Жанр: Любовные романы
Невыносимая любовь
.../q>?
Он честно обдумал мой вопрос и признался:
— Я так говорил.
— Разве хорошо есть лошадей?
— В нашей стране нехорошо, — сказала девочка. — А во Франции хорошо.
Они их там каждый день едят.
— Это верно, — согласился я. — Но если уж что-нибудь по-настоящему
нехорошо, я не понимаю, почему, переплыв через канал, мы должны считать это
нормальным.
Стоя по-прежнему плечом к плечу, дети придвинулись ближе. После
произошедшего здесь до этого дискуссия об относительности морали была чистым
наслаждением.
Девочка сказала:
— В разных странах у людей разные понятия. В Китае отрыжка после еды
считается проявлением вежливости.
— Это правда, — сказал я. — Когда я был в Марокко, меня предупредили,
чтобы я ни в коем случае не похлопывал детей по голове.
— Ненавижу людей, которые делают это, — выпалила девочка, а ее брат,
возбужденно перебив, заявил:
— Мой папа видел, как в Индии отрезали голову козе.
— И это были священники, — подчеркнула девочка. Упоминание об отце не
вызвало никаких особых изменений, никаких сожалений. Он все еще был жив.
— Так что же, — спросил я, — разве не существует правил, с которыми
считались бы люди во всем мире?
— Убивать людей нехорошо! — торжествующе воскликнул мальчик.
Я взглянул на девочку, она кивнула, и мы вместе повернулись на звук
закрывающейся двери и увидели, что их мать только что завершила разговор с
няней.
— Это Рейчел и Лео. А это мистер...
— Джо, — сказал я.
Лео взобрался к матери на колени. Она крепко обняла его. Рейчел подошла к
окну и выглянула в сад.
— Наша палатка, — тихо сказала она самой себе.
— Я должна ее найти. — Джин Логан подвела итог, словно на деловой
встрече. — Плохо, что вы ее не видели. Но, возможно, вы все же сможете
помочь мне. От полиции никакого толку. Кто-нибудь из остальных мог что-то
видеть. Сама я не могу встретиться с ними, но если бы вы согласились...
— О чем это ты говоришь, мама? — Рейчел повернулась от окна. В ее
неуверенном вопросе я почувствовал тревогу и беспокойство за мать, а вместе
с тем и тяжесть свалившегося на нее испытания. Очевидно, она боялась
повторения каких-то уже виденных сцен и стремилась их предотвратить.
— Ни о чем, дорогая. Все это тебе неинтересно.
Я мучительно искал предлог для отказа, но не находил. Неужели жизнь моя
настолько зависит от одержимости других людей?
— Я знаю телефоны работников с фермы, — сказала она. — Номер молодого
человека можно разыскать без проблем. У меня есть его адрес. Его фамилия
Перри. Три телефонных звонка — все, о чем я прошу.
Отказаться было неудобно.
— Ладно, — сказал я. — Я займусь этим.
Соглашаясь, я подумал, что смогу корректировать информацию, возможно,
избавляя тем самым их семью от новых неприятностей. Согласились ли бы со
мной Лео и Рейчел, что в некоторых обстоятельствах лучше соврать? Мальчик
соскользнул с материнских колен и подошел к сестре. Джин Логан поблагодарила
меня улыбкой, одернула юбку и слегка разгладила ее ладонями — жест,
означающий, что теперь она позволяет мне уйти.
— Я напишу вам их номера.
Я кивнул и произнес:
— Послушайте, миссис Логан, ваш муж был чрезвычайно ответственным и
смелым человеком. Вы не должны об этом забывать. — Рейчел и Лео дурачились
возле окна, и мне пришлось заговорить громче. — Он принял на себя
ответственность за спасение ребенка и держался до самого конца.
Высоковольтные провода представляли реальную опасность. Мальчик запросто мог
погибнуть. Ваш муж просто не смог отпустить веревку, и всем остальным стыдно
из-за этого.
— Зато все остальные живы, — проговорила она, потом замолчала и
нахмурилась, потому что Лео пронзительно завизжал под длинной шторой. Сестра
щекотала его через ткань. Мать хотела было прикрикнуть на них, но
передумала. Так же как и я, она лишь заговорила громче. — Не думайте, что я
не размышляю об этом. Джон был альпинистом, спелеологом и хорошим моряком.
