Жанр: Любовные романы
Невыносимая любовь
...знаешь ли ты сам,
что это?
Сначала я решил не отвечать, показывая ему, что его вера на меня лично не
накладывает никаких обязательств. Но потом передумал и сказал:
— Ничего. Мне ничего не мешает.
Он пошел ко мне, руки бессильно свисали вдоль тела, ладони открыты,
олицетворяя маленькую мелодраму разумного человека, попавшего в
затруднительное положение.
— Тогда почему бы тебе не использовать такую возможность, — сказал он с
улыбкой, полной житейской мудрости. — Может, ты уловишь суть, почувствуешь
силу, которую это дает. Скажи, почему ты не хочешь?
Поколебавшись, я собрался промолчать. Но потом решил, что ему все же следует
знать правду.
— Потому что, друг мой, никто не услышит. Там, наверху, никого нет.
Перри гордо поднял голову, счастливейшая улыбка засияла на его лице. Я
засомневался, правильно ли он меня понял: он выглядел так, будто я
признался, что я — Иоанн Креститель. И тут за его плечом я заметил двух
полицейских, перебирающихся через штакетник. Когда они бежали к нам по полю,
один в стиле
кистоунских копов
придерживал шляпу рукой. Они приближались,
чтобы начать официальное расследование судьбы Джона Логана и заодно избавить
меня от сияющей любви и заботы Джеда Перри.
3
К шести вечера мы уже вернулись домой, на нашу кухню, где все выглядело
прежним — вокзальные часы над дверью; библиотека книг Клариссы, посвященных
кулинарии; позавчерашняя записка каллиграфическими буковками от приходящей
уборщицы. Оставшиеся после моего завтрака кофейная чашка и газета ничуть не
изменились, что казалось богохульством. Пока Кларисса относила свой багаж в
спальню, я убрал со стола, открыл предназначавшееся для пикника вино и
достал два бокала. Мы сели друг напротив друга, и тут нас прорвало.
В машине мы почти не говорили. Радовало уже то, что поток машин не причиняет
нам вреда. А дома хлынула лавина: вскрытие, переживание, разбор полета,
приступы тоски и выплески ужаса. События и ощущения, каждая наша фраза и
слово, отточенные и осмысленные, столько раз повторялись в тот вечер, что
наш разговор мог показаться неким ритуалом, где используются не описания, а
заклинания. Повторы успокаивали, как и знакомая тяжесть бокала с вином,
сосновый стол, принадлежавший еще прабабке Клариссы. По краям столешницы,
вытертой — как я часто представлял — локтями, так похожими на наши, царапины
от ножей соседствовали с маленькими гладкими вмятинами; за этим столом
обсуждалось немало проблем и смертей.
Кларисса торопливо рассказала начало своей истории, как качался запутанный
клубок из веревок и мужчин, которые кричали и ругались, как она подошла
помочь, но не нашла свободного конца веревки. Вдвоем мы покрыли проклятиями
пилота, Джеймса Гэдда, и его безответственность, но это лишь ненадолго
защитило от мыслей, чего не сделали мы, чтобы предотвратить смерть Логана.
Мы перескочили на момент, когда он соскользнул с веревки, и еще не раз
возвращались к нему тем вечером. Я вспомнил, как он словно завис в воздухе
перед тем, как упасть, а она рассказала, что перед ней промелькнула строка
из Мильтона:
... низверг строптивцев, объятых пламенем...
. И мы отступали
от этого мгновения снова и снова, окружали его, подкрадывались, пока не
загнали в угол, где принялись усмирять его словами. Мы вернулись к борьбе с
шаром и веревками. Я чувствовал, что меня начинает мутить от чувства вины,
но еще не мог говорить об этом. Показал Клариссе содранную веревкой кожу на
ладонях. Мы справились с бутылкой меньше чем за полчаса. Кларисса поднесла
мои ладони к губам и поцеловала их. Я смотрел в ее глаза, такие прекрасные,
любящие и зеленые, но не смог удержать этот миг, спокойствие было нам еще
недоступно. Она содрогнулась и вскрикнула:
— Боже мой, как он падал!
И я торопливо поднялся за бутылкой божоле, стоявшей на полке.
Мы снова обсуждали падение, сколько времени оно длилось: две секунды или
три. И тут же перешли к второстепенным деталям: полиция; врачи
скорой
помощи
, один из которых оказался недостаточно силен, чтобы нести на
носилках Грина, и ему помог Лейси; эвакуатор, отбуксировавший машину Логана.
