Жанр: Любовные романы
Невыносимая любовь
...аясь — или только делая вид, —
что степлер на месте.
Я стоял в хвосте очереди на въезд в шумную заурядность Хедингтона.
Двухэтажный автобус, не доехав до светофора, сломался как раз там, где
дорога и так сужалась из-за ремонтных работ. Машинам приходилось ждать,
чтобы по одной протиснуться мимо автобуса. Мой обыск стал памятной вехой в
ухудшении наших отношений и вероломном успехе Перри. Кларисса, вернувшаяся с
работы тем вечером, была мила и даже игрива, но я настолько стыдился самого
себя, что не мог расслабиться. И смущался от этого еще больше. Теперь у меня
действительно было что скрывать. Я пересек, и даже дважды, линию своей
невинности. На следующее утро, в одиночестве сидя в кабинете, я распечатал
письмо от своего профессора и обнаружил некую параллель: смерть невинной
мечты, — я узнал, что о моем устройстве на факультет не может быть и речи. И
дело было не только в несоблюдении формальностей и сокращающемся
финансировании фундаментальных наук, мое предложение заняться виртуальным
фотоном оказалось ненужным.
Уверяю вас, дело не в том, что все ответы уже
найдены, просто за последние пять лет сами вопросы были радикально
пересмотрены. Очевидно, эти новые определения прошли мимо вас. Мой вам
совет, Джозеф, продолжайте заниматься делом, которое у вас так хорошо
получается
.
Я очутился в пустоте. Двадцать пять минут я торчал на Хедингтон-Хайстрит,
ожидая своей очереди объехать автобус, и глядел, как люди входят и выходят
из банка, аптеки и видеомагазина. Через пятнадцать минут я буду стоять у
дома миссис Логан, понятия не имея, что собираюсь ей сказать. Мотивы этого
визита больше не казались мне очевидными. Изначально я собирался
рассказывать о героизме ее мужа, на случай, если этого еще никто не сделал,
но с тех пор об этом происшествии уже написали в газетах. Когда я
разговаривал с ней по телефону, она была спокойна и сказала, что будет рада
моему приезду. Это показалось мне достаточным основанием. Пусть все идет как
идет, решил я. Но сейчас, почти доехав, я уже не был так уверен. Тем утром
меня в первую очередь обрадовала сама перспектива уехать из дома,
прокатиться на машине, выехать из этого города. Теперь радость как-то
потускнела. Я ехал на встречу с настоящей скорбью и чувствовал себя неловко.
Их дом на две семьи, утопающий в свежей зелени, располагался в самом сердце
садовых пригородов северного Оксфорда. Я придумал теорию, что однажды мы
увидим свежим взглядом откровенное уродство отечественной викторианской
архитектуры, но это случится не раньше, чем мы сможем определить, как же в
наше время должен выглядеть хорошо спроектированный дом. А пока не придумано
ничего лучшего, нам сгодятся и викторианские дома. Вероятно, пока я вылезал
из машины, кровоснабжение моего мозга несколько ослабло, и от этого мысли
повернули в другую сторону. Я себе не доверяю, пришло мне в голову. Не
доверяю с тех пор, как вторгся на территорию Клариссы. Я остановился у
ворот. К входной двери вела дорожка из кирпича, по бокам заросшая
одуванчиками и колокольчиками. Слишком легко предположить, что печаль
окутывает дом только лишь в моем воображении, и я заставил себя отыскать ее
настоящие приметы: неухоженный сад, опущенные в двух окнах верхнего этажа
шторы и осколки под крыльцом, вероятно от молочной бутылки. Я себе не
доверяю. Нажимая на звонок, я снова думал о степлере и о том, как подло мы
подтасовываем факты ради собственной выгоды. Из дома донеслись какие-то
звуки. Я приехал не для того, чтобы рассказывать миссис Логан о храбрости ее
мужа, я приехал, чтобы оправдаться, чтобы доказать свою непричастность,
невиновность в его смерти.
