Жанр: Любовные романы
Невыносимая любовь
...ни осели где-то в
Бельгии.
Я продолжал перебирать друзей, приятелей, знакомых и незнакомых за все
прожитые годы, и большинство из них были исключительно приятными людьми. Один-
два вруна, один балбес, один хвастун, один заблуждавшийся на свой счет, но
никого, кто ступил бы на скользкий путь, никого, кто действовал бы по другую
сторону закона. Среди фамилий на букву
Н
одна английская красавица, с
которой осенью 1968 года я делил спальный мешок в Кабуле и Мазари-Шарифе.
Вернувшись через пару лет в Англию, она систематически развлекалась
магазинными кражами. Сейчас же она — директор школы в Челтнеме. Нет в людях
упорства. Еще один родившийся под знаком
Н
— Джон Нолан, признанный
двадцать лет тому назад виновным в убийстве. Напившись на вечеринке, он
выбросил с балкона второго этажа кошку, и она разбилась об ограду
палисадника. Его справедливо преследовало
Королевское общество защиты
животных от жестокого обращения
и взыскало с него штраф в пятьдесят фунтов.
Тем не менее с работой в Управлении налоговых сборов он не расстался.
Эта Книга Судного Дня, полная человеческой изменчивости и мимолетных
пристрастий, которые я наблюдал и записывал больше четверти века, содержала
лишь одну пристойную историю современного злодейства. Состав действующих лиц
слишком хорошо просеян, слишком неоднозначны уклоны и хитрости их пороков,
чтобы судить о них с точки зрения Уголовного кодекса. Алфавитный круг моего
общения представлял ограниченное число неудач и значительное — успехов, и те
и другие проходили по узкой дорожке образования и денег. В большинстве
случаев речь шла не о выдающемся богатстве, а о разумном достатке, когда
необходимости в чужих деньгах просто не возникало. Возможно, большинство
преступлений среднего класса происходит в голове либо в постели или рядом с
ней. Побои, оскорбления, похищения, изнасилования и убийства являлись, при
необходимости, в мрачных фантазиях. Но удерживает нас нечто меньшее, чем
мораль, скорее
элегантность
, боязнь дурного вкуса. Кларисса научила меня
одному афоризму Стендаля:
Дурной вкус ведет к преступлениям
.
С растущим разочарованием я продолжал досматривать мою Книгу Судного Дня, не
обращая внимания на внезапное любопытство или невнятную вину, возникающие
при виде каких-то имен, пока не дошел наконец до пустынной поросли конечных
букв — U, V, X, Y и Z, сухо окружающих последний оазис возможностей — букву
W. Посреди безобидных Уэйтфилдов, Уотерзов и Уорренсов скрывалась
полустертая карандашная запись, сделанная чужим корявым почерком, — имя
Джонни Б. Уэлла. В книге Уэлл не имел отношения к уголовному миру, но в моей
памяти обладал связями, обширными, как у нейрона.
Его звали просто Джон Уэлл, букву
Б
он позаимствовал сам или по чьей-то
подсказке из имени героя песни Чака Берри, извлекавшего из гитары звук,
похожий на звон колокольчика. Насколько я помнил, ничто не давалось нашему
Джонни так легко, как путешествия на общественном транспорте по северным и
южным пригородам Лондона с пакетиками марихуаны и гашиша, которые он
доставлял на дом любителям, слишком утонченным для общения с уличными
торговцами. Он был наркодилером, как ни крути, но это определение звучало
слишком грубо и оскорбительно для Джонни Б. Уэлла, который больше походил на
владельца магазина, проверенного поставщика тонких вин или деятельного
хозяина лавки деликатесов. Он внимательно относился к ценам, имел дело с
товаром только высшего качества и хорошо в нем разбирался. Его честность
доходила до той же точки — с преувеличенным вниманием и точностью он
отсчитывал пятерки на сдачу, с демонстративной скрупулезностью возмещал
последствия неудачной сделки. Он был безобиден и сдержан, его принимали
везде. Совершая свои бесконечные круги в тумане — каждая новая сделка
начиналась или скреплялась неизменным косячком, — он, выпив с
консультирующим офтальмологом чаю, мог перенестись в ванную друга-адвоката,
затем поужинать в доме какой-нибудь рок-звезды, а на рассвете заснуть в
окружении медсестер.
