Жанр: Любовные романы
Невыносимая любовь
...ли.
С момента моего появления никто не проронил ни звука. Чтобы нарушить тишину,
я произнес:
— С хвостиком мне нравилось больше.
Он глянул вправо, туда, где на плече сидело невидимое существо, и лишь потом
посмотрел на меня.
— Ты знаешь, зачем я здесь.
— Что ж, — произнес я и сделал пару шагов в комнату.
Его голос треснул на высокой ноте.
— Не подходи ближе. Я велел Клариссе не двигаться.
Я рассматривал на нем одежду, размышляя об оружии. У него что-то должно
быть. Он не пришел бы убивать меня голыми руками. Легко можно было одолжить
пистолет или купить его у людей, которых он нанимал. На его бежевой
хлопковой куртке не было никаких явных выпуклостей, хотя из-за ее свободного
покроя трудно было судить наверняка. Из нагрудного кармана выглядывал
краешек чего-то черного, возможно расчески. На нем были облегающие джинсы и
серые кожаные ботинки; выходит, что бы у него ни было, оно лежало в куртке.
Он придвинулся еще ближе к Клариссе, так что своей левой ногой коснулся ее
правой. Он почти вдавил ее в подлокотник. Кларисса сидела совершенно
неподвижно, руки сложены на коленях, все тело излучает ужас и отвращение от
соприкосновения с Перри. Она чуть-чуть повернула к нему голову, готовясь к
любым его действиям. Она не двигалась, но пульсирующая мышца и натянутое
сухожилие у основания шеи означали, что она словно пружина, готовая
рвануться прочь.
— Теперь, когда я пришел, — сказал я, — можешь отпустить Клариссу.
— Вы нужны мне оба, — быстро произнес он.
Руки у него так тряслись, что он был вынужден сжать их. Бисеринки пота
собирались на его лбу, и мне казалось, я слышу сладковатый травянистый
запах. Что бы он ни задумал, это должно было случиться. Даже теперь, когда
он был прямо напротив меня, идея наставить на него пистолет казалась
абсурдной. Мне сильно захотелось сесть, внезапно навалилась страшная
усталость. Мне хотелось прилечь где-нибудь и отдохнуть. Я валился с ног от
избытка адреналина, который должен вроде дарить небывалые силы. Не в силах
сдержаться, я зевнул, и Перри, должно быть, решил, что мне все нипочем.
— Ты силой ворвался в мой дом, — сказал я.
— Я люблю тебя, Джо, — просто ответил он, — и это переломало мою жизнь.
— Он посмотрел на Клариссу, словно извиняясь за повтор. — Мне ничего не было
нужно, и ты это знаешь. Но ты ведь не оставил бы меня в покое, и я понял,
что это неспроста. Ты должен был руководить мной ради какой-то цели. Ты
взывал к Богу и боролся с собой, и мне казалось, ты просишь меня о помощи...
— Он запнулся и поглядел через плечо в поисках следующей мысли.
Я не чувствовал, что теряю бдительность, но мое беспокойство из-за его
близости к Клариссе все возрастало. Почему он не дает ей пошевельнуться? Я
вспомнил, как, навещая Джин Логан, я вдруг ощутил ужас, осознав, что значило
бы для меня потерять Клариссу. Должен ли я немедленно что-то сделать? Тут я
вспомнил предостережение Джонни. Как только я вытащу пистолет, я дам Перри
разрешение на убийство. Может, в ходе разговора опасность рассосется сама
собой. Одно я знал наверняка — нельзя ему перечить.
Кларисса заговорила тихим, тоненьким голосом. Она рисковала, пытаясь его
разубедить.
— Уверена, Джо не хотел причинять вам вреда.
Пот с Перри катился уже градом. Он собирался что-то сделать. Выдавил из себя
смешок.
— С этим можно поспорить.
— На самом деле он очень боялся вас, когда вы стояли там, под окнами, и
всех этих писем. Он совсем не знал вас, а тут вдруг вы появились...
Перри помотал головой из стороны в сторону. Это был непроизвольный спазм,
доведенные до крайности нервические подглядывания вбок, и мне показалось,
что мы заглянули в самую суть его души; он должен был отсечь факты, не
укладывающиеся в систему. Он сказал:
— Вы не понимаете. Оба не понимаете, но вы — особенно.
Я сунул правую руку в карман и попытался нащупать предохранитель, но слишком
нервничал и у меня ничего не вышло.