Попытались представить, как пустую машину доставят к его дому в Оксфорде,
где ждет его жена и двое детей. Но это было уже невыносимо, и мы вернулись к
своим собственным историям. Нити повествования были усеяны узлами, клубками
ужаса, на которые мы с первого раза не решались взглянуть, а лишь касались
их и спешили дальше, а потом возвращались. Мы были узниками в камере, мы
бились с разбегу о стены и раздвигали их лбами. Постепенно тюрьма стала
шире.
Странно вспомнить, но с Джедом Перри мы чувствовали себя спокойней. Кларисса
рассказала, как он подошел к ней, назвал свое имя, а она назвала свое. Рук
они не пожали. Потом он развернулся и пошел за мной по склону. Я обратил
историю с молитвой в анекдот, Кларисса рассмеялась. Она переплела свои
пальцы с моими и сжала их. Я хотел сказать, что люблю ее, но неожиданно
между нами возникла фигура Логана, сидящего прямо и неподвижно. Мне пришлось
описать его. Воспоминание было гораздо ужаснее, чем первое впечатление.
Испытанный тогда шок, вероятно, приглушил эмоции. Описывая, как все части
его лица и тела оказались не на своих местах, я прервался, чтобы объяснить
разницу между
теперь
и
тогда
, и как во сне иногда некая логика
превращает невыносимое в обыденное, и как мне не хотелось говорить с Перри
над останками сидящего на земле Логана. Даже во время этого разговора я
чувствовал, что по-прежнему избегаю упоминать Логана и медлю с описанием,
еще не в силах пропустить случившееся через себя... Мне захотелось
рассказать Клариссе и об этом факте. Она терпеливо смотрела, как я
раскручивал по спирали свои воспоминания, эмоции и ощущения. Не то чтобы я
скверно формулировал — просто не успевал за собственными мыслями. Кларисса
отодвинула стул, подошла и прижала мою голову к своей груди. Я умолк и
закрыл глаза. Почуяв резкий запах ветра от ее свитера, я представил
бескрайнее небо.
Потом мы снова сидели порознь, склонившись над столом, как увлеченные
работой ремесленники — шлифуя зазубренные края воспоминаний, выковывая слова
из непроизносимого, связывая разрозненные впечатления в предложения, пока
Кларисса не вернулась к самому падению, к моменту, когда Логан заскользил по
веревке, замер на последний, драгоценный миг и оторвался. Она должна была к
этому вернуться, именно этот образ выражал весь ее шок. Она повторила все
сначала и еще раз процитировала строчку из
Потерянного рая
. Призналась,
что так же надеялась на спасение, даже когда он пролетел уже половину пути.
Ей пришли на ум ангелы — не мильтоновские строптивцы, низвергнутые с небес,
а некие золотые фигуры, воплощения добра и справедливости, которые спустятся
с облаков и подхватят падающего человека. В ту бредовую секунду ей казалось,
что пред таким искушением, как падающий Логан, не устоит ни один ангел, но
его смерть опровергла их существование. Я хотел спросить, так ли уж нужно
это опровергать, но она сжала мне руку и с неожиданной мольбой, словно я
собирался осуждать его, произнесла:
— Он был хорошим человеком. Мальчик остался в корзине, и Логан не
выпустил веревку. У него тоже есть дети. Он был хорошим человеком.
В двадцать с небольшим, после заурядной операции, Кларисса не могла иметь
детей. Она считала, что ее медицинскую карту перепутали с чужой, но доказать
это было невозможно, длинное судебное разбирательство увязло в переносах и
проволочках. Потихоньку Кларисса похоронила свое горе и построила жизнь так,
чтобы дети всегда присутствовали в ней. Племянники, племянницы, крестники,
дети соседей и старых друзей — все обожали ее. В нашем доме была отдельная
комната, наполовину детская, наполовину подростковая берлога, где иногда
жили дети знакомых. Друзья считали, что Кларисса добилась успеха и вполне
счастлива, и большую часть времени это было правдой. Но иногда что-нибудь
бередило старую рану. За пять лет до происшествия с шаром, на второй год
нашего знакомства, ее близкая университетская подруга Марджори из-за редкой
инфекции потеряла месячного младенца. Когда малютке было пять дней, Кларисса
приезжала к ним в Манчестер и провела там неделю, помогая ухаживать. Весть о
смерти ребенка подкосила ее. Я никогда не видел, чтобы горе так выбивало из
колеи. Страшнее оказались даже не смерть ребенка и утрата Марджори, которую
она переживала как свою. Наружу вырвалась собственная скорбь по призрачному
ребенку, которого несостоявшаяся любовь превратила в наполовину реального.
