, презрев боль в коленях и прочие неудобства. А неудобств было, как
любит выражаться Гануся, "ну, е-мое, зашибись!". К вышеупомянутым коленям, которые
стерлись до крови, могу прибавить вывихнутые, тоже избитые в кровь руки. И подбородок со
щеками выглядели плачевно, не говоря уж о шее, которая не оправилась до сих пор.
"Как бездарно провожу время во Франции", - вдобавок ко всему невыносимо страдала я.
Все чаще и чаще на меня нападала лень. Хотелось принять удобную позу и заснуть, но я
точно знала, что голод этого не позволит. Есть хотелось так сильно, что я порой принималась
щипать густую траву.
Кроме боли, злости и раздражения одолевало удивление. Удивляло многое. Особенно,
почему я так долго ползу и все еще во Франции, а не в Сахаре? Ведь любая из наших родных
областей размером легко может соперничать с этой страной, а я все ползу. И нет никого на
пути. Вымерли, что ли, французы?
Рассвет я встретила, спускаясь с пригорка, который сделал мое продвижение со стулом на
заднице особо мучительным. Было невыносимо больно ползти. Плюнула бы давно на эту затею
и легла бы на бок спокойно себе умирать, кабы не мучитель надежда. Ничто не доставляет
человеку по жизни столько мучений, как чертова эта надежда! Надежда - наш палач и сатрап!
Разболталась веревка, руки мои освободились еще больше, и теперь, опираясь на них, я гораздо
реже билась подбородком о землю. Это одновременно и дало мне надежду, что доберусь до
людей, и обрекло на мучения. Я ползла.
Не могу описать своей радости, когда вдали показалась дорога. Это явно не была
оживленная трасса, но и по слабенькому шоссе вполне могла проехать машина.
"Пусть только появится, а я уж найду средства ее остановить", - чрезвычайно
самоуверенно планировала я.
После мысли такой окончательно разленилась, даже на бок легла - насколько это было
возможно, имея за спиной чертов стул.
Лежать пришлось долго. Солнце простилось с горизонтом и смело двигалось в центр
небосвода. Назревала жара. Я все лежала.
Я была в трех шагах от отчаяния, когда услышала шум автомобиля. С невероятной
прытью приняла я привычную позу и задвигалась на четвереньках так быстро, что поразилась
сама. При особом желании это можно было даже бегом назвать. Бежала я на карачках,
разумеется, но все же бежала.
Мелькнула ужасная мысль: видела бы все это моя изысканная бабуля!
Мысль сильно мешала делу, поэтому я от нее избавилась.
Таким образом бежала я вдоль дороги, изредка даже подпрыгивая и энергично совершая
движения тем местом, к которому был привязан (родной уже) стул. Движения эти, по моему
разумению, должны были сделать меня особо заметной. При этом я вопила так громко, как
только могла. И вопила не что-нибудь, а гимн революционеров и Франции - Марсельезу.
Правда, по-русски, но старательно и выразительно. Несмотря на то что голос мой осип и охрип,
я иной раз брала столь высокие ноты, что вполне могла гордиться собой.
Если учесть, что ползла я в короткой юбчонке, похожей на набедренную повязку, то
можно представить, с каким изумлением смотрели на меня проезжающие мимо французы!
Правда, сначала они на высокой скорости пролетели мимо. Это повергло меня в такое отчаяние,
что я, наплевав на боль в руках, ногах, шее и горле, заскакала со стулом на заднице с силой
молодой гориллы. И звуки, которые я издавала, нетрудно представить, если речь зашла о
горилле.
И еще! Ради полноты картины не стоит забывать о моих волосах. Длинные, цвета спелой
пшеницы, они спутались и придавали мне экзотический вид. Думаю, все это изумительно
сочеталось со стулом, сроднившимся с моей задницей, - слава богу, она единственная
осталась цела. Кстати, орала я уже не одну Марсельезу, а и "мать вашу" и многое другое.