— У вас нет ни малейшего представления обо всем этом. Откуда ему у вас
быть? Но я пришел не для того, чтобы об этом разговаривать. Все это в
прошлом. Не стоит и обсуждать, да, Джо? Все кончено, не так ли? У всех нас —
Он провел пальцем вдоль потного лба и громко выдохнул. Мы ждали. Подняв
голову, он посмотрел на меня. — Я не буду больше говорить об этом. Я не для
того пришел. Я пришел попросить тебя кое о чем. Думаю, ты знаешь о чем.
— Может, и знаю, — солгал я.
Он глубоко вздохнул. Мы приближались к развязке.
— Прощение? — произнес он с восходящей вопросительной интонацией. —
Прости меня, Джо, за вчерашнее, за то, что я пытался сделать.
Я так удивился, что не сразу ответил. Вынув руку из кармана, я сказал:
— Ты пытался убить меня. — Я хотел услышать, как он сам скажет это. Чтобы и Кларисса услышала.
— Я все спланировал, я заплатил деньги. Раз ты не хотел отвечать на мою
любовь, я думал, будет лучше, чтоб ты умер. Это было помешательство, Джо. Я
хочу, чтобы ты простил меня.
Только я собрался попросить его отпустить Клариссу, когда он вдруг
повернулся к ней, выхватил из нагрудного кармана нож с коротким лезвием и
прочертил им в воздухе широкий полукруг. Я не успел пошевелиться. Она обеими
руками закрыла горло, но он не собирался нападать. Он приставил острие ножа
ко впадине под мочкой собственного уха. Рука, державшая нож, тряслась, он
давил довольно сильно. Перри повернулся, чтобы продемонстрировать это
Клариссе, а затем мне.
Его мольба была словно нарастающий вой. Непереносимый звук.
— Ты никогда ничего не давал мне. Пусть у меня останется хоть это. Я
все равно собирался это сделать. Пусть это одно останется у меня от тебя.
Прощение, Джо. Если ты простишь меня, простит и Господь.
От удивления я отупел, облегчение спутало мои чувства. Происходящее было так
необычно, все перевернулось разом, и он не собирался нападать ни на
Клариссу, ни на меня, и даже его намерение перерезать себе глотку на наших
глазах доходило до нас с какой-то бесчувственной медлительностью. Я
ухитрился сказать:
— Брось нож, тогда поговорим.
Он покачал головой и, кажется, надавил еще сильней. Кровь тонкой струйкой
закапала с кончика ножа.
Кларисса, кажется, тоже была парализована. Затем она протянула руку к его
талии, словно рассчитывая отодвинуть его прикосновением пальца.
— Ну же, — сказал он. — Ну пожалуйста, Джо.
— Как я могу простить тебя, если ты сумасшедший?
Я целил в его правое плечо, подальше от Клариссы. В замкнутом пространстве
выстрел, казалось, уничтожил все остальные чувства, комната озарилась, как
белый экран. Следующее, что я увидел, был нож на полу и Перри, который
тяжело отшатнулся, держась рукой за раздробленный локоть. Его лицо побелело,
рот перекосился от ужаса.
В мире, где логика является двигателем чувств, как раз в этот момент
Кларисса должна была встать, мы двинулись бы навстречу друг другу и
обнялись, бормоча сквозь слезы и поцелуи примирительные слова прощения и
любви. Мы должны были повернуться спиной к Перри, мысли которого заклинило
на алмазном острие боли, на разбитых локтевой и лучевой костях (полгода
спустя я нашел под диваном кусочек кости), должны были забыть о нем, и,
когда полицейские и врачи
скорой помощи
уводили бы его прочь, когда, не
переставая разговаривать и обниматься, мы дважды опустошили бы чайник, мы
должны были вернуться в спальню, чтобы лечь лицом друг к другу и снова
очутиться в чистом и знакомом пространстве. А после этого мы стали бы прямо
там обсуждать нашу новую жизнь.