У него было и свое жилье — опечатанный чуланчик для метел в Стритеме. Как-то
вечером он открыл дверь четырем ухмыляющимся маскам Джимми Картера — вот как
давно это было, — а в каждой паре рук у них было по ломику. Они не
произнесли ни слова и не тронули его. Вломились в комнату и перевернули все
вверх дном — на все это у них ушло секунд пять, — а потом ушли.
Организованная преступность круто взялась за хиппи.
Рыночный рационализм делал тогда свои первые шаги. Импорт и распространение
до тех пор считались вотчиной авантюрных капиталистов, лентяев-одиночек,
приверженцев дхармы, которые поставили все на раздутые благоухающие рюкзаки.
Маски и ломики становились гибче и демократичнее, товар скатился до
третьесортного пакистанского гашиша и закрепился в барах, на футбольных
трибунах и в тюрьмах.
Пару месяцев казалось, что Джонни Б. Уэллу придется подыскивать другую
работу, но вдруг его взяла под свою защиту группировка, некогда разгромившая
его квартиру. Скромная зарплата и процент с продаж. В то время он был
вынужден расширить круг знакомств, поэтому сейчас я решил, что он может
помочь. Его работодателями стала шайка амбициозных парней, поселившихся в
chambre separee на южных задворках Лондона. У них было полно друзей, и они
часто отправляли Джонни с поручениями. Бандиты держали его за честного
торговца, каким он и был, не задирались и не трогали. В то же время Джонни
ухитрился сохранить старую требовательную клиентуру, ценящую хороший продукт
— свернутые трубочкой листики из Нигерии, плетеные палочки из Наталя и
Таиланда, новые бессеменные сорта из округа Ориндж и невесомые золотые
листочки из Ливана. В нынешнее время обычный распорядок дня, полного грез,
требовал присутствия на ленче с пивом у прогрессивных деятелей, а чуть позже
Джонни уже пил чай с консерваторами, которые терпеть не могли первых.
Жилось ему одиноко и трудно, гораздо труднее, чем звонящему в колокольчик
парню из песни. Джонни Б. Уэлл так никогда и не разбогател. Он был слишком
серьезен, слишком честен, слишком увлекся наркотиками. Он никогда не ездил
на такси. Какой другой дилер стал бы тридцать пять минут ждать в сношенных
ботинках автобуса? Он сохранил простую, крепкую убежденность филантропа в
то, что под воздействием смолы или пахнущих цветами и фруктами листочков,
если их поджечь и вдохнуть, человеческое существо неизменно приходит в
прекрасное расположение духа, а как только добродушие начинает преобладать и
сердца открываются свету, сразу же затихают все частные и публичные раздоры.
Тем временем, когда крэк расколол восьмидесятые, маски и ломики вместе с
адвокатами, консультантами и рок-звездами сконцентрировались на деньгах.
Круг света, в котором я сидел, будто стал ярче и меньше. Граппа исчезла,
хотя я не помнил последнего глотка. Я вглядывался в корявое имя Джонни и
семь следующих за ним цифр. Кто, как не он, может мне помочь? Почему я не
подумал о нем раньше? Почему не подумал о нем сразу же? Ответ был прост — я
не видел его одиннадцать лет.
Как и многие до меня, я постепенно пришел к выводу, что в середине успешной,
но дерганой жизни алкоголь является лучшей из способных повлиять на мозг
субстанций. Вполне законный и дружеский, с легкостью скрывающий чьи-то
умеренные склонности за склонностями всех остальных; в бесчисленных и
оригинальных своих проявлениях такой яркий, такой вкусный напиток в твоей
руке торжествует самой своей формой; его текучесть стоит в одном ряду с
каждодневным молоком, чаем, кофе, с водой, наконец, а значит, и с самой
жизнью. Пить для человека естественно, тогда как вдыхать дым тлеющих
растений все-таки не то же самое, что дышать, так же как принимать таблетки
— не то же, что есть; и нет ни одного естественного процесса, напоминающего
проникновение иглы, кроме разве что осиного укуса. Простой солод с ключевой
водой или прохладный бокал шабли своими скромными градусами способны
улучшить ваш внешний вид, не оставив при этом ряби на зеркальном континууме
вашей личности. Конечно же, не стоит сбрасывать со счетов пьянство, с его
хамством, тошнотой и грубостью, а также малодушием, физической и умственной
запущенностью, ведущей к деградации и медленной смерти. Но это лишь
следствие злоупотребления, вытекающего так же легко, как кларет из бутылки,
из человеческих особенностей, из дефектов характера. Глупо винить во всем
субстанцию. Даже у шоколадных пирожных есть свои жертвы. У меня был даже
один пожилой приятель, который годами обеспечивал себе насыщенную и полезную
жизнь чистым героином.