Но он был еще и доктором. Он работал спасателем и был очень и очень
осторожным человеком. — На каждом
очень
она крепче стискивала пальцы в
кулак. — Он никогда не рассчитывал на случай. Друзья в горах часто
подшучивали над ним из-за того, что он просчитывал все варианты, все
возможные опасности, которые никому, кроме него, не приходили в голову, —
внезапное изменение погоды или неустойчивая скала. В группе он был
пессимистом. Кто-то даже считал его занудой. Но ему было наплевать. Он
никогда не рисковал понапрасну. Когда родилась Рейчел, он вообще прекратил
серьезные восхождения. Именно поэтому произошедшее кажется полнейшей
бессмыслицей. — Наполовину повернувшись, она собралась было усмирить детей,
расшумевшихся пуще прежнего, но ей хотелось договорить, а сделать это под
детские выкрики было даже проще. Она развернулась ко мне. — Вся эта болтовня
вокруг висения на веревке... Понимаете, я все обдумала, и я знаю, что его
убило...
Наконец-то мы добрались до самого главного. Сейчас на меня обрушатся
обвинения, я должен опередить ее. Мне хотелось сначала изложить свою версию.
Я увидел перед собой, словно знак одобрения, образ чего-то или кого-то,
падающего вниз за мгновение до того, как я выпустил веревку. Но я прекрасно
помнил и поучительный афоризм времен моей работы в лаборатории: кто свято
верит — ясно видит.
— Не знаю, миссис Логан, — сказал я, — может, вы уже слышали эту
историю от остальных, но я честно вам скажу...
Она замотала головой и перебила меня:
— Нет, нет. Выслушайте меня. Вы были там, но я знаю лучше вашего. С
Джоном все не так просто. Он всегда хотел быть лучшим, но в какой-то момент
уже перестал быть спортсменом-универсалом. Ему было сорок два. Он переживал.
Не хотел с этим мириться. А когда у мужчины появляется такое ощущение... Я
ничего не знала об этой женщине. Ничего не подозревала, мне и в голову не
приходило.
До сих пор не знаю, первая ли она у него. Но вот что я знаю наверняка. Она
смотрела на него, и он знал, что она смотрит, и он должен был показать ей,
покрасоваться перед ней. Он должен был ринуться в гущу событий, первым
схватиться за веревку и последним выпустить ее, вместо того чтобы поступить
как обычно — отойти в сторону и прикинуть, как будет лучше. Вот как он
поступил бы, не будь ее рядом, вот что ужасно. Он рисовался перед девицей,
мистер Роуз, а теперь мы все из-за этого страдаем.
Это была лишь теория, подобный сюжет мог возникнуть только под влиянием
скорби и болезненного помешательства.
— Вы не можете знать этого наверняка, — возразил я. — Все так
разрозненно, так сложно. Это всего лишь гипотеза. Вы не должны позволять
себе верить.
Она с сожалением на меня взглянула и отвернулась к детям.
— Дети, очень шумно. Мы не слышим друг друга, — нетерпеливо произнесла
она.
Лео завернулся в занавеску, так что видны были одни ноги. Рейчел скакала
вокруг, что-то распевала и толкала его, добиваясь ответного пения. Когда
мать принялась выпутывать мальчика, Рейчел отошла в сторону. Джин Логан не
ругалась, скорее, мягко увещевала.
— Ты хочешь снова уронить карниз? Мы вчера это обсуждали, и что ты мне
обещал?
Появился Лео, раскрасневшийся и счастливый. Он переглянулся с сестрой, и она
захихикала. Тут Лео вспомнил обо мне и решил достойно объясниться с матерью,
чем неожиданно мне помог.
— Это ведь наш дворец, я здесь король, а она — королева. Я могу выйти,
только если она подаст мне сигнал.
Лео сказал и еще что-то, а мать еще вяло его пожурила, но я уже ничего не
слышал. Словно в тончайшем кружеве, сама собой затянулась прореха в
хитросплетениях нитей. Внезапно я все вспомнил, и казалось невероятным, что
я вообще мог об этом забыть. Дворец — это Букингемский дворец, король — это
Георг Пятый, женщина неподалеку от дворца — француженка, а происходило все
сразу после Первой мировой. Несколько раз, пользуясь случаем, эта женщина
приезжала в Англию с одной-единственной целью — постоять у дворцовых ворот в
надежде получить знак от короля, в которого она была влюблена. Она никогда
не видела его и так и не увидела, но просыпалась с мыслью о нем.