Боль Марджори стала ее болью. Лишь через несколько дней защитная оболочка
вернулась на место, и Кларисса сделала все, чтобы помочь подруге.
Та ситуация была экстремальной. А иной раз это незачатое дитя просто
шевелилось какое-то время. В Джоне Логане она увидела человека, готового
отдать жизнь, лишь бы не допустить страданий, подобных тем, какие испытала
она. Тот мальчик не был его сыном, но у него тоже были дети, и он все
понимал. Явленная Логаном любовь проткнула ее защитную оболочку. Эта мольба
в голосе:
Он был хорошим человеком...
— была обращена к ее прошлому, к ее
призрачному ребенку, у которого она просила прощения.
Мысль о том, что Логан умер ни за что, была невыносима. Мальчик Гарри Гэдд,
как выяснилось, не пострадал. Я выпустил веревку. Я способствовал гибели
Джона Логана. Но даже испытывая тошноту от вернувшегося чувства вины, я
уговаривал себя, что поступил правильно. В противном случае мы с Логаном
разбились бы вместе, и сегодня ночью Кларисса сидела бы одна. Позже мы
узнали от полиции, что, пролетев тридцать километров к западу, мальчик
благополучно приземлился. Осознав, что помощи ждать неоткуда, он позаботился
о своем спасении. Страх, вызванный паникой деда, прошел, он взял себя в руки
и сделал все, что надо. Дождавшись, когда шар пролетит над высоковольтными
проводами, мальчик открыл клапан и плавно опустился на поле за деревней.
Кларисса притихла. Она сидела, вдавив подбородок в кулаки и уставившись в
столешницу.
— Да, — произнес я наконец, — он хотел спасти этого ребенка.
Она задумчиво кивнула, в подтверждение какой-то невысказанной мысли. Я
выжидал, готовый отделаться от собственных чувств, чтобы только помочь ей
разобраться со своими. Она почувствовала мой взгляд и подняла глаза.
— Это кое-что да значит, — печально выговорила она.
Я задумался. Мне никогда не нравился такой способ мышления. Логан умер
бессмысленной смертью, и именно в этом была основная причина нашего шока.
Зачастую хорошие люди принимают страдания и смерть не потому, что кто-то
испытывает их хорошие качества, а именно потому, что не оказывается никого и
ничего, чтобы испытать их. Никого, кроме нас. Я молчал слишком долго, и
Кларисса неожиданно произнесла:
— Не беспокойся, Джо. Я не виню тебя. Я просто не знаю, какие мы должны
сделать выводы.
— Мы же пытались помочь, но ничего не получилось.
Она улыбнулась и замотала головой. Я встал и, подойдя к ее стулу, обнял ее,
по-отечески поцеловав макушку. Она, вздохнув, обхватила меня за талию и
уткнулась лицом в рубашку.
— Какой же ты дурачок. Ты так рассудителен, что иногда совсем как
ребенок...
Имела ли она в виду, что рассудительность означает невинность? Этого я так и
не узнал, потому что ее пальцы заскользили по моим ягодицам к промежности.
Одной рукой поглаживая мою мошонку, другой она расстегнула на мне ремень и
задрала рубашку. Поцеловав в живот, она сказала:
— Я скажу тебе, чучело, какой мы должны сделать вывод. Мы вместе
пережили нечто ужасное. С этим нужно смириться, и мы должны помочь друг
другу. Значит, должны любить друг друга еще сильнее.
Действительно. Как я об этом не подумал? Почему сам не догадался? Нам нужна
любовь. Я пытался сделать вид, что не замечаю ее руки, считая сексуальное
влечение перед лицом смерти оскорбительным и богопротивным. К этому мы могли
бы вернуться позже, когда все обсудим и проанализируем. Но Кларисса
совершила переход к самой сути. Держась за руки, мы отправились в спальню.
Она присела на край кровати, и я раздел ее. Пока я целовал ее шею, она
притянула меня к себе.
— Мне все равно, что мы будем делать, — прошептала она. — Можем не
делать ничего. Я просто хочу крепко тебя обнять.