Я стоял в полутемном коридоре, прислушиваясь; только треск и пощелкивание
оседающего дерева и металла, и где-то в глубинах водопроводных труб журчание
убегающей воды. На кухне шуршал холодильник, вдалеке успокаивающе гудел
ночной город. Вернувшись в кабинет, я сел, пристроив телефон на колене, и
принялся ждать подходящий, поворотный момент. Я готовился выбраться из
светящейся оболочки страхов и скрупулезных фантазий в колючий мир
последствий. Я понимал, что одно действие, одно событие повлечет за собой
другие, пока вся вереница не выйдет из-под моего контроля, и если у меня
есть какие-то сомнения, то отказываться нужно именно сейчас.
Джонни снял трубку после четвертого гудка, и я назвал свое имя. Он сообразил
немедленно.
— Джо! Джо Роуз. Здорово! Как поживаешь?
— Нормально. Мне нужна твоя помощь.
— Да? У меня как раз есть кое-что интересненькое.
— Нет, Джонни. Не то. Мне нужна твоя помощь. Мне нужен пистолет.
21
На следующее утро я вез Джонни к дому в северном пригороде. В заднем кармане
моих брюк лежала пачка — 750 фунтов, в основном двадцатками. Полтинники,
очевидно, там не примут.
Пока мы ползли по душному унылому Тутингу, он возился с электронным
управлением кресла и бормотал себе под нос, нажимая на кнопки встроенного
компьютера и подсветки карты:
— Значит, у тебя все хорошо... Да уж, я всегда знал, что ты не
пропадешь.
Находясь почти в горизонтальном положении, он преподал мне урок оружейного
этикета.
— Тут как в банке. Никто не говорит
деньги
. Или на похоронах — никто
не скажет
покойник
. Покупая пистолет, не произноси этого слова. Только
придурки, насмотревшиеся телевизора, говорят
ствол
или
обрез
. Постарайся
вообще никак его не называть. В крайнем случае говори
предмет
, или
средство
, или
необходимость
.
— Они и патроны продадут?
— Да, да, только называй их
комплектующие
.
— Скажи, кто-нибудь покажет мне, как им пользоваться?
— Да ты что! Сразу потеряешь лицо. Пойдешь потом в лес и сам научишься.
Они отдают, ты кладешь в карман. — Джонни перевел спинку кресла в
вертикальное положение. — А ты уверен, что тебе так уж надо разгуливать с
пистолетом?
Я промолчал. За помощь я хорошо заплачу Джонни. Отсутствие же подробностей
защитит нас обоих. Мы все еще стояли в пробке. Вместо джаза по радио
бессовестно стали транслировать какую-то атональную музыку, откровенные
вопли и грохот, действовавший мне на нервы. Я выключил приемник и попросил:
— Расскажи еще про этих людей.
Я уже знал, что это бывшие хиппи, разбогатевшие на кокаине. В середине
восьмидесятых они вышли из тени и занялись недвижимостью. Сейчас дела их шли
не очень хорошо, именно поэтому они с радостью согласились продать мне
пистолет по баснословной цене.
— По сравнению с остальным народом, — объяснил Джонни, — их можно
назвать интеллектуалами.
— В смысле?
— У них книжки повсюду. Любят обсуждать глобальные вопросы. Считают
себя кем-то вроде Бертрана Рассела. У тебя они, наверное, вызовут
отвращение.
Я уже его чувствовал.
Когда мы доехали до шоссе, Джонни спал, опустив спинку. Обычно он спал до
полудня. Дорога была тихая и прямая, и у меня появилось время рассмотреть
его. Он по-прежнему носил усы в стиле американских колонистов, уже чуть
поседевшие по углам, загибающиеся через верхнюю губу и почти лезущие в рот.