Но эта логика противоречила бы человеческим законам. Существовали очевидные
и второстепенные причины того, что кульминацией этого дня не стал
специфический хеппи-энд. Сюжетная недоразвитость, особенно в кино, своими
хеппи-эндами вводит нас в заблуждение, заставляя позабыть, что длительный
стресс губителен для чувств. Притупляющая сила страха огромна. Моменты
радостного освобождения от кошмара не так легко даются. За последние
двадцать четыре часа мы с Клариссой увидели неудачные покушения на убийство
и самоубийство. Полдня Перри угрожал Клариссе ножом. Когда она говорила со
мной по телефону, он держал лезвие у ее щеки. Что касается меня, то, не
считая стресса, накопившаяся в связи с последними событиями зловещая
определенность не могла мгновенно смениться спокойствием. Наоборот, я
чувствовал, как давит и сжимает меня чувство обиды. Это был бесстрастный
гнев, ни держать в себе, ни выплеснуть который я не мог, понимая, что моя
правота в данном случае бросает тень на меня же.
Кроме того, никогда не бывает лишь одной логической системы. Полиция, к
примеру, как всегда увидела все в другом свете. Неизвестно, что они
приготовили для Перри, но, явившись в квартиру через двадцать минут после
выстрела, они совершенно определенно знали, что связывает их со мной.
Незаконное владение оружием и умышленное нанесение телесных повреждений.
Перри потихоньку унесли на носилках, а полицейский констебль и сержант тем
временем, торжественно и даже слегка извиняясь, брали меня под арест. Из
обычной процедуры задержания, когда дело бывает связано с оружием, было
сделано одно исключение, и мне позволили спуститься вниз без наручников. На
лестнице нам встретились поднимающиеся фотограф-криминалист и судебный
эксперт. Обычное дело, заверили меня, на случай, если один из нас изменит
показания. В третий раз за последние сутки и в жизни я оказался в участке.
Еще одно случайное группирование. Клариссу пригласили в качестве свидетеля.
У инспектора Линли был выходной, но папку с моими показаниями нашли и
изучили, поэтому со мной обращались вполне дружелюбно. Тем не менее на ночь
я был оставлен под арестом и отправлен в камеру по соседству с вопящим
пьяницей, а наутро, после долгого допроса, меня отпустили под залог, обязав
явиться через шесть недель. Позднее в районную прокуратуру поступила
докладная записка Линли, и никаких обвинений мне предъявлено не было.
Так что той ночью не было ласковых слов, никто не сидел допоздна за кухонным
столом и не предавался любви, так объединившей нас в ночь после смерти Джона
Логана. Самым неприятным было видение, преследовавшее меня всю бессонную
ночь в камере и последующие несколько дней. Я видел лежащий на полу нож,
видел Перри, который падал на диван, схватившись за свой локоть, — а потом
видел лицо Клариссы. Она вскочила и смотрела на пистолет в моей руке с таким
удивлением и отвращением, что мне казалось, нам никогда не удастся
переступить через то мгновение. Позже мои худшие подозрения начали
оправдываться. Худшее из того, что могло случиться, случилось. Я набрал
угнетающее количество очков. Может быть, между нами действительно все было
кончено.
23
Дорогой Джо, мне очень жаль, что мы поссорились. Я не иронизирую, мне
действительно искренне жаль. Мы всегда гордились своим умением обходиться
без периодических ссор, о необходимости и терапевтическом эффекте которых
нам не раз рассказывали знакомые пары. Я ужасно злилась вчера ночью. Мне
была противна собственная злость, а еще я была испугана твоей злостью. Но
раз так вышло, скрывать это было бы глупо. Ты снова и снова повторял, что я
должна как следует перед тобой извиниться за то, что не встала
плечом к
плечу
вместе с тобой против Джеда Перри, за то, что сомневалась в твоей
нормальности, за то, что не поверила в твой рационализм, дедукцию и в твое
исследование по поводу его состояния. Думаю, вчера я несколько раз просила у
тебя прощения и прошу еще раз. Я считала Перри напыщенным и безвредным
оригиналом. Хуже того, я считала, что он существует только в твоем
воображении. Мне и в голову не приходило, что он может быть так опасен. Я
была абсолютно не права, и мне очень, очень жаль.
Но вот что я пыталась сказать тебе прошлой ночью: твоя правота — вопрос
неоднозначный. Я не могу отделаться от мысли, что итог мог быть не столь
ужасен, поведи ты себя по-другому. Не говоря о том, что вся эта история,
безусловно, обошлась нам слишком дорого при всей твоей правоте. Плечом к
плечу? Ты начал все сам, Джо. С самого начала, еще ничего толком не зная о
Перри, ты принялся с неким странным упорством накручивать себя по его
поводу. Помнишь, как он позвонил впервые? Ты ждал два дня, прежде чем
сказать мне об этом. На следующий день ты снова завел старую песню о
возвращении в
большую науку
, хотя мы давно решили, что в этом нет смысла.