Она забралась под одеяло и лежала, поджав ноги, пока я раздевался. Когда я
нырнул к ней, она обвила мою шею руками и подставила лицо. Кларисса знала,
что от таких приемов я таю. Ощущая наше единство, я чувствую, что обрел дом
и благословение. И я знал, что она любит закрыть глаза, чтобы я целовал их,
а потом — нос и щеки, будто она ребенок, которому желают спокойной ночи, и
лишь потом я отыскивал ее губы.
Мы часто ругали себя за то, что просто теряем время на разговоры, сидя
полностью одетыми, вместо того чтобы делать то же самое, лежа в постели
обнаженными, лицом к лицу. Этим минутам, перед тем как заняться любовью, не
подходит псевдоклинический термин
предварительные ласки
. Мир вокруг нас
становится уже и глубже, наши голоса тонут в тепле тел, диалог продолжают
непредсказуемые ассоциации. Все превратилось в дыхание и прикосновение. В
голове рождались какие-то простые фразы которые я не произносил вслух,
потому что, озвученные, они становятся банальностью —
Ну наконец-то
, или
Еще раз
, или
Да, вот оно
. Как эпизод повторяющегося сна, эти выпавшие из
времени бессознательные минуты стирались из памяти, пока не повторялись
вновь. И каждый раз в эти моменты наши жизни возвращались к истокам и
начинались заново. Мы безмолвно падали куда-то, мы лежали так близко, что
соприкасались губами, оттягивали слияние и благодаря этой прелюдии оно
захватывало нас целиком.
И вот наконец-то еще раз — в этом спасение. Тьма, продолжавшая полумрак
спальни, была беспредельна и холодна, как сама смерть. Мы были точкой тепла
в бесконечности. События дня переполняли нас, но мы избегали говорить о них.
Я спросил:
— Как ты себя чувствуешь?
— Мне страшно, — ответила она. — Очень страшно.
— Глядя на тебя, не скажешь.
— Я чувствую, как внутри вся дрожу.
И вместо того чтобы двинуться по дорожке, которая снова приведет нас к
Логану, мы стали перебирать вызывающие дрожь и озноб истории, и, как обычно
в подобных разговорах, в основном это оказались детские воспоминания. Когда
Клариссе было семь, она ездила в Уэльс на какое-то семейное торжество. Одна
из ее кузин, пятилетняя девочка, исчезла дождливым утром и отсутствовала
часов шесть. Приехали полицейские с двумя собаками-ищейками. Сельские жители
прочесывали высокий папоротник, какое-то время над холмами парил вертолет.
Уже в сумерках девочку нашли в каком-то сарае, где она спала, укрывшись
мешковиной. Кларисса помнила торжество, устроенное тем вечером в
арендованном фермерском доме. Ее дядя, отец той девочки, только проводил до
двери последнего из полицейских. Он вернулся в комнату, спотыкаясь, и тяжело
упал в кресло. Его ноги сильно тряслись, и дети с изумлением наблюдали, как
тетя Клариссы опустилась перед ним на пол и начала успокаивающе массировать
его бедра.
— Тогда я не связала этого с пропажей сестры. Это была просто еще одна
странность, которые в детстве воспринимаешь абсолютно спокойно. Я думала,
может, эти колени, пляшущие в брюках, и означают
пьянство
.
Я вспомнил свое первое выступление: мне было одиннадцать лет и я должен был
играть на трубе. Я так нервничал, что у меня тряслись руки, поэтому я никак
не мог удержать мундштук у губ, да и правильно сложить губы, чтобы выдать
хоть звук, тоже не мог. Потому я засунул весь мундштук в рот, изо всех сил
стиснул его зубами, а свою партию наполовину пропел, наполовину протрубил. В
общей какофонии рождественского детского оркестра никто этого не заметил.
Кларисса сказала:
— Ты до сих пор здорово изображаешь трубу в ванной.
От потрясений мы перешли к танцам (я их ненавижу, она любит), а от танцев к
любви. Мы говорили друг другу слова, которые влюбленные никогда не устают
говорить и слушать.
— Теперь, когда я вижу, что ты совсем свихнулся — я люблю тебя еще
больше, — сказала она. — Рационалист неожиданно сходит с ума.
— И это только начало, — пообещал я. — Оставайтесь с нами.