13
Похоже, женщина, открывшая дверь, не ожидала увидеть меня, и пару мгновений
мы смотрели друг на друга, пока я торопливо не напомнил ей о нашей
договоренности. На меня глядели маленькие сухие глаза, не покрасневшие от
слез, но ввалившиеся и навеки усталые. Ее взгляд был устремлен куда-то
вдаль, за ее собственный горизонт, как у одинокого полярника в Арктике. Она
донесла до двери теплый, какой-то домашний запах, и мне подумалось, что она
спала в одежде. На ее шее висела длинная нитка янтаря неправильной формы, в
которой она неловко запуталась левой рукой. В течение всего моего визита она
постоянно теребила и вертела между большим и указательным пальцами самый
маленький янтарик. Выслушав мое объяснение, она произнесла:
Конечно,
конечно
, героически оживилась и открыла дверь пошире.
Этот тип оксфордских интерьеров знаком мне еще с тех времен, когда я навещал
здесь разных профессоров. Теперь, когда в поселке тратятся не академические
деньги, подобные дома стали исчезающим видом. Последний раз здесь что-то
переделывалось в пятидесятых или шестидесятых годах. Появились новые книги,
кое-что из мебели — и с тех пор никаких перемен. Из цветов только бежевый и
коричневый. Никаких признаков дизайна, стиля или уюта, а зимой к тому же и
холодно. Даже свет был каким-то коричневатым, неотделимым от запахов
сырости, угольной пыли и мыла. В спальнях, скорее всего, не было отопления,
и мне показалось, что в доме всего один телефонный аппарат, с диском,
стоящий в холле далеко от любого из стульев. На полу был линолеум, на стенах
тусклые лампы дневного света. С кухни кисловато пахло газом, а на
рассыхающихся полках с металлическими креплениями поблескивали бутылки с
красными и коричневыми соусами. Этот аскетизм, некогда признанный
соответствующим жизни интеллектуала, восходил к основе английского
прагматизма, не знающего суеты, отполированного до совершенства, а также к
миру академизма, находящегося выше торговли. В свое время этот стиль, должно
быть, прозвучал как пощечина эдвардианской пышности старших поколений. А
теперь это наилучшее место для тоски.
Джин Логан провела меня в тесную заднюю комнатку, где стеклянные двери
выходили в огромный, обнесенный стеной сад, полный цветущих вишен. Она
чопорно нагнулась поднять одеяло, лежавшее — на полу, возле двухместного
диванчика, подушки и покрывала которого были перепутаны и смяты; прижимая
одеяло к животу, она предложила мне чаю. Когда я позвонил в дверь, она
спала, решил я, или просто лежала, укрывшись. Я предложил помочь на кухне,
но она нервно засмеялась и велела мне присесть.
Воздух был настолько спертый, что дыхание требовало осознанных усилий. Газ в
камине горел желтоватым пламенем, возможно выделяя угар. Да еще эта вековая
тоска. Пока Джин Логан не было в комнате, я попытался уменьшить огонь, но
тщетно, и тогда приоткрыл на пару сантиметров дверь в сад, расправил
занавески и сел обратно.
Ничто здесь не указывало на наличие в доме детей. Втиснутое в альков,
придавленное тяжестью книг, стопок журналов и академических изданий, стояло
пианино. Из его канделябров торчали засохшие прутики, очевидно с
прошлогодними еще почками. Книги, лежавшие по обеим сторонам камина, были
стандартными изданиями избранных произведений Гиббона, Маколея, Карлейля,
Тревельяна и Рёскина. У одной стены стояло черное кожаное кресло с прорехой
в боку, заткнутой пожелтевшими газетами. Выцветшие и истончившиеся ковровые
дорожки покрывали полы. Два стула, как мне показалось, годов сороковых, с
высокими деревянными подлокотниками и низкими квадратными сиденьями, стояли
у ядовитого огня, напротив дивана. Джин или Джон. Логаны наверняка
унаследовали дом от родителей в этом самом виде. Я задумался, может
печальный дух витал здесь и до смерти Джона Логана?
Джин принесла чай в больших кружках. Я уже приготовил краткую вступительную
речь, но она заговорила сама, едва присев на край неудобного низкого стула:
— Я не знаю, зачем вы приехали. Надеюсь, не для того, чтобы
удовлетворить любопытство. Мы незнакомы, и я не хотела бы выслушивать ваши
соболезнования, утешения и что там еще полагается. Будьте так любезны. —
Скрываемые эмоции выразились еще ярче из-за отрывистых, сказанных с
передышками фраз. Она попыталась сгладить впечатление слабой улыбкой и
добавила: — Хотелось бы уберечь вас от неловкости.