Наверняка это выглядело зрелищно, потому что французы, проскочившие далеко, не
поленились развернуться и устремились ко мне. Когда они дружным семейством в составе пяти
человек высыпали из дешевенького (для них) "Пежо", я как раз покончила с Марсельезой и
перешла к русской народной песне "Ударили Сеню кастетом по умной его голове..." Я так
увлекалась вокалом, что порой забывала о танце. Да-да, ко всему я еще и пританцовывала, но
иногда пыталась филонить. Правда, всякий раз быстро спохватывалась и компенсировала
недостаток движений довольно высокими (если не забывать про стул) прыжками.
Семейство было в восторге и разразилось дружными аплодисментами. Учуяв, что стою на
верном пути, я грянула удалую "Гоп со смыком - это буду я". Опус удостоился
продолжительных оваций. Я поняла, что понравилась им и могу обратиться с просьбой. Вот
только не знала, каким образом разъяснить, что хочу избавиться от проклятой веревки,
превратившей в сиамских близнецов нас со стулом. Из французского помнила я лишь "о-ля-ля"
и "па-де-де". Кстати, последнее весьма символично для нас со стулом, ведь па-де-де в
буквальном переводе с французского - танец вдвоем. Пришлось заменить количеством
качество: я произнесла то, что знала, но несколько раз подряд - для убедительности. И снова
сорвала овации. Семейство, чувствовалось, неплохо проводит время.
Меня это начало раздражать. Я опять попробовала вступить в контакт и объяснить, для
чего так старалась. Попробовала и прозрела: оказывается, не зная языка и не имея свободы рук,
человек, по сути, лишается коммуникабельности. Точнее, коммуникабельность-то у меня была,
да еще какая, но плодов она не принесла. Глаза французов струили скуку и ожидание, и
началось это с ними сразу же, как я перестала дрыгаться и вопить.
Когда они окончательно приуныли, я пришла в ярость и стала зверем бросаться на них.
Вот тут французы оттянулись по полной программе. Они то убегали, то возвращались и
дразнили меня, как собаку. Я выдохлась, легла на бок и зарыдала. Французы отметили это
событие сумасшедшими рукоплесканиями, бросили мне деньги и, шумно обмениваясь
впечатлениями, погрузились в свой дешевый "Пежо". На прощание (уже из машины) мне
махали руками и посылали воздушные поцелуи. Это было ужасно. Это был полный провал.
Я с ненавистью смотрела им вслед и ругала свою дырявую память. Она не хотела мне
возвращать то, что я когда-то наивно доверила ей, пусть и в малом количестве: каких-нибудь
десять-двадцать французских слов - и я спасена. Но память капризничала.
Заслышав шум приближающегося автомобиля, я воспряла. Решила на этот раз не
лениться, а скакать и орать энергичней, продуманней и спокойней, чтобы было видно, что я
человек трезвый, интеллигентный и здравомыслящий. Исполняла лишь Марсельезу, но с
огромным достоинством. Но и эти французы, очарованные моим выступлением, тронулись в
путь, осыпав меня деньгами.
Третий автомобиль так быстро проехал мимо, что я даже стараться не стала. Стояла себе
на четвереньках, провожая их грустным взглядом. И все же они задним ходом вернули свой
"Ситроен" и минут пять не решались его покинуть: открыв рты, испуганно наблюдали меня из
закрытых окон.
Нервы мои уже изрядно подорвали предыдущие две семьи, поэтому этих я обругала
отборнейшим русским матом - натренировалась в сарае. Пока материлась, упрямо гоняла
мысль по извилинам мозга и нашла-таки там французское слово.
- Бульденеж! - яростно завопила я. - Бульде-неж!
Французы открыли окна.
И меня понесло: на ум приходили слова, одно за другим.
- Мсье! Мсье! - заходилась я в радостном крике, не забывая крутить задом, точнее,
стулом.
Двери "Ситроена" слегка приоткрылись.
- Тужур! Бонжур! - что есть мочи орала я, не оставляя стула в покое.