Кларисса напомнила, как я повел себя после падения Логана, и это разрушило
чары, но лишь на полминуты, не больше. Мы подвинулись ближе друг к другу и
начали целоваться. То, что произошло сразу за этими поцелуями, усилилось
всеми эмоциональными ссадинами, полученными во время примирения, будто
тягостная, затянувшаяся на неделю ссора с угрозами и оскорблениями счастливо
завершилась взаимным прощением. Нам было нечего прощать, кроме смерти,
которую мы отпускали друг другу как грех, но это ощущение таяло с каждой
новой волной чувств. Однако мы дорого заплатили за этот экстаз — мне
приходилось отгонять от себя образ темного дома в Оксфорде, одинокого, будто
стоящего в пустыне, где из окна на втором этаже двое детей смотрят на хмурых
визитеров матери.
Потом мы заснули и, проснувшись через час, поняли, что проголодались. Придя
в халатах на кухню и обшаривая холодильник, мы поняли, что нам нужна
компания. Кларисса отправилась звонить. Эмоциональный комфорт, секс, родные
стены, еда, вино и общество — мы хотели заново убедиться в целостности
нашего мира. Через полчаса мы уже сидели в обществе наших друзей Тони и Анны
Брюс и, пересказывая произошедшее, поглощали тайские кушанья, которые я
заказал по телефону. Мы рассказывали, как это делает обычно семейная пара, —
один нагнетает напряжение, второй пытается перебить, и первый то
перекрикивает, то дает ему вставить слово. Случалось, мы начинали говорить
одновременно, но, несмотря на все это, история выходила довольно складной:
она обрела форму, и, кроме того, сейчас она рассказывалась в безопасном
месте. Я видел, как постепенно на умных, сосредоточенных лицах наших друзей
проступало уныние. Их шок был только тенью нашего, он больше походил на
добровольную имитацию наших эмоций, и потому возникало искушение сгустить
краски, перебросить веревку преувеличений через бездну, отделяющую
реальность от ее анекдотического переложения. В последующие дни и недели мы
с Клариссой неоднократно пересказывали нашу историю друзьям, коллегам и
родственникам. Я поймал себя на том, что каждый раз использую одни и те же
фразы, определения и в том же порядке. У меня получалось подробно излагать
события, ничуть не переживая, даже не вспоминая их. Тони и Анна ушли в час
ночи. Проводив их, я вернулся и увидел, что Кларисса просматривает свои
конспекты лекций. Действительно, ее отпуск закончился. Завтра понедельник,
она начнет преподавать. Я прошел в кабинет и сверился с ежедневником — две
встречи и статья, которую необходимо закончить к пяти. До какой-то степени
мы были надежно защищены от этой катастрофы. Мы были вместе, у нас было
много старых друзей да еще обязательства и увлеченность интересной работой.
Стоя в свете настольной лампы, я смотрел на небрежно сложенные в стопку
шесть писем, ожидающих ответа, и их вид внушал мне спокойствие.
Мы проговорили еще полчаса, но только потому, то идти до кровати уже не было
сил. В два часа нам это удалось. Свет был погашен уже пять минут, когда
телефонный звонок вырвал меня из дремоты.
Я уверен, что верно запомнил произнесенные им слова. Он сказал:
— Это Джо?
Я не ответил. К тому моменту я уже узнал этот голос. Он сказал:
— Я только хочу, чтобы ты знал: я понимаю, что ты чувствуешь. Я тоже
это чувствую. Я люблю тебя.
Я повесил трубку.
— Кто это был? — пробормотала в подушку Кларисса.
Может быть, я слишком устал или я умышленно скрыл это, желая защитить ее, не
знаю, но я совершил первую серьезную ошибку, когда повернулся на другой бок
и сказал:
— Никто. Ошиблись номером. Спи.
Когда мы проснулись утром, события предыдущего дня еще звенели в воздухе над
нашей кроватью и масса наших обязательств стала чем-то вроде бальзама на
раны. Кларисса ушла в полдевятого на семинар пятикурсников по романтической
поэзии. Она сходила на административное собрание факультета, пообедала с
коллегой, проверила семестровые работы и еще час занималась со своей
аспиранткой, которая писала работу о Ли Ханте. Она вернулась домой в шесть,
когда меня еще не было. Сделала несколько звонков, приняла душ и отправилась
ужинать со своим братом Люком, пятнадцатилетний брак которого разваливался.