Я кивнул и сосредоточенно сделал глоток обжигающего чая из своего
фарфорового ведерка. Для нее, замкнутой в своем горе, подобный официальный
визит, должно быть, сродни вождению в нетрезвом состоянии — с трудом
рассчитываешь нужную скорость беседы, зато с отчаянной легкостью заруливаешь
прямо в кювет.
Трудно представить ее без этого горя. Коричневое пятно на светло-голубом
кашемировом свитере, чуть ниже правой груди, говорит лишь о горестной
неухоженности? Довольно грязные волосы туго стянуты в торчащий пучок красной
резинкой. Это лишь скорбь или обычный академический стиль? Из газет я узнал,
что она преподает историю в университете. Не зная о ней ничего, по ее лицу
можно было бы предположить, что у нее тяжелая простуда при малоподвижном
образе жизни. Нос острый, с порозовевшими ноздрями и кончиком — от
прикосновений влажных салфеток (пустую упаковку я заметил на полу у своих
ног). Но лицо тем не менее привлекательное, почти красивое, практически
правильные черты, никаких излишеств, длинный бледный овал, тонкие губы и
почти бесцветные брови и ресницы. Скромный песчаный оттенок глаз. Она
производила впечатление человека подчеркнуто независимого и легко выходящего
из себя.
— Не знаю, — сказал я, — приходил ли кто-нибудь из тех, кто там был,
навестить вас. Полагаю, что нет. Я знаю, вам не нужны мои рассказы о
смелости вашего мужа, но, может быть, вам интересны какие-то подробности
произошедшего. Судебное заседание состоится не раньше чем через шесть
недель...
Я прикусил язык, недоумевая, с чего вдруг я помянул судебное заседание. Джин
Логан так и сидела на краешке стула, склонившись над кружкой, подставив лицо
теплому пару, может быть, чтобы увлажнить веки. Она произнесла:
— Вы думали, мне будет интересно узнать в подробностях, как именно он
расстался с жизнью?
Не ожидая такой желчности, я посмотрел ей в глаза.
— Но может быть, вам все-таки что-нибудь интересно? — спросил я
помедленнее. Легче чувствовать враждебность, чем собственное смущение от ее
горя...
— Кое-что я хотела бы узнать, — произнесла Джин Логан, и в ее голосе
неожиданно прозвучал гнев. — У меня много вопросов к самым разным людям. Но
я не думаю, что они захотят мне ответить. Они делают вид, что даже не
понимают, о чем идет речь. — Она замолчала и с трудом сглотнула. Я слушал
голос, не умолкающий в ее голове, я читал мысли, терзавшие ее всю ночь.
Сарказм был слишком театральным, слишком активным, в нем была вся тяжесть
опустошающих повторений. — Конечно, я сумасшедшая. Я неадекватна, я всем
мешаю. Зачем отвечать на мои неудобные вопросы, если они не вписываются в
общую картину. Что вы, что вы, миссис Логан! Не волнуйтесь по пустякам, они
не должны вас касаться, они не имеют значения. Мы понимаем, что это ваш муж,
отец ваших детей, но мы при исполнении, и, пожалуйста, не мешайте
работать...
Слова
отец
и
дети
лишили ее самообладания. Поставив кружку, она
выдернула из рукава скомканную салфетку и, прижимая, принялась тереть ею
между глаз. Она попыталась встать, но низкий стул помешал ей. На меня
навалилась пустая, отупляющая бесчувственность, возникающая, когда кто-то в
комнате занимает все эмоциональное поле. Мне оставалось только пережидать. Я
подумал, что она, видимо, из тех женщин, которые терпеть не могут, когда кто-
то видит их слезы. Но за последнее время ей пришлось к этому привыкнуть. Я
смотрел мимо нее, в сад, за вишневые деревья, и обнаружил первое напоминание
о детях. Частично скрытая кустарником, на лужайке стояла коричневая палатка-
иглу. С одной стороны подпорки упали, и палатка заваливалась на цветочную
клумбу. Выглядела она отсыревшей и заброшенной. Он ли поставил ее для детей
незадолго до смерти, или они воздвигли ее сами, чтобы установить контакт с
живущим на природе подтянутым призраком, который покинул дом? Может, им надо
было где-то посидеть за пределами сумеречной материнской боли.