Я уже стоял, когда Рейчел что-то мне сказала. Я ничего не понял, но на
всякий случай кивнул.
Та женщина была убеждена, что весь лондонский свет только и обсуждает ее
связь с королем, а сам король глубоко этим обеспокоен. В один из приездов
она не смогла найти свободного номера в гостинице и решила, что король
употребил все свое влияние, чтобы помешать ей остаться в городе. Одно она
знала наверняка: король ее любит. И она любила его в ответ, но как-то сильно
обидела. Он отвернулся от нее, но все же не переставал давать ей надежду. Он
подавал знаки, понятные лишь ей, чтобы она знала: как бы постыдно, неловко и
недопустимо это ни было, он любит ее и будет любить всегда. Он общался с
ней, используя занавески на окнах Букингемского дворца. Так она и жила в
тюремном мраке своих заблуждений. Безнадежная любовь, отравившая ее
существование, получила название по имени лечившего ее французского
психиатра де Клерамбо.
Заметив, что я поднялся, Джин Логан решила, что я уже ухожу. Она подошла к
столу и написала на листке несколько фамилий и телефонов.
Дети вернулись к окну, и Рейчел сказала:
— Я вспомнила еще одну штуку.
— Да ну? — Я с трудом сосредоточился на ней.
— Учительница рассказывала, что во многих странах нет носовых платков и
поэтому там все сморкаются вот так.
Она зажала нос большим и указательным пальцами, остальные пальцы растопырила
и громко фыркнула в мою сторону. Ее брат издал вопль ликования.
15
Я взял у Джин Логан сложенный листок с телефонами, мы все вместе вышли из
комнаты, пересекли коричневый холл и остановились у входной двери. Не доходя
до двери, я уже мысленно вернулся к де Клерамбо. К синдрому де Клерамбо. Как
фанфары, как чистый звук трубы, это имя напомнило мне о моей собственной
одержимости. Меня ждало исследование, и я прекрасно знал, с чего начать.
Синдром задавал границы поиска, и это обещало какое-то успокоение. Я был
почти счастлив, когда она открыла входную дверь и мы вчетвером столпились на
кирпичной дорожке, чтобы попрощаться. Я чувствовал себя так, будто мой
старый профессор наконец предложил мне работу на кафедре.
Джин Логан поблагодарила меня за приезд, я пообещал связаться с ней, как
только всех обзвоню. Теперь, когда я уезжал, дети держались в стороне. Я
снова стал для них незнакомцем. Зажав пальцами нос, я выдал более пристойную
версию произведенного Рейчел звука. Они простили меня, натянуто улыбнувшись.
Я заставил их пожать мне руку. Удаляясь по тропинке от дома, я не мог
отделаться от ощущения, что мой уход напомнил им об отсутствии отца. Семья
собралась у двери, мать обнимала детей за плечи. Я дошел до машины, открыл
дверцу и обернулся, чтобы помахать им в последний раз, но все трое уже
скрылись в доме.
По дороге домой я свернул с шоссе на юг к Чилтернзу и подъехал к полю. Я
остановился на том самом месте, где на заросшей травой обочине находилась
машина Логана. Стоя у пассажирского места, она должна была прекрасно видеть
все происходящее — от приземлившегося шара и волочащейся по земле корзины до
борьбы с веревками и падения. Она должна была видеть место, где он упал. Я
представил ее: хорошенькая, двадцати с небольшим лет, обезумевшая от ужаса,
она бежит по дороге к ближайшей деревне. Или, может быть, она побежала в
другую сторону, вниз по холму к Уотлингтону. Стоя здесь, на ее месте, я
воображал себе тайные звонки или записки, предшествовавшие их пикнику. Может
быть, они любили друг друга. Страдал ли он, почтенный отец семейства, от
угрызений совести и нерешительности? И какая ужасная перемена для нее — от
предвкушаемой идиллии с обожаемым мужчиной до кошмара, перевернувшего всю ее
дальнейшую жизнь с ног на голову. В панике она все же не забыла схватить
свои вещи — к примеру, пальто и сумочку, но не припасы для пикника и шарфик
— и помчалась прочь. Для меня было очевидным, что она не предпринимала
никаких действий. Она сидела дома, читала газеты и плакала в подушку.
Без всякой конкретной цели я пошел через поле. Все выглядело по-другому.