Толпа молодых людей высыпала из автомобиля. Их было четверо, симпатичных молодых
парней. Охотно познакомилась бы с ними в любое другое время, но в том виде, в котором была,
попыталась бежать от позора, не жалея локтей и коленей. Голодная и измотанная, я готова была
на все, но не утратила двух вещей: достоинства и желания вызывать восхищенье. В этом
смысле ободранные щеки, колени и руки не помогали, а стул просто гадил.
Дернула я от них на запредельной скорости (не забывайте о стуле!), но молодые люди
меня поймали и разглядывали с сочувствием. От их тепла я вспомнила целую фразу
соотечественника Кисы Воробьянинова.
- Мсье, же не манж па си жур! - с чувством произнесла я, мучаясь совестью из-за
того, что сильно преувеличиваю.
На самом деле я не ела всего второй день, но французы, услышав, что я не ела шесть дней,
пришли в жуткий ажиотаж. Самый сообразительный из них, крикнув: "Э бьен!" - помчался к
машине. Остальные ломанулись за ним. Чем только не кормили меня! Начали с мягчайшей
французской булочки - кормили с рук, как корову. Я стояла на четвереньках, жадно ела из
симпатичных французских рук и ломала голову: как объяснить своим благодетелям, что
веревку можно и развязать? И что у нас, в России, принято есть своими руками.
Не подозревая о моих страданиях, они радовались поеданию булки и приговаривали: "Са
ва бьен", что, как выяснилось позже, равнозначно нашему "все идет хорошо".
Действительно хорошо, я не возражаю. В сравнении с тем, что было, даже отлично, но
лучшему нет предела. Доев булку, я презрела прочие сладости и, выругавшись по-русски,
вспомнила, что прекрасно владею английским. И все пошло как по маслу. По-английски я
объяснила, чего хочу, и французы невиданно удивились. Пришлось спросить:
- Что же вы думали, я привязала себя к стулу сама, дала обет не развязываться и
чесанула на карачках гулять по Европе?
И подумала: поразительно, как глупы эти французы. И еще бабуля моя утверждала, что
любовники они непревзойденные. Впрочем, возможно, бабуля права, но как это может мне
сейчас пригодиться?
Короче, в конце концов меня развязали. Я поднялась во весь свой немалый рост, явив при
этом массу женских достоинств. Мои спасители только присвистнули: "О-ля-ля!"
Вот когда я поняла, что они не бросят меня в беде! Поняла и возмутилась:
- С чего вы взяли, что я сама себя привязала к стулу?!
В ответ они выразили изумление: почему я не перегрызла веревку, а так над собой
издевалась?
Действительно, почему?!
Я обычная дура, они же приняли меня за изощренную мазохистку. Мои зубы
действительно дотягивались до этой проклятой веревки, так почему я не сообразила ее
перегрызть? Остается тешить себя надеждой, что мой склад ума предназначен исключительно
для каких-то масштабных деяний.
- В следующий раз обязательно перегрызу веревку, - успокоила я своих французских
спасителей.
Глава 19
Сидя на заднем сиденье "Ситроена", сытая и без стула, я была близка к счастью. Франция
уже снова казалась великолепной страной: какие люди! какие дома! какая природа!
Придя в себя, я поведала французам о черствости их соотечественников, а они рассказали,
что в Европе множество модернистских течений. Девицей, ползущей со стулом на заднице по
обочине дороги, во Франции никого уже не удивишь. Здесь видали покруче виды.
Из благодарности я придумала байку, что на меня напали такие вот модернисты. Об
истине почему-то говорить не хотелось. Французы отнеслись к моему устному творчеству с
огромным сомнением, но на дальнейшем развитии сюжета из деликатности не настаивали. Они
любезно согласились подбросить меня до местечка, от которого до Парижа рукой подать. Чем
ближе к Парижу мы подъезжали, тем мрачнее я становилась. Без документов, вещей и с
жалкими евро, заработанными аттракционом со стулом, я нуждалась в помощи Тонкого. А
Тонкого я потеряла. И он меня потерял.