Джин Логан умолкла. Стиснув руки, она глядела в пол, ей явно хотелось
остаться одной. Кожа между носом и тонкой верхней губой покраснела. Мое
отупение прошло, когда я просто понял вдруг, что все увиденное означает
любовь и медленную агонию из-за ее гибели. Представив, что значило бы для
меня потерять Клариссу, по своей ли тупости или если бы ее отняла смерть, я
ощутил горячее покалывание по всей спине и понял, что задыхаюсь без свежего
воздуха в этой маленькой комнате. Мне надо было срочно возвращаться в Лондон
и спасать нашу любовь. У меня не было плана действий, но я был бы счастлив
подняться и с извинениями удалиться. Джин Логан подняла голову и сказала:
— Простите. Спасибо, что приехали. С вашей стороны было очень любезно
проделать такой путь.
Я сказал что-то сообразно вежливое. Мускулы моих ног и рук были напряжены,
как будто были готовы вытолкнуть меня из кресла обратно на Мейда-Вейл.
Впечатление от скорби Джин разложило мою собственную ситуацию на простейшие
элементы, в периодическую таблицу простых чувств: когда любовь уйдет, ты
поймешь, какой это чудесный дар. Ты будешь так же страдать. Так что
возвращайся и сражайся, чтобы сохранить ее. Все остальное, включая Перри, не
в счет.
— Знаете, кое-что я хочу узнать...
Мы услышали, как открылась и закрылась входная дверь, потом шаги в холле, но
никаких голосов. Она замерла, будто ожидая оклика. Потом шаги — похоже, два
человека — замерли наверху, и она расслабилась. Я не мог ее оставить, ведь
она собиралась сказать или спросить меня о чем-то важном. Но и расслабить
ноги я тоже не мог. Мне хотелось предложить ей поговорить в саду, среди
цветов, на свежем воздухе.
Она сказала:
— С моим мужем кто-то был. Вы заметили?
Я покачал головой.
— Там была моя Кларисса, двое рабочих с фермы, парень по имени...
— Я знаю. Но кто-то был в машине с Джоном, когда он приехал. Кто-то
вышел из машины вместе с ним.
— Он бежал с другой стороны поля. Я не видел его, пока мы не побежали к
шару. И там никого больше не было, я уверен.
Джин Логан не была удовлетворена:
— Вам было видно его машину?
— Да.
— И вы не заметили никого, кто стоял бы за ней и наблюдал?
— Если бы кто-нибудь был, я бы его запомнил.
Она отвела взгляд. Она рассчитывала на другие ответы. Ее голос был как у
терпеливой учительницы. Я не возражал, я искренне хотел помочь.
— Вы помните открытую дверцу машины?
— Да.
— Одну дверцу или две?
Я колебался. На вызванной из памяти картинке открытыми были обе дверцы, но я
не был уверен и не хотел направлять ее по ложному пути. На кону что-то
стояло, возможно, лишь сильная фантазия. Я не хотел ее подпитывать. Но в
конце концов произнес:
— Две. Точно не уверен, но вроде две.
— Так зачем, по-вашему, ему было открывать обе дверцы, если он был
один?
Я пожал плечами и стал ждать объяснений. Янтарь в ее пальцах завертелся еще
быстрее. Печаль сменилась болезненным возбуждением.
Даже мне, не знающему в чем тут дело, было понятно, что доказательства
причинят ей новые страдания. Ей придется услышать что-то, о чем она не
хотела бы знать. Но пока она задавала неприятные вопросы тоном энергичного
адвоката. В какой-то момент я начал заменять собой объект ее нападок.
— Вот вы мне скажите, в каком направлении отсюда Лондон?
— На востоке.
— А Чилтернз?
— На востоке.
Она взглянула на меня, будто основное доказательство было получено. У меня
по-прежнему был озадаченный и услужливый вид. Ей приходилось за руку тянуть
меня к самоочевидному источнику своих страданий. Она так долго прокручивала
все это у себя в голове, что с трудом сдержала раздражение в голосе, когда
пришлось спросить:
— Как далеко отсюда до Лондона?
— Двадцать пять миль.
— А до Чилтернза?
— Около двадцати.
— Из Оксфорда в Лондон вы поехали бы через Чилтернз?
— Что ж, шоссе как раз проходит в той стороне.
— А поехали бы вы в Лондон через Уотлингтон по всем этим мелким
проселочным дорогам?
— Нет.
Джин Логан глядела под ноги на вытертый персидский ковер, погруженная в свои
мысли, в горе, от которого она никогда не освободится из-за невозможности
объясниться с мужем. Прошло минуты две-три, и я спросил:
— Предполагалось, что он проведет этот день в Лондоне?