Символизировали ли они суровую мужественность, которая так нравится
женщинам, или были пережитком вчерашней моды? Тридцать пять лет он ухмылялся
и прищуривался сквозь дым, и от этого морщины, словно вороньи следы,
добежали почти до ушей. От носа до уголков рта глубоко пролегла мимическая
складка разочарования. Насколько я знал, кроме сменившихся клиентов и новой
подружки, все в жизни Джонни было по-старому. Но маргинальная жизнь больше
не считалась оригинальностью, а нехватка общепринятых устремлений —
просветленностью, и это доступно сообщало его тело: это было написано на
коже, отражалось в зеркале. Джонни так и шел по жизни в стоптанных ботинках,
жил как студент, как брат милосердия, переживая, что этот новомодный винт из
Амстердама слишком крут и плохо действует на сердце.
Смена дорожного покрытия разбудила Джонни, когда мы свернули с шоссе. Лежа
на спине, он вытащил из кармана тоненький косячок и закурил. Двумя затяжками
позже включил подъемник спинки кресла и стал маячить у меня перед глазами, с
шумом выпуская клубы дыма. Он не изменился. Это был маленький косячок,
первый за день, который он обычно выкуривал после чая с тостами.
Затянувшись, он заговорил на вершине вдоха, как в старые времена. Сущий
ангел.
— Сейчас налево. По указателям на Эбингер.
Вскоре мы уже ехали мимо кривых сучьев и стволов, сквозь мрачные туннели
зелени, по высокой насыпи с единственной полосой. Я включил фары. Чтобы
разминуться со встречными машинами, приходилось вжиматься в обочину. Со
всеми водителями мы обменивались кивками и хмурыми улыбками, мол, в тесноте,
да не в обиде. Мы заехали на самую окраину самого далекого пригорода. Через
каждые двести-триста метров стояли чьи-нибудь ворота — кирпич и ковка
двадцатых годов — или деревянные калитки с чугунными фонарями. Неожиданно
появился просвет между деревьев — там сходились две дороги и стоял
бревенчатый паб с сотней припаркованных вокруг машин, греющих разноцветные
бока на солнцепеке. Пустой пакетик из-под чипсов, сонно барахтавшийся в
солнечном свете, коснулся нашего лобового стекла. Две восточноевропейские
овчарки сидели, опустив головы. Затем мы снова нырнули в туннель, и дым в
машине стал гуще.
— Как приятно выбраться за город, — сказал Джонни.
Я приоткрыл окно. Не хотелось быть пассивным курильщиком. Пачка денег
врезалась в мою ягодицу, все вокруг казалось многозначительным, словно было
выделено курсивом. Может быть, от страха.
Еще через десять минут мы свернули на изрытый колеями путь, где сквозь
крошащийся асфальт пробивались какие-то ростки.
— Вот она, сила жизни, — сказал Джонни. — Прет через все преграды.
Разве это не чудо?
Он затронул один из глобальных вопросов, уже явно готовясь общаться с
поджидающей нас компанией. Я собрался подробно ответить, чтобы успокоить
нервы. Но тут перед нами возникла безобразная имитация тюдоровского
особняка, и слова застряли у меня в горле.
Изогнутая подъездная дорожка привела нас к бетонному гаражу на две машины,
покрашенному неравномерно выцветшей пурпурной краской. Ржавая подъемная
дверь была заперта на висячий замок. Из высокой травы и зарослей крапивы
торчали скелеты и внутренности шести мотоциклов. Совершать преступления в
таком месте — одно удовольствие. К железному кольцу на гаражной стене была
приделана длинная цепь без всякой собаки на конце. Здесь мы остановились и
вышли из машины. Крапива разрослась до самой входной двери в стиле времен
короля Георга. Из дома доносилось уханье бас-гитары, неуклюже повторявшей
пассаж из трех нот.
— Ну, где тут интеллектуалы?
Джонни подмигнул и придавил ладонью воздух, словно заталкивая мои слова в
невидимую бутылку. Пока мы шли к двери, он перешел на шепот.
— Послушай моего совета, не пожалеешь. Не смейся над ними. В их жизни
не так все просто складывалось, как у тебя, поэтому им не хватает... гм...
выдержки.
— Что ж ты молчал. Пошли отсюда. — Я потянул Джонни за рукав, но
свободной рукой он уже звонил в дверь.
— Да все нормально, — сказал он. — Ты только следи за собой.
Я отступил на шаг и почти развернулся, прикидывая, не уйти ли мне быстренько
по этой дорожке, но дверь резко распахнулась, и врожденная вежливость
удержала меня. Хлынувший из дома тяжелый запах подгоревшей еды и мочи или
какая-то вспышка вне дома на мгновение обрисовали фигуру в дверях.