Меньше чем за две недели деревья полезащитных полос набухли первыми
весенними соками, а трава под ногами сулила грядущее изобилие. Словно
участвуя в следственном эксперименте, я разыскал дорожку, по которой мы шли
с Клариссой, и дошел до места, где спрятались от ветра. Казалось, я очутился
в каком-то полузабытом уголке из детства. Мы были так рады нашей встрече,
нам было так легко друг с другом, а теперь я с трудом представлял себе, как
вернуться к этой чистоте.
Оттуда я медленно направился к центру поля, по направлению своего бега, к
точке, где встретились наши судьбы, а оттуда к краю откоса, куда стащил нас
ветер. Сюда, пересекая поле, вела дорожка, по которой явился в мою жизнь
Перри. За моей спиной, там, где стояла моя машина, остановился Логан. А вот
здесь мы стояли и смотрели, как он падает с неба, и здесь же Перри поймал
мой взгляд, и его внезапно поразила любовь, патологию которой мне так не
терпелось исследовать.
Таков был мой маршрут. Я спустился с холма на поле и подошел к следующему
месту. Овец не было, а небольшая дорога за оградой оказалась уже, чем в
воспоминаниях. Я искал какую-нибудь вмятину на земле, но увидел лишь заросли
крапивы, растянувшиеся почти до калитки, через которую перелезали
полицейские. Здесь Перри предложил помолиться, и здесь я развернулся и ушел.
Я так же уходил и сейчас, пытаясь представить, каким образом он умудрился
разглядеть в моей позе какой-то отказ.
В прошлый раз взбираться на холм было значительно легче. Адреналин придавал
сил моим конечностям и ускорял все мысли. Сейчас мое нежелание проникло
глубоко в мышцы, и я слышал, как пульс бьется в висках. На вершине холма я
остановился и огляделся. Поля, поля на сотни акров вокруг и один крутой
склон. Я стоял там, будто никогда и не уходил, потому что эта выкрашенная в
зеленый поверхность была сценой для моих рассеянных блужданий, и я не сильно
бы удивился, увидев, как с разных сторон ко мне приближаются Кларисса, Джон
и Джин Логаны, та безымянная женщина, Перри и де Клерамбо. Вообразив это, я
представил себе, как они, встав полукругом, теснят меня к откосу, я не
сомневался, что они явились, чтобы вместе обвинить меня — но в чем? Знай я
это наверняка, я бы не вел себя как подсудимый. Недопонимание,
неполноценность, недостаточное расширение ментального пространства, которое
описать так же трудно, как шок от первого знакомства человека с числами.
Интересно, что сказала бы Кларисса, хоть с некоторых пор мы и не доверяем
мнениям друг друга, но теперь француз в двубортном костюме просто заворожил
меня.
Я развернулся и зашагал через поле к машине. Сама идея довольно проста, но
человек, создавший теорию о патологической любви и давший ей, как жених у
алтаря, свое имя, без сомнения, должен был поневоле разобраться в природе
любви как таковой. Где определена патология, должна скрываться и концепция
здоровья. Синдром де Клерамбо был темным, искажающим зеркалом, где отражался
и пародировался светлый мир тех влюбленных, чья безумная страсть оказалась
благоразумием. (Я зашагал быстрее. До машины оставалось метров четыреста, и,
увидев ее теперь, я знал наверняка, что тогда передние дверцы оставались
широко распахнутыми, как крылья.) Болезнь и здоровье. Иначе говоря, мог ли
узнать я о Перри что-то, что вернуло бы меня Клариссе?
Лондонская трасса была перегружена, и лишь спустя два часа я припарковался
напротив дома. По дороге я предполагал и даже ожидал его увидеть, но, выйдя
из машины и обнаружив Перри, почувствовал, как екнуло сердце. Я помедлил,
прежде чем перейти дорогу. Он стоял у самого входа, миновать его я не мог.
Оделся как на парад: черный костюм, белая, застегнутая на все пуговицы
рубашка, черные кожаные ботинки с белыми вставками. Он смотрел на меня, но
выражение лица ни о чем не говорило. Я пошел быстро, надеясь проскочить мимо
него в подъезд, но он стоял прямо на дороге, так что мне пришлось
остановиться, чтобы не столкнуться. Напряженный, возможно, сердитый, в руке
он держал конверт.
— Ты мешаешь пройти, — сказал я.
— Ты получил мое письмо?
Я попытался пройти между ним и низким кустом бирючины, росшим у дорожки, но
он перекрыл эту лазейку, а мне не хотелось к нему прикасаться.