Когда я подвела итоги своего путешествия, то решила, что лучше бы оставалась дома с
русскими трупами, чем загибаться от голода с живыми французами. Возможно, я и сгущала
краски, но в любом случае, согласитесь, оказаться на чужбине в одной мини-юбке, в которой
нет даже карманов, ужасно - если ограничиться лишь приличными выражениями. Вы не
подумайте, на мне еще блузка была, но и она не решала проблемы, поскольку выглядела я
настоящей грязнулей. Ночное ползание по траве, разумеется, отразилось не только на коленях,
локтях и подбородке, но и на одежде. Короче, я решила ехать в Орли на поиски сумки.
Да, забыла сказать: итоги я подводила уже на обочине автострады, куда высадили меня
французские парни. Видимо, без стула я была значительно привлекательней: проезжающие
мимо мужчины пытались скрасить мое одиночество. Как только я решилась ехать в Орли,
немедленно откликнулась на призыв симпатичного француза на потрясной спортивной машине
алого цвета. Откликнулась и тут же пожалела об этом. Молодой стиляга-француз
воспользовался моей беспомощностью: я не могла нецензурно выругать его по-французски, и
поэтому он лихо демонстрировал все возможности своего скоростного автомобиля. После этой
поездки в Орли я искала уже не сумку, а туалет.
Впрочем, выйдя из туалета, я вспомнила и про сумку. Долго бродила по залам и
внимательно изучала все вывески, соображая, куда обратиться по поводу багажа. Тут-то и
нашел меня Тонкий. От радости я расцеловала его, а он по-прежнему был всем недоволен.
- Где ты болталась? - сердито спросил Тонкий.
- Будто не знаете, - с обидой ответила я. - Зачем вы за мной увязались, если меня
хватают в заложники все кому не лень? Я думала, вы должны меня охранять.
Тонкий внимательно, сузив глаза, посмотрел на меня и рявкнул:
- Разберемся. Пойдем.
- А сумка? - разволновалась я.
- Сумка тебе не понадобится, - презрительно бросил Тонкий.
У меня снова возникла потребность посетить туалет.
Тонкий привез меня в трехэтажный дом, очень красивый, утопающий в зелени. Там,
совсем как в шпионских фильмах, в плетеном шезлонге сидел мужчина в плавках и с бокалом в
руке. Действие происходило у громадного бассейна: в неестественно голубой воде плавали
экзотические рыбы. О прочих прибамбасах и рассказывать не хочу. От великолепия я не
обалдела, но гордость моя (четырехкомнатная квартира в центре Питера) показалась
убожеством. Да что там я со своей квартирой - даже высокопоставленный старик (друг
бабули) со своей роскошной дачей выглядел нищим на фоне этого дворца с бассейном. А он все
же, не хухры-мухры, крупной державы идеолог и все такое прочее. Кто же тогда этот, в
плавках?
Пролетарская гордость меня спасла. Я всеми способами демонстрировала, что все эти
буржуазные навороты меня не колбасят: скучны они мне до безобразия.
Мужчина с бокалом уставился на мои ноги, стертые в кровь, и лениво спросил
по-английски:
- Как ты собираешься все это объяснять?
А Тонкий подкрался к нему и с подобострастием шепнул что-то на ухо.
- Вы о чем? - демонстрируя независимость, небрежно бросила я, мысленно опасаясь
наделать от страха в штаны.
Тонкий, зараза, не пустил-таки меня в туалет.
Демонстрация моей независимости подействовала на мужчину в плавках странным
образом: в нем проснулась галантность. Он указал жестом на стул и задумчиво произнес:
- Присаживайся пока.
Меня передернуло: стул был хуже расстрела. Я испуганно осведомилась:
- Можно, я лучше в кресло?
- Как хочешь, - удивился мужчина.
От его цепких глаз не скрылась моя реакция. Пришлось ему рассказать о ночном
приключении.