— Джонни Б. Уэлл! — воскликнул мужчина. У него была гладко выбритая
голова и маленькие, выкрашенные хной и навощенные усы. — Какими судьбами!
— Я звонил вчера вечером, помнишь?
— Ну точно, мы договорились на субботу.
— Сегодня суббота, Стив.
— Нет, Джонни, пятница.
Оба посмотрели на меня. Я каждый день просматривал газеты о происшествии в
ресторане, и свежий номер лежал у меня в машине, на заднем сиденье.
— В действительности сегодня воскресенье.
Джонни помотал головой. Я почувствовал, что предал его. Стив смотрел на меня
с ненавистью. Думаю, не из-за двух потерянных дней, а из-за моего
в
действительности
. Он был прав, подобные выражения здесь неуместны, но я
выдержал его взгляд. Он сплюнул чем-то белым в крапиву и сказал:
— Ты, значит, хочешь купить пистолет и патроны?
Джонни с интересом рассматривал проплывающее облако.
— Так мы войдем или как?
Стив задумался.
— Если сегодня воскресенье, у нас должны быть гости.
— Ну да, это мы и есть.
— Вы были вчера, Джонни.
Мы старательно засмеялись. Стив отодвинулся, и мы прошли в вонючий коридор.
Входная дверь закрылась, и мы оказались почти в полной темноте. Словно
оправдываясь, Стив сказал:
— Мы тут жарили тосты, а собака загадила весь пол на кухне.
Вслед за Стивом мы прошли в глубь дома. Каким-то образом упоминание о собаке
создало впечатление, что семь с половиной сотен за пистолет — довольно
справедливая цена.
Мы оказались в большой кухне. Пласты голубого дыма от горелого хлеба парили
на уровне плеч и подсвечивались солнечным лучом из стеклянной двери в
дальнем углу. Человек в комбинезоне и резиновых сапогах посыпал пол хлоркой
из цинкового ведра. К Джонни он обратился по имени, а мне кивнул. Собаки не
было видно. У плиты стояла женщина и что-то перемешивала в кастрюле. У нее
были распущенные волосы до пояса. Она двинулась к нам плавно и неторопливо,
и я определил для себя ее тип. В Англии хипповали в основном юноши. Тихие
девушки определенного типа сидели, поджав ноги, в сторонке, обкуривались и
подносили чай. А потом, точно так же, как во время Мировой войны прислуга
покинула благородные дома, все эти девушки разом исчезли, как только заявило
о себе женское движение. Их больше невозможно было найти. Но Дейзи осталась.
Она подошла и представилась. С Джонни она, конечно же, была знакома и,
здороваясь с ним, прикоснулась к его руке.
Я решил, что ей под пятьдесят. Прямые длинные волосы были последней
ниточкой, связывавшей ее с молодостью. Неудачи избороздили лицо Джонни, у
Дейзи же опустились углы рта. Позже я обращал внимание на подобную черту у
женщин моих лет. С их точки зрения, всю жизнь они отдавали себя до конца и
ничего не получили взамен. Мужчины оказывались подонками, социальный
контракт — несправедливостью и сама биология — сплошной печалью. Под грузом
всех разочарований улыбки прогибались и застывали в перевернутом виде — лук
Амура, несущий утрату. На первый взгляд в них читалось лишь неодобрение, но
в каждой паре губ была своя печальная история, хотя их владелицам и в голову
не приходило, какие тайны могут всплыть наружу.
Я назвал Дейзи свое имя. Она продолжала держать Джонни за руку, но
обращалась ко мне:
— Мы решили устроить поздний завтрак. Но нам пришлось начать все
сначала.
Через несколько минут мы сидели вокруг длинного обеденного стола, каждому
полагалась миска каши и кусок холодного тоста. Напротив меня сидел тот, что
мыл пол, его звали Зан. У него были огромные предплечья, мясистые и
безволосые; я ему, похоже, не понравился.
Стив сел во главе стола, сложил ладони и закрыл глаза. В то же мгновение он
глубоко вдохнул. Глубоко, в какой-то носовой полости, волею случая бульканье
слизи превратилось в две свирельные ноты, и мы были вынуждены прислушаться.
На несколько мучительных секунд он задержал дыхание, а потом наконец
выдохнул. То ли он занимался дыхательной гимнастикой, то ли медитацией, то
ли возносил благодарственную молитву.