Она крепко зажмурилась и кивнула.
— На конференции, — прошептала она. — На медицинской конференции.
Я осторожно откашлялся.
— Возможно, существует какое-то вполне невинное объяснение.
Глаза ее были по-прежнему закрыты, а голос звучал глухо и монотонно, как
будто ее загипнотизировали, заставляя вспомнить нечто ужасное.
— Машину доставил сержант из местного отделения. Ее привезли на
аварийном грузовике, потому что не смогли найти ключей. Они остались где-то
в машине или у Джона в кармане. Поэтому мне пришлось заглянуть внутрь. И
тогда я спросила у сержанта, обыскивали ли они машину. Искали ли отпечатки
пальцев? Они сказали, что нечего тут искать. И знаете почему? Потому что
речь не идет о преступлении...
Она открыла глаза, чтобы убедиться, что я осознал всю важность, все
последствия подобного легкомыслия. Но я пока еще ничего не осознал. Я
раскрыл рот, чтобы повторить последнее слово, но она опередила меня и громко
повторила:
— О преступлении! Речь не идет о преступлении! — Внезапно она поднялась
на ноги и принесла из другого угла, где в половину человеческого роста были
навалены книги, объемистый пластиковый пакет. Она протянула его мне. — Вот,
взгляните. Взгляните. И скажите мне, что это значит.
Это была увесистая белая сумка, на яркой картинке изображены танцующие
вокруг названия супермаркета дети.
Содержимое сумки тяжело барахталось на дне. Взяв ее в руки, я сразу
почувствовал идущий оттуда запах, знакомый резкий душок гниющего мяса.
— Загляните. Не бойтесь.
Вдохнув поглубже и раскрыв пакет, в первую секунду я не смог даже разобрать,
что в нем. Какая-то серая паста в измятой пластиковой упаковке, нечто
круглое, завернутое в цветную фольгу, непонятная коричневая масса на
квадратной картонке. И тут я заметил что-то темно-красное, блеснувшее сквозь
стекло, наполовину скрытое бумагой. Бутылка вина, поэтому сумка была такой
тяжелой. Для всего остального сразу нашлись объяснения. Еще я увидел два
яблока.
— Припасы для пикника, — сказал я. Подступившая к горлу тошнота объяснялась не только запахом.
— Я нашла это на полу рядом с пассажирским сиденьем. Они вместе с ней
собирались устроить пикник. Где-нибудь в лесу.
— С ней?
Я почувствовал, что веду себя излишне педантично, но мне казалось, я должен
как можно дольше противостоять гипнотизирующей силе ее фантазии. Она достала
что-то из кармана юбки. Потом отодвинула от меня пакет и вложила мне в руку
небольшой шелковый шарфик со стилизованным под шкуру зебры серо-черным
рисунком.
— Понюхайте, — приказала она и аккуратно поставила пакет в угол.
Пахло чем-то соленым — слезами, соплями или вспотевшей от напряжения ладонью
Джин.
— Вдохните поглубже, — посоветовала она. Она стояла надо мной, суровая
и жестокая, безумно желающая превратить меня в свидетеля.
Я снова поднес к лицу шелковый клочок и понюхал.
— Извините, — сказал я, — по-моему, ничем особенным не пахнет.
— Розовая вода. Разве вы не чувствуете?
Она забрала у меня платок. Отныне я не заслуживал права держать его в руках.
Она произнесла:
— Я ни разу в жизни не душилась розовой водой. Это лежало на
пассажирском сиденье. — Она села, казалось, ожидая моих оправданий.
Чувствовала ли она, что я, как мужчина, причастен к греху ее мужа, что я то
самое доверенное лицо, для которого пришло время явки с повинной? Когда
молчание затянулось, она сказала: — Послушайте, если вы что-то видели, не
думайте, ради бога, что вы должны оберегать меня. Я должна это знать.
— Миссис Логан, я не видел никого рядом с вашим мужем.
— Я просила их поискать в машине отпечатки пальцев. Тогда я могла бы
разыскать эту женщину...
— Только если она уже задерживалась полицией.
Она не слушала меня.
— Мне необходимо знать, как долго это продолжалось и что это было. Вы
ведь понимаете меня?