Мужчина с бокалом, немало потешившись, мазнул взглядом по Тонкому и спросил:
- Где вы нашли эту дуру?
- Было сложно, но мы старались, - с ужасным акцентом прошелестел Тонкий.
На лужайке перед бассейном вдруг вырос Седовласый, читавший в самолете проспекты.
- Почему ты помешала совершить выстрел агенту? - спросил мужчина в плавках, кивая
на Седовласого.
Пришлось поправку внести:
- Книга, не я.
Тонкий прикрикнул:
- Это неважно, отвечай на вопрос.
- У меня два ответа, - нехотя проворчала я.
- Давай оба, - усмехнулся мужчина в плавках.
- Первый ответ: я не знала, сэр, что это агент, он не представился. Второй ответ: не было
уверенности, сэр, что агент хоть как-то умеет стрелять.
Мужчина в плавках хихикнул:
- Что, так плохо держал в руке пистолет?
- Хуже некуда. Для пользы нашего общего дела, сэр, я прикинула: будет лучше, если
террорист увидит мое хорошее к нему отношение и оценит его.
- Но он не оценил. Как думаешь, почему? - поинтересовался мужчина в плавках.
Я пожала плечами:
- Сэр, чужая душа - потемки.
Мужчина в плавках кивнул, сделал глоток из бокала и обратился к Тонкому:
- Девчонка круглая идиотка. Уверен, отношения к террористам она не имеет. Связаться с
ней может лишь такой придурок, как ты.
Тонкий с поклоном угодливо осведомился:
- Может, заменим ее?
Мужчина в плавках отмахнулся опустевшим бокалом:
- Теперь уже поздно. На переправе коней не меняют.
В этом месте почему-то захотелось внести поправку: мол, я не конь, а скорее кобыла, так
что можно и заменить. Но я и рта раскрыть не успела, как мужчина в плавках грозно
скомандовал:
- Приведите в порядок ТО, что есть, и пусть работает ЭТО, раз не нашли ничего
поумней.
Тонкий воскликнул: "Есть!", грубо схватил меня за руку и резво потащил к автомобилю.
Делать прощальный реверанс мужчине с бокалом пришлось на бегу, но он уже толковал с
Седовласым.
- Что слышно от Ника? - донесся до меня его строгий вопрос.
Ответа я не услышала, но тоже очень хотела знать, что слышно от Ника? Я была
абсолютно уверена, что Ник - это мой Николай, то есть Коля.
Тонкий привез меня в другой дом, менее дорогой, но тоже очень красивый. Импорта и
здесь хватало везде: на потолке, на стенах, на полу. Новый мой собеседник был с усами, в
изумительной бороде и в человеческом рабочем настроении, хоть и походил на обезьяну.
Вместо плавок на нем был строгий костюм. Бокалами здесь и не пахло. Бассейн заменял
широкий письменный стол с лампой а-ля Берия. Но этот мужчина мне очень обрадовался и
повел себя так, словно мы с ним друзья. Разочаровывать его я не решилась, поскольку к такому
поведению рядом со мной мужчины редко стремились - если не врать.
- Рад тебя видеть, крошка, - сказал он по-английски, отечески потрепав меня по щеке и
неожиданно чмокнув в губы.
Вынуждена была подумать: ощущение, словно с веником поцеловалась.
- Присаживайся, - сказал он, жестом указывая на стул.
Пришлось содрогнуться вторично:
- Спасибо, я постою.
Он удивленно спросил:
- Что с тобой, детка?
Не хотелось докучать ему мизерностью своих проблем, поэтому я заверила:
- Все в порядке, но на стул не сяду под страхом казни.
- А как ты к диванам относишься? - после легкой заминки поинтересовался мужчина.
На всякий случай я уточнила:
- Прекрасно, если на них сидеть. Или лежать одной.
- Тогда приглашаю в другую комнату, там есть диван, - сказал мужчина, пряча
усмешку в усах и бороде.