Неужели ты действительно считаешь, что Перри не имел к этому отношения? В
тот же вечер ты ушел, хлопнув дверью у меня перед носом. Прежде между нами
ничего подобного не происходило. Ты становился все более возбужденным и
одержимым. Ты не желал говорить со мной ни о чем другом. Наша сексуальная
жизнь практически сошла на нет. Я не собираюсь развивать эту тему, но обыск,
который ты произвел в моем столе, я расцениваю как предательство. Разве я
давала тебе повод для ревности? Чем больше тебя интересовал Перри, тем
глубже ты уходил в себя и тем сильнее отдалялся от меня. Ты стал одержимым,
нервным и очень одиноким. У тебя появилась сверхзадача, миссия. Может быть,
это стало суррогатом науки, которой ты хотел заниматься. Ты провел
исследование, пришел к логическим умозаключениям, получил верное
представление о многих вещах, но, увлекшись процессом, ты забыл взять меня с
собой, забыл, что мне можно доверять.
Есть еще кое-что, о чем я пыталась сказать тебе прошлой ночью, но ты не
заметил за собственными выкриками. Вечером, после того несчастного случая,
из всех твоих слов было ясно, что ты ужасно переживаешь, не ты ли первым
выпустил веревку. Я понимала, что ты должен противостоять этой мысли,
опровергнуть ее, смириться с ней — что угодно. Я думала, мы вернемся к этой
теме. Думала, что смогу помочь тебе. Насколько я понимаю, тебе нечего
стыдиться. Наоборот, я считаю, в тот день ты вел себя смело и достойно. Но
сразу после падения твои сомнения заслонили все остальное. Не допускаешь ли
ты, что Перри подарил тебе возможность спрятаться от чувства вины? Ты
принялся перетаскивать свое беспокойство в новую ситуацию, бежать от своей
тревоги, зажав уши, когда мог бы применить к происходящему всю силу
рационального анализа, которым ты так гордишься.
Согласна, я никогда и не предполагала, что Перри абсолютно сумасшедший. В то
же время могу себе представить, откуда у него взялось впечатление, что ты
его направляешь. Он кое-что понял в тебе. С самого первого дня ты видел в
нем оппонента и готовился нанести ему поражение, за что и заплатил — мы
заплатили — так дорого. Может быть, если бы ты позволил мне вмешаться, он не
дошел бы до такого состояния. Помнишь, как в самом начале — в тот вечер,
когда ты ушел, разозлившись на меня, — я предложила позвать его для
разговора? Ты недоверчиво взглянул на меня, а я до сих пор абсолютно
уверена, что на тот момент Перри еще не знал, что наступит день, когда он
будет желать твоей смерти. Вместе мы могли бы столкнуть его с дорожки, на
которую он ступил.
Но ты пошел своим путем, ты отказал ему во всем, и от этого его фантазии, а
потом и ненависть расцветали пышным цветом. Вчера ты спрашивал, понимаю ли
я, что ты спас мне жизнь. Ты был смел и изобретателен. Ты был просто
великолепен. Но я не верю, что Перри неизбежно нанял бы убийц или принялся
бы угрожать мне ножом. Я думала, скорее он причинит вред себе. Как я
ошибалась и как была права! Ты спас мою жизнь, но, может быть, ты и подверг
ее опасности — когда связался с Перри, неадекватно реагировал на него,
предугадывал каждый его следующий шаг, тем самым подталкивая его.
Посторонний человек вторгся в нашу жизнь, и первое, что произошло, — ты стал
для меня посторонним человеком. Ты вычитал, что у него синдром де Клерамбо
(если это действительно болезнь), и предположил, что он может ожесточиться.
Ты оказался прав, ты действовал решительно и действительно можешь этим
гордиться. Но что насчет всего остального?
Почему это случилось, как это повлияло на тебя, могло ли быть по-другому,
что стало с нами, — сейчас остались только эти вопросы, о них теперь и надо
думать.