Я кивнул и, кажется, даже понимал. Она хотела измерить свою потерю, хотела
знать, что оплакивать. Должна была узнать и выстрадать все до конца, прежде
чем в ее душе наступит хоть какой-то мир. Иначе — мучительное неведение,
бесконечные подозрения, черные догадки и мысли о самом худшем.
— Мне очень жаль, — начал было я, но она меня перебила:
— Я просто должна ее найти. Должна с ней поговорить. Может быть, она
все видела. А потом убежала, испугалась, потеряла рассудок. Кто знает?
Я сказал:
— Думаю, высока вероятность того, что она свяжется с вами. Она не
сможет удержаться, чтобы не прийти на вас поглядеть.
— Если только она приблизится к этому дому, — просто сказала Джин
Логан, не замечая двух вошедших в комнату детей, — я убью ее. Пусть мне
будет хуже, но я это сделаю.
Всякий раз, когда Кларисса говорит, что я был бы прекрасным отцом, в ее
голосе звучит печаль. Она утверждает, что я отлично общаюсь с детьми,
держусь с ними на равных, без снисходительного тона. Мне никогда не
приходилось присматривать за детьми достаточно долго, я не проходил
настоящего испытания на родительское самоотречение, но думаю, что говорить и
слушать я умею неплохо. Я хорошо знаю всех семерых крестников Клариссы. Мы
брали их на выходные, кого-то возили на каникулы за границу, а как-то целую
неделю преданно заботились о двух маленьких девочках — Фелисити и Грейс,
пока их родители терзали друг друга на бракоразводном процессе. Однажды я
помог самому старшему крестному сыну Клариссы, пятнадцатилетнему подростку,
одурманенному поп-культурой и дебильным кодексом уличной чести. Посидев с
ним в баре, я отговорил его бросать школу. Четырьмя годами позже он уже
изучал медицину в Эдинбурге и неплохо справлялся.
Однако, встречаясь с детьми, я испытывал неловкость. Смотря на себя глазами
этого ребенка, я вспоминал свое детское отношение к взрослым. Все они
казались мне мрачными существами, которые с удовольствием говорят ни о чем и
привыкли не видеть в будущем ничего хорошего. Мои родители, их друзья, мои
тети и дяди, все они подстраивали свою жизнь под приоритеты других, далеких
и более важных людей. Для ребенка, понятное дело, это определялось
обстоятельствами. Позднее я обнаружил, что среди взрослых встречаются
достойные и яркие личности, а еще позже — что эти качества, по крайней мере
первое из них, присутствуют и в моих родителях, и в большинстве людей их
круга. Но тогда, будучи энергичным десятилетним мальчишкой с большим
самомнением, оказавшись в комнате, полной взрослых, я чувствовал себя
виноватым и считал необходимым из вежливости скрывать, что во всех остальных
местах мне постоянно весело. Когда кто-нибудь из пожилых гостей — все они
казались мне пожилыми — заговаривал со мной, я боялся, что на моем лице
отчетливо проступает жалость.
Поэтому, повернувшись на стуле, чтобы встретиться взглядом с детьми Джона
Логана, я видел, как трансформируюсь в их глазах, превращаясь в очередного
унылого незнакомца. Одного из тех, что в последнее время чередой проходят
сквозь их дом, здоровенного мужчину в мятом синем костюме, с круглой лысиной
на макушке, которую им прекрасно видно. Явился сюда с непонятной и неважной
целью. И кроме того, это еще один мужчина, который не их папа. Девочке было
около десяти, мальчику года на два меньше. За ними, почти что за пределами
комнаты, стояла их няня, дружелюбного вида молодая женщина в спортивном
костюме. Я разглядывал детей, а они — меня, пока их мать грозила смертью. На
обоих детях были джинсы, кроссовки и джемперы с героями диснеевских
мультфильмов. Была в них какая-то трогательная неряшливость, но не
подавленность.
Не отводя от меня глаз, мальчик произнес:
— Убивать людей очень плохо.
Его сестра вежливо улыбнулась, и, поскольку Джин Логан давала няне какие-то
распоряжения, я сказал малышу:
— Так только говорится. Так говоришь, когда кого-то очень сильно не
любишь.
— Если плохо так делать, — возразил мальчик, — значит плохо и говорить,
что собираешься это сделать.
Я спросил:
— А ты слышал, как кто-нибудь говорит:
Я такой голодный, что мог бы
съесть лошадь<...
Закладка в соц.сетях