Я с утра принял душ. С термосом кофе прошел в свой кабинет и четверть часа
раздумывал, не предаться ли мне искушениям, подстерегающим внештатнику —
газетам, телефону и мечтам. У меня было полно поводов поразмыслить, глядя в
потолок. Но я взял себя в руки и заставил дописать статью для американского
журнала о телескопе
Хаббл
.
Этот проект интересовал меня уже несколько лет. Он воплощал в себе
старомодный героизм и величие, не служил военным целям, не приносил быстрой
прибыли, им двигала простая и благородная потребность — больше знать и
понимать. Когда выяснилось, что главное трехметровое зеркало на тысячные
доли миллиметра тоньше, чем нужно, общество не разочаровалось. Кто-то
ликовал, кто-то злорадствовал, восторги и хохот до колик сотрясали планету.
Еще со времен гибели
Титаника
мы беспощадны к технарям, с цинизмом
воспринимая их экстравагантные амбиции. И вот теперь в космосе красовалась
наша самая большая игрушка — говорят, высотой с четырехэтажный дом, —
которая должна была донести до сетчатки наших глаз чудо из чудес, образы
рождения Вселенной, начало всех начал. А она не сработала, и не из-за
алгоритмических загадок программного обеспечения, а из-за понятной всем
ошибки — недосмотра за старой доброй шлифовкой-полировкой.
Хаббл
был
краеугольным камнем всех телевизионных ток-шоу, он рифмовался с
trouble
и
rubble
и подтверждал, что Америка вошла в фазу промышленного упадка.
Проект
Хаббл
сам по себе был грандиозным, но спасательная операция стала
вершиной технологической мысли. Работы в открытом космосе велись сотни
часов; с нечеловеческой точностью по кромке негодной линзы были установлены
десять корректирующих зеркал, и за всем этим снизу, из Центра, наблюдал прямо-
таки вагнеровский оркестр ученых и компьютерщиков. Технически это было
сложнее, чем высадить человека на Луну. Итак, ошибка была исправлена,
изображение стало четким и ярким, мир позабыл свои насмешки и поражался —
целый день, — а потом отправился по делам.
Я работал без перерыва два с половиной часа. Но какое-то беспокойство, некий
физический дискомфорт, которого я не мог сформулировать, мешал мне в то утро
сосредоточиться на статье. Ведь существуют ошибки, которые не исправить и
тысяче космонавтов. Моя вчерашняя, например. Но что именно я сделал или чего
не сделал? Если и была вина, то где она начиналась? С момента, когда я
схватился за веревку, или когда выпустил ее, или со сцены возле тела, или с
ночного телефонного звонка? Тревога стягивала мою кожу и просачивалась
сквозь нее. Ощущение такое, будто давно не мылся. Но, оторвавшись от статьи
и заново обдумав происшедшее, я не нашел в нем своей вины. Тряхнув головой,
я принялся печатать быстрее. Не знаю, как мне удалось отогнать от себя мысли
о вчерашнем ночном звонке. Я ухитрился причислить его к остальным
переживаниям предыдущего дня. Наверное, я все еще был в шоке и пытался
отвлечься разнообразными делами. Я закончил статью, исправил ошибки,
распечатал и отправил по факсу в Нью-Йорк, за пять часов до окончательного
срока. Позвонил в оксфордский полицейский участок и после того, как меня
поочередно соединяли с тремя отделами, узнал, что по факту смерти Джона
Логана начато расследование, что судебное заседание, скорее всего, состоится
в течение шести недель и что все мы должны будем на нем присутствовать.
Я отправился на такси в Сохо, где у меня была назначена встреча с
радиопродюсером. Он провел меня в свой кабинет и предложил вести программу
об овощах из супермаркета. Я ответил, что это не мой профиль. И тут этот
продюсер, его звали Эрик, порядком удивил меня: он вскочил и разразился
пламенной речью. Он вещал, что круглогодичный спрос на разрекламированную
экзотику, клубнику и прочее разрушает окружающую среду и подрывает экономику
африканских стран. Заметив, что это не моя область, я назвал нескольких
людей, к которым он может обратиться. А потом, несмотря на то что мы едва
знакомы, а может, именно поэтому, я с не меньшей страстью рассказал ему свою
историю. Я ничего не мог с собой поделать. Я должен был кому-то все
рассказать. Эрик терпеливо слушал меня, в нужные моменты ахал
...Закладка в соц.сетях