Наверное, какое-то время нам лучше пожить отдельно. По крайней мере, так
лучше для меня. Люк предложил мне пожить в его старой квартире на Кэмден-
сквер, пока он подыскивает новых жильцов. Не знаю, куда это нас заведет. Мы
были так счастливы вместе. Так страстно и преданно любили друг друга. Мне
всегда казалось, что наша любовь должна длиться вечно. Может, так оно и
будет. Пока не знаю.
Кларисса Через десять дней после выстрела я съездил в Уотлингтон на встречу с
Джозефом Лейси. На следующий день с утра я договорился со всеми по телефону,
а днем отправился в ближайший итальянский магазинчик купить еды для пикника.
Набор не сильно отличался от предыдущего: круг моццареллы, чиабатта,
маслины, помидоры, анчоусы, а для детей — простая пицца
Маргарита
. На
следующее утро я погрузил провизию в рюкзак вместе с двумя бутылками кьянти,
минеральной водой и шестью банками кока-колы. Было прохладно и облачно, но с
запада по небу тянулся тонкий голубой просвет, а прогноз погоды обещал
сильную жару, которая простоит всю неделю. Я заехал в Кэмден-Таун за
Клариссой. Когда накануне она услышала историю Лейси, она настояла на том,
чтобы ехать со мной в Оксфорд. В качестве аргумента она сказала, что мы
вместе впутались в эту историю и, каковы бы ни были наши отношения, она
желает присутствовать при развязке. Она, должно быть, высматривала мою
машину из окна, потому что, стоило мне подъехать, появилась на ступеньках
дома своего брата. Я вышел из машины и смотрел на нее, размышляя, как нам
следует поздороваться. Мы не виделись с того вечера, когда я отказался
донести ее чемоданы с одеждой и книгами до такси. Небо все светлело, и,
прислонившись к открытой дверце, я вдруг почувствовал боль — наполовину
опустошение, наполовину ужас, — заметив, с какой скоростью близкий и родной
мне человек старательно превращается в независимое существо. Новое ситцевое
платье и зеленые босоножки. Даже кожа выглядела по-другому, бледнее, глаже.
Мы обменялись
приветами
и неловким рукопожатием — все лучше, чем
лицемерные поцелуи в щеку. Даже знакомый запах духов не принес облегчения.
Из-за него наши новые прикосновения казались еще более мучительными.
Кларисса, наверное, чувствовала то же самое, потому что, когда мы тронулись,
она слишком радостно воскликнула:
— Какая красивая куртка!
Я поблагодарил и похвалил ее платье. Меня беспокоило это совместное
путешествие. Я не стремился к новой ссоре, правда, и забыть наших
разногласий не мог. Но оказалось, что проведенная врозь неделя обеспечила
нас нейтральными темами для разговора. Во-первых, моя встреча с Джозефом
Лейси у него в саду и другие встречи, которые я организовал на сегодня, —
говоря об этом, мы проехали все западные предместья. Потом принялись
обсуждать работу. Появилась новая ниточка, ведущая к последним письмам
Китса. Кларисса вышла на одного японского ученого, который уверял, что
двенадцать лет назад в Британской библиотеке читал неопубликованные письма
дальней родственницы Северна, друга Китса. В каком-то из них упоминалось
письмо к Фанни, отправлять которое Ките не собирался,
песнь неумирающей
любви, не тронутой отчаяньем
. Каждую свободную минутку Кларисса безуспешно
пыталась отследить связи Северна. Переезд библиотеки на Кингз-Кросс осложнял
поиски, и теперь она подумывала слетать в Токио и прочесть заметки ученого.
Что касается меня, по поручению воскресной газеты я съездил в Бирмингем на
испытания электромобиля. Еще я должен был лететь в Майами, освещать
конференцию по вопросам исследования Марса. Я принялся описывать,
преувеличивая смеха ради, ужас пиарщиков, когда не удалось запустить
электрический прототип, но Кларисса даже не улыбнулась. Может, она
размышляла о центрифуге географии — Мейда-Вейл и Кэмден-Таун, Майами и
Токио, — что вращала наши жизни в разные стороны. Пока мы спускались из
Чилтернза в Оксфордскую долину, повисло молчание, поэтому я заговорил о
колонизации Марса. Есть шанс, что там удастся высадить простейшие формы
жизни, какие-нибудь лишайники, а потом морозоустойчивые деревья, и тогда,
через много тысяч лет, там появится содержащая кислород атмосфера.