На предложенный диван я присела, стыдливо подтягивая короткую юбку на израненные
колени. Мужчина сел в кресло напротив. Между нами был стол, на столе шкатулка и
пепельница.
- Теперь ты мне больше нравишься, - сказал он, деловито доставая из шкатулки
изящные щипчики и сигару. - Если будешь продолжать в том же духе, у нас все получится.
"Что получится?" - столбенея, подумала я. Мужчина тем временем понюхал сигару и,
обрезав кончик, бодро воткнул ее в кучность усов и бороды. Когда из усов повалил дым, я
поняла, что сигару мимо рта он не пронес.
- Поскольку время упущено, - продолжил мужчина, - приступить к делу придется
прямо сегодня.
Сегодня?!
- Не могу приступить к делу прямо сегодня, - изображая рвение, заявила я.
- Почему? - удивился мой визави.
Я показала на свои щеки и подбородок.
- С этим не будет проблем, - успокоил меня мужчина, поднимаясь из кресла и подходя
к телефону.
Не успела я и глазом моргнуть, как налетели гримеры и долго пытали меня. Когда же меня
оставили в покое, щеки горели так, словно с них вторично содрали кожу. Правда, выглядела
при этом я потрясающе.
А вот мужчина с усами почему-то так не считал.
- Это ты? - спросил он, увидев меня.
Я не решилась вывести его из заблуждения и призналась:
- Да, это я.
За кого он меня принимал, я понятия не имела.
- Ты не слишком теперь похожа, - посетовал грустно мужчина и, проследовав к сейфу,
продолжил:
- Но ссадины на лице не видны, а ноги и руки можно спрятать одеждой. Надеюсь, ты
взяла с собой подходящие брюки?
- Они в сумке.
- Сумку тебе вернут, - пообещал он, вручая мне пачку новеньких евро. - Смотри,
трать как положено - приказал он и задумался.
Я не слишком рассчитывала на свою бережливость, но не решилась спросить, на какой
срок выдана пачка. Мужчина же ясности так и не внес.
- Маршрут ты знаешь, - очнувшись от мыслей, продолжил он, - отель тебе тоже
знаком. Ты готова немедленно приступить к работе?
Я понятия не имела, о чем он толкует, но пачка евро вдохновила меня.
- Готова, - воскликнула я, все же намекая на помощь. - А если к чему окажусь не
готова, думаю, вы подскажете.
- Да, конечно, - заверил он, поворачиваясь ко мне спиной. - Тебя доставят немедленно
для инструктажа. Желаю удачи!
В дверях меня встретил Тонкий - уже с моей сумкой. Я немедленно запихала в нее пачку
евро. Документы мои Тонкий вручил лишь тогда, когда высаживал меня из своего автомобиля
на площади Звезды.
- Куда мне сейчас? - в отчаянии крикнула я, сообразив, что Тонкий собирается уехать,
оставив меня совершенно одну.
- Куда хочешь, - сказал он и хлопнул дверцей.
- А как же работа? - промямлила я, растерянно тараща глаза на удаляющийся
автомобиль. - Что я должна теперь делать?
Сначала судьба колотит меня. Взять хотя бы один только стул, не говоря уж о трупах. А
потом я оказываюсь в центре Парижа с сумкой, где лежит пачка евро. И делать могу все что
хочу. Я решила, что мне предоставили отпуск "перед какой-то сложной работой. Способной на
такую работу себя я не ощущала, но отдохнуть была вовсе не прочь.
Первый раз я попала в Париж со спермой отца - отбыла из Парижа, соответственно, в
утробе матушки. Кому не понятно, с удовольствием поясню: фантазерка бабуля отправила моих
юных родителей провести их медовый месяц в столице любви. В Париже я и была зачата.