— Дай пройти, или я вызову полицию.
Он радостно кивнул, будто я пригласил его на чай.
— Но сначала ты должен это прочесть, — сказал он. — Это очень важно.
Надеясь, что теперь он отстанет, я взял конверт. Но это было еще не все. Он
собирался сказать еще что-то. Для начала он взглянул на существо, сидящее на
его плече. Когда же заговорил, его голос был хриплым и, думаю, сердце бешено
колотилось. Он готовился к этому моменту. Он произнес:
— Я нанял исследователя, он достал мне все твои статьи. Прошлой ночью я
прочел их, тридцать пять штук. У меня и книги твои есть.
Я просто смотрел на него и ждал. Что-то в его поведении изменилось. Тоска
осталась, но появилась некая твердость, а еще изменились глаза. Теперь они
казались меньше.
— Я знаю, чего ты добиваешься, но у тебя ничего не выйдет. Даже если ты
напишешь миллион статей, а я их все прочту, тебе не разрушить того, чем я
владею. Этого нельзя отнять.
Казалось, он надеялся на возражения, но я продолжал ждать, скрестив руки на
груди и разглядывая царапину от бритвы — тонкий черный порез на его щеке. В
следующей фразе он вроде бы хвастался, как легко смог найти исследователя,
хотя я в этом не совсем уверен. Позже, тщательно обдумав его слова, я начал
думать, что он пытался меня запугать. Но тогда было слишком легко
предположить, что мне угрожают, и я отбросил эту мысль, так и не сделав
вывода.
Он сказал:
— А я ведь не так прост. Я могу заставить людей выполнять мои желания.
Любые желания. Деньги всегда кому-нибудь нужны. Удивляет только, как дешево
платишь за то, чего сам никогда не стал бы делать?
Его псевдовопрос повис в воздухе, а он взглянул на меня.
— У меня в машине есть телефон. Если ты сейчас же не пропустишь меня, я
вызову полицию.
Ответом была та же теплота во взгляде. Жестокость исчезла, он с
благодарностью принял внимание, которое разглядел в моей угрозе.
— Очень хорошо, Джо. Правда. Мне это тоже нелегко. Я так же хорошо
понимаю тебя, как и ты меня. Можешь не прятаться от меня. Не нужно шифровать
свои чувства, правда не нужно.
Я сделал шаг назад и, повернувшись к машине, сказал:
— Нет никаких шифров. Когда же ты поймешь, что тебе нужна помощь?
Не успел я договорить, как он расхохотался, точнее, издал ковбойский клич и
хлопнул себя по ляжке. Вероятно, он услышал, как я призвал к любви. Он почти
кричал от радости:
— Вот именно. Все и вся на моей стороне. Все выйдет по-моему, Джо, и
ничего ты с этим не сделаешь!
Псих, да и только. Он даже отошел в сторону, позволяя мне пройти. Был ли в
том некий расчет? Глубина его сумасшествия не поддавалась анализу, и этого
было достаточно, чтобы я с радостью закончил разговор и скрылся в доме.
Кроме того, я знал, что полиция мне не поможет. Я не оглянулся проверить,
будет ли он крутиться под окнами. Нечего доставлять ему удовольствие,
показывая свое беспокойство. Его конверт я засунул в задний карман и
побежал, перепрыгивая через две ступеньки. Увеличившееся за пятнадцать
секунд расстояние между нами действовало как болеутоляющее. Я вполне мог бы
изучать Перри как носителя синдрома, даже получать от этого удовлетворение,
но новая встреча на улице, особенно после прочитанного первого письма, меня
здорово напугала. Мой страх мог наделить его большой силой. Легко
представить, как однажды я предпочту не возвращаться домой. На лестничной
площадке перед дверью я задумался, действительно ли он хотел меня напугать:
если нанять исследователя так легко, то не намного дороже обойдется пара
головорезов, которые изобьют меня прежде, чем успею моргнуть. Но, может, я
все неверно истолковал. Неясность подпитывала мой страх — угрозы же
добавляли ему нюансов.