Температура будет повышаться, и со временем Марс станет этаким красивым
уголком. Кларисса глядела сквозь лобовое стекло на дорогу, бегущую под
колеса, на зеленеющие справа и слева поля и на заросли коровьей петрушки
вдоль живых изгородей.
— Какой в этом смысл? Кругом такая красота, а мы по-прежнему несчастны.
Я не стал спрашивать, кто это
мы
. Я опасался более личных разговоров в
столь замкнутом пространстве. В прошлый раз мы ссорились долго и жестоко,
хотя я совсем не кричал, что бы она ни говорила, а лишь немного повысил
голос — как, впрочем, и она — и мерил гостиную шагами, в возбуждении
лунатика. Это, да еще кровавое пятно на ковре, было наследством Перри —
вскрытие, волна взаимных обвинений, которая в три часа утра развела нас,
усталых и озлобленных, по разным кроватям. Письмо Клариссы отдалило нас друг
от друга еще сильнее. Пятнадцать лет назад я воспринял бы его всерьез,
решив, что в нем заключаются мудрость и деликатность, которых мне, всегда
идущему напролом, не хватало. Исходя из данного мне образования я должен был
бы почувствовать себя ничтожеством. Но годы делают нас тем, что мы есть, и
ее письмо я воспринял как какую-то нелепость. Мне не понравился его
обиженный тон самооправдания, его тягучая липкая логика, осведомленность,
прячущая за собой чрезвычайно избирательную память. Сумасшедший заплатил,
чтобы меня убили в ресторане. Как это можно сравнивать с чьими-то
неразделенными
чувствами? Говорить, что я нервный, помешанный и не
интересующийся сексом? А кто интересовался бы сексом на моем месте? Сплошные
нездоровые и шумные протесты. Я не стремился к одиночеству. Просто никто не
хотел меня слушать. И она, и полицейские только усиливали мою
изолированность.
Все это я высказал ей по телефону в то утро, когда получил письмо, и,
конечно, это не привело ни к чему хорошему. Теперь мы сидели в ограниченном
двумя метрами пространстве, действительно плечом к плечу, но наши
разногласия по сути остались непреодолимы. Я глянул на Клариссу и подумал,
что она красивая и печальная. Или печаль исходила от меня?
Всю дорогу до центра Оксфорда через Хедингтон мы болтали о пустяках. Я
оставил машину перед домом Логанов на том же самом месте, что и в прошлый
раз. Деревья вдоль узкой улочки образовывали туннель зеленого света, кое-где
пробитый сверкающими лучами солнца, и, вылезая из машины, я представил,
какую скучную и полезную жизнь могут вести местные обитатели. Я взял рюкзак,
и мы пошли к дому по выложенной кирпичом дорожке, как какая-нибудь семейная
пара, приглашенная на чай. Кларисса даже пробормотала что-то одобрительное
по поводу палисадника. Чары нарастающей обыденности вмиг рассыпались, когда
на пороге перед нами появился малыш Лео, голый, но с неумело нарисованными
полосками, пересекающими его грудь и переносицу. Он взглянул на меня, не
узнав, и заявил:
— Я не тигр, я — волк.
— Ладно, волк, — сказал я. — А где твоя мама?
Она появилась за спиной Лео, направилась к нам со стороны кухни, все в той
же мрачной отрешенности. Время нисколько не излечило ее. Тот же
заострившийся нос, та же краснота над верхней губой. Скомканный носовой
платок она переложила из правой руки в левую, чтобы поздороваться с
Клариссой и со мной. Миссис Логан предложила нам подождать в саду за домом,
пока она заставит Лео умыться и одеться. Там мы обнаружили Рейчел, которая
валялась в шортиках на траве и загорала. Услышав, что мы идем, она
перевернулась на спинку и притворилась, что спит или упала в обморок.
Кларисса присела на корточки и пощекотала девочку травинкой под подбородком.
Зажмурившись от яркого солнца, Рейчел заверещала:
— Я тебя знаю, не думай, что тебе удастся меня рассмешить! — Когда
терпеть больше не было сил, она села и обнаружила перед собой не меня, а
Клариссу.
— Меня ты не знаешь, поэтому я заставлю тебя рассмеяться, — проговорила
Кларисса. — И я не перестану, пока не угадаешь, как меня зовут.
Она снова принялась щекотать Рейчел, пока та не завопила:
Румпельнштильцхен!
— и не взмолилась о пощаде. Когда я повернулся, чтобы
п
...Закладка в соц.сетях