Но вернемся в Париж современный. Я отправилась в тот отель, где два года назад была
счастлива. Счастлива я могу быть только с любимым мужчиной, которого любила, люблю и
всегда буду любить преданно и незабвенно, несмотря на вереницу мужей. Я уже говорила, что
однолюбка, а мужей заводила лишь оттого, что наше общество плохо относится к женщинам
вообще, а к одиноким - особенно. Одиноких женщин общество если не осуждает, то взирает
на них с оскорбительной жалостью и легким презрением. Приходилось искать тех мужчин,
которые соглашались брать меня замуж. При таких обстоятельствах, согласитесь, было не до
любви.
За что я полюбила Казимежа, спросите вы? Да за все. Во-первых, он меня полюбил - это
самое большое его достоинство. Во-вторых, он смотрел на жизнь и мир взглядом обладателя: не
свысока, а по-хозяйски. Знаю, мол, что все это только мое, но подождите: еще не придумал, что
со всем этим делать. Может, продам или в ломбард заложу. Возможно, переделаю на свой вкус,
а может, так, как есть, оставлю. Сила духа и очаровательная уверенность в себе делали
Казимежа похожим на бога. Во всяком случае, в моих глупых глазах.
Еще Казимеж гений - так утверждали все его друзья и знакомые. Казимеж говорил, что
они ошибаются. Я верила всем, а не ему, поскольку его невозмутимость граничила с
рассеянностью. Такое бывает лишь с академиками. Мой дедушка был такой же (как говорит
бабуля) слегка пришибленный. Из-за этой его пришибленности не получалось семьи. Мою
матушку они родили потрясающе поздно: в предпенсионном возрасте. Все считали, что
пришибленность у деда от очень большого ума. Все, кроме бабули. Она-то считала его дурнем
и даже немного балдой. Здесь я прекрасно ее понимаю. Мой Казимеж порой вызывал у меня
такие же чувства.
Чтобы было понятней, о чем идет речь, позволю себе штрих, выразительно передающий
гениальность Казимежа. В Варшаве я купила диск своей любимой английской группы и решила
хвастануть перед Казимежем. Поставили диск, пьем вино, слушаем потрясающую музыку.
Казимеж слушает сосредоточенно, словно пытаясь решить для себя проблему, полную
жизненной важности. Певец страстно, красивым голосом поет о любви и луне. На середине его
страданий Казимеж спрашивает:
- Муза, что за беда у этого парня? Чего ему так неймется?
Я огорчилась:
- Песня тебе не понравилась?
- Да нет, песня хорошая, но интересно, из-за чего бедняга занервничал.
Рассказывать ему, что "бедняга" занервничал из-за любви, было глупо и бесполезно.
Вот такой он, мой Казимеж: удивительный, умный, непредсказуемый и немного с
чудинкой. Согласна, из этого эпизода трудно сделать подобный вывод, но времени мало, а о
Казимеже я могу говорить часами.
Волнует меня, что вы мне не верите: думаете, снова пытаюсь приукрасить свою горькую
жизнь? Клянусь, это правда! Был и Казимеж, и Казимеж был гениальный, и меня полюбил он
действительно, как это ни поражает.
Тогда, вы, вероятно, думаете, что влюбилась я по неопытности. Напрасно. К тому времени
как Казимеж мною очаровался, я успела трижды осчастливить собою мужчин через загс, и
трижды, увы, неудачно.
Бабуля считает, что женщина (ради дальнейшей своей безопасности) должна познать
мужчину как можно раньше. Примером ей служит шекспировская Джульетта, которая отдалась
Ромео в тринадцать, кажется, лет. Бабуля так далеко не пошла, но родила своего первенца
ровно в шестнадцать. Возможно, поэтому он сразу и умер. Я, ввиду своей инфантильности, на
брачном поприще достигла скромных высот и вышла замуж старухой: мне исполнилось
восемнадцать, когда мой первый муж (нехотя!) повел меня в загс. Время казалось безнадежно
упущенным, пришлось наверстывать в меру возможностей, знаний и сил. Как видите, и по сей
день стараюсь.
Так вот, мой первый муж считал себя гением, а ме
...Закладка в соц.сетях