С такими мыслями я отпер дверь и переступил порог. Некоторое время я стоял,
переводя дух и анализируя тишину и атмосферу квартиры. Хотя не было ни
сумочки на полу возле двери, ни брошенного на стул жакета, я кожей
чувствовал, что Кларисса уже вернулась с работы, но что-то не так. Я позвал
ее, но никто не отозвался, и я прошел в гостиную. Она была Г-образной формы,
и мне пришлось сделать несколько шагов, прежде чем я убедился, что Клариссы
здесь нет. Из коридора, где я только что был, вроде бы донесся какой-то
звук, и я снова позвал ее. В каждом доме есть свой набор потрескиваний и
постукиваний, обычно вызываемых незначительными перепадами температуры, так
что я не удивился, когда в коридоре никого не оказалось, хотя по-прежнему
был уверен, что Кларисса где-то в доме. Я отправился в спальню, решив, что
она могла прилечь. Туфли, в которых она уходила на работу, аккуратно стояли
рядом с кроватью, покрывало было чуть примято в том месте, где она лежала. В
ванной тоже не было следов ее пребывания. Я быстро обошел остальные комнаты,
кухню, ее кабинет, детскую спальню — а потом проверил задвижку на двери,
ведущей на крышу. После этого мне пришлось изменить свое мнение и прийти к
логическому заключению: она пришла домой, скинула туфли, полежала на
кровати, надела другие туфли и ушла. Встреча с Перри настолько взволновала
меня, что я неправильно истолковал атмосферу.
Я пошел на кухню, поставил чайник. Потом забрел в свой кабинет и там
обнаружил Клариссу. Это было так очевидно и шокирующе. Я увидел ее словно в
первый раз. Она сидела босая, откинувшись в моем кресле, развернувшись
спиной к столу, а лицом к двери. После всего, что произошло сегодня, этого
можно было ожидать. Я выдержал ее взгляд и спросил:
— Почему ты не отзывалась?
— Думала, сюда ты заглянешь в первую очередь. — Когда я помрачнел, она
добавила: — Ты не подумал, что я копаюсь в твоих вещах, пока тебя нет дома?
Разве не так мы теперь поступаем друг с другом?
Я тяжело опустился на диван. Когда ты кругом не прав, чувствуешь что-то
вроде свободы. Не нужно бороться, бессмысленно подбирать аргументы.
Она была спокойна и очень сердита.
— Я просидела здесь полчаса, уговаривая себя залезть в ящик и
покопаться в твоих письмах. И знаешь, не смогла разжечь в себе интерес. По-
твоему, это ужасно? Меня не интересуют твои секреты, и если у тебя нет
секретов, мне это тоже неинтересно. Если бы ты захотел почитать мои письма,
я бы сказала:
Пожалуйста, читай. Мне нечего скрывать
. — Ее голос был выше
обычного и немного дрожал. Я никогда не видел ее настолько разъяренной. — Ты
будто нарочно оставил ящик открытым, чтобы я вошла и увидела. Это вроде
такое сообщение, послание от тебя ко мне, знак. Беда в том, что я не поняла
значения. Может, я глупа. Ну так скажи мне прямо, Джо. Что ты пытаешься
сообщить?
Дорогой Джо, вчера в четыре часа в ворота моего дома позвонил студент,
которого я специально нанял. Я вышел к воротам и отдал ему пятьсот фунтов за
неделю работы, а он протянул мне сверток через прутья ограды. Ксерокопии
тридцати пяти твоих статей. Он ушел довольный, а что же я? Я и понятия не
имел, что за ночь ждет меня впереди. Наверное, это были худшие часы моей
жизни. Сущая пытка, Джо, оказаться один на один с твоими сухими печальными
мыслями; думать о дураках, заплативших за них хорошие деньги, и о невинных
читателях, чьи дни были ими отравлены.
Я устроился в комнате, которую моя мать называла библиотекой, хотя на
книжных полках там довольно пусто, и прочел все до последнего слова; слова
будто звучали в моей голове, как если бы ты произносил их для меня. Я читал
каждую статью как письмо, отправленное тобой в будущее, где есть место нам
обоим. Что ты пытаешься со мной сделать, думал я не переставая. Уязвить
меня? Оскорбить? Испытать? Я ненавидел тебя за это, но я ни на мгновение не
забывал, что я люблю тебя, и потому читал дальше. Ему нужна помощь, говорил
я себе каждый раз, когда был уже готов отчаяться, я должен освободить его из
тесной клетки рассудка. В какие-то минуты я сомневался, верно ли истолковал
волю Господа. Неужели я должен привести к нему автора этих ужасных статей,
направленных против Него же? Может, задача моя проще и чище. Я, конечно,
знал, что ты занимаешься наукой, и был готов, что м
...Закладка в соц.сетях