Невозможно было оторвать взгляд от его усов. По размеру они не уступали усам
Джонни. Прямые, как шомпол, и вощеные, как у жеманного прусака, они были
выкрашены в неистовый жжено-оранжевый цвет. Поднеся ладонь ко рту, я скрыл
улыбку. Я чувствовал невесомость и озноб. Шок от вчерашней пальбы, идея
столь безрассудного приобретения, полуосознанный страх — все это создавало
ощущение нереальности происходящего, и я боялся сделать или сказать какую-
нибудь глупость. Мой желудок по-прежнему боролся с качкой, а напавшая на
меня смешливость росла вместе с ощущением, что я попался в ловушку.
Вероятно, я все же надышался от косяков Джонни. Я не мог остановить поток
ассоциаций, вызываемых усами Стива. Два ржавых гвоздя, торчащих из десен.
Остроконечные мачты шхуны, которую я построил в детстве. Вешалка для
полотенец.
Не смейся над этими людьми... Им не хватает выдержки... Как только я
вспомнил наставления Джонни, как только осознал, что смеяться нельзя, я
понял, что пропаи. Первый слабый позыв я замаскировал, пошмыгав носом. Для
прикрытия я взялся за ложку. Но никто еще не приступил к еде. Никто не
произносил ни слова. Мы ждали Стива. Когда его легкие уже были готовы
разорваться, он опустил голову и выдохнул, а кончики усов затряслись, как у
старательною грызуна. Со своего места я наблюдал, как человеческое выражение
дезертирует с тонущего корабля его лица. Новые непрошеные образы из детства
бегали вереницей, вперед и назад, по спирали моего беспокойства и
безудержного веселья. Я пытался отогнать их прочь, но нелепые усы властно
пробуждали воспоминания, сводя на нет мои потуги: викторианский тяжелоатлет
на жестянке с печеньем, шкворень в шее Франкенштейна, новомодный будильник с
нарисованной рожицей, показывающей без четверти три. Садовая Соня, пьющая
чай с Болванщиком, мистер Крыс в школьной постановке
Ветра в ивах
.
И у этого человека я собирался покупать пистолет.
Я ничего не мог с собой поделать. Ложка в моей руке ходила ходуном. Я
осторожно положил ее на стол и изо всех сил стиснул зубы, чувствуя, как
капли пота собираются у меня над верхней губой. Я начал трястись и получил
недоверчивый, испытующий взгляд Зана. Мой стул издавал скрип, а глухое
бульканье — я лично. Я чувствовал такую нехватку воздуха в легких, что
понимал: вдохнув, я произведу еще больше шума, но оставались две
возможности: опозориться или умереть. Время почти остановилось, когда я
отступил перед неизбежным. Я заерзал на стуле и, спрятав лицо в ладонях, с
хрипом набрал воздуха. Как только легкие наполнились, я понял, что меня еще
больше распирает от смеха. Его удалось скрыть, изобразив смесь йодля с
чихом. Я уже стоял, как и все остальные. Чей-то стул с грохотом ударился об
пол.
— Это все хлорка, — сказал Джонни.
Он оказался настоящим другом. У меня появилась легенда. Но, борясь с
волнением, я еще должен был отогнать от себя видение усов Стива. Кашляя и
отфыркиваясь, наполовину ослепший от слез, я двинулся через комнату к
стеклянным дверям, которые словно распахнуло волной при моем приближении, и,
спотыкаясь на деревянных ступеньках, вышел на лужайку, где на прогретой
земле росли одуванчики.
Под взглядами всей компании я повернулся спиной к дому, чтобы отплеваться и
отдышаться. Наконец успокоившись, я распрямился и увидел прямо перед собой
привязанную проводом к ржавому остову кровати собаку, вероятно ту, что
запачкала пол на кухне. Собака вскочила на ноги, навострила уши и
неуверенно, словно извиняясь, вильнула хвостом. Есть ли в природе другое
животное, кроме человека и других приматов, способное длительное время
испытывать покорный стыд? Я глядел на собаку, собака — на меня и, казалось,
апеллируя к каким-то межвидовым связям, пыталась привлечь меня на свою
сторону. Но я не позволил себя втянуть. Я развернулся и решительно зашагал
прочь, выкрикивая:
— Прошу прощения! Аммиак! Аллергия!
А собака, лишенная источников хитрости, доступных мне, улеглась на свой
клочок голой земли дожидать
...Закладка в соц.сетях
