Жанр: Любовные романы
Невыносимая любовь
...но разными
способами. К примеру, религия позволяет получить статус в обществе, особенно
касте жрецов — вот вам социальные преимущества. А что, если она дарует силу
противостоять напастям, дарит шанс выжить в катастрофе, которая сокрушит
безбожника? Может быть, религия дает верующим страстную убежденность,
животную силу самодостаточности?
Может быть, на группу она воздействует так же, как на отдельных
индивидуумов, даря единство и идентичность, а также чувство, что ты и твои
соратники правы, даже — и особенно — когда все вы заблуждаетесь. Но Бог на
вашей стороне. Вдохновленные единством безумия, вооруженные кошмарной
уверенностью, вы обрушиваетесь на соседнее племя, бьете и насилуете его до
потери чувств и уходите, пылающие правотой и опьяненные победой, которую вам
и обещали ваши боги. Повторите это пятьдесят тысяч раз за тысячелетие, и
сложный набор генов, ответственных за беспочвенную убежденность, может стать
доминирующим. Я был поглощен этими размышлениями. Потом вскипел чайник, я
приготовил чай.
На ночь Кларисса заплела косу и завязала ее черной бархатной лентой. Когда я
вошел с чаем, поздравительными открытками и свежей газетой, она распускала
волосы, сидя на постели. Прекрасно лежать в одной постели с любимым
человеком, но вернуться в кровать, хранящую ночное тепло, еще слаще. За чаем
я провозгласил тост в ее честь, мы прочли открытки и занялись праздничным
сексом. Кларисса весит килограммов на тридцать меньше меня, и иногда ей
нравится с самого начала оказываться сверху. Она набросила на себя простыни,
словно подвенечный шлейф, и неторопливо взобралась на меня верхом. В то утро
мы затеяли игру. Я лежал на спине и притворялся, будто читаю газету. Пока
она направляла меня, постанывая, вздрагивая и извиваясь, я изображал полное
безразличие, переворачивал страницы, хмурил брови, будто бы из-за
прочитанного. Ощущение, что ее игнорируют, доставляло ей небольшое
мазохистское удовольствие: на нее не обращают внимания, ее будто бы и нет.
Аннигиляция! И тогда она получала уже осознанное удовольствие, отвлекая меня
от безумств, происходящих в царстве людей, и погружая в мир более глубокий —
мир, которым была она сама. Теперь уничтожению подлежал я, а также все, не
связанное с ней.
В тот раз она, однако, не совсем достигла цели, потому что я был близок к
состоянию, в котором, по словам Линли, не может находиться полицейский. Мне
было очень хорошо с Клариссой, но в тот момент я читал статью о королеве.
Она отправилась с визитом в город Йеллоунайф, это на краю северозападных
канадских территорий — район размером почти с Европу с населением в
пятьдесят семь тысяч, большинство из которых составляют пьяницы и бандиты.
От движений Клариссы меня отвлек абзац, где говорилось об ужасной погоде в
этом регионе, а именно два отрывочных предложения:
Внезапно снежный буран
обрушился на футбольное поле на севере Йеллоунайфа. Из-за снега обе команды
не смогли отыскать дороги в укрытие и замерзли до смерти
.
— Ты только послушай, — обратился я к Клариссе. Но тут она посмотрела
на меня, и до меня дошло. Я принадлежал ей.
Процесс чтения и восприятия информации задействует несколько отдельных, но
частично совпадающих функций головного мозга, отдел же, отвечающий за секс,
работает в это время на более низком уровне, который, с точки зрения
эволюции, является более древним и наличествует также у бессчетного
количества организмов, не утрачивая в то же время высших функций — памяти,
эмоции, фантазии. Я так хорошо запомнил то утро дня рождения Клариссы —
открытки и разорванные конверты, разбросанные по кровати, проникающий меж
занавесок яркий солнечный свет, — потому что один из небольших забавных
эпизодов вернул меня в тот миг, когда впервые в жизни мне полностью удалось
быть в двух местах одновременно. Кларисса возбуждала меня, я полностью
осознавал это и наслаждался происходящим, но в то же время был поражен
трагедией, крывшейся за отрывком из газетной статьи, — жестокий ветер в
разгар игры разметал по полю игроков, и они умирают прямо в бутсах на
невидимой границе площадки. В момент совокупления животные более уязвимы, но
со временем естественный отбор доказал, что для достижения репродуктивного
успеха лучше не отвлекаться. Лучше пожертвовать съеденной во время экстаза
случайной парой, чем хоть на йоту ослабить страстное желание размножаться.
Но на какие-то секунды в финале я одновременно и здраво смог испытать два
основных и этически противоположных удовольствия — от чтения и от секса.
— Ты не думаешь, — позже в ванной спросил я у Клариссы, — что я неким
образом олицетворяю эволюционный прорыв?
Кларисса — исследователь Китса — сидела голышом на пробковой скамеечке и
красила ногти на ногах — частичка праздничного ритуала.
— Нет, — сказала она, — просто стареешь. И кроме того, — и тут она
изобразила голос всем известного радиоведущего, — эволюционный скачок,
видообразование, есть событие, которое можно оценить только ретроспективно.
Внутренне я похвалил ее за владение терминологией, и когда передо мной
остановилось такси, я остро ощутил, как не хватает мне нашей былой
совместной жизни и как хочется вернуть прежнюю любовь, радость и простое
взаимопонимание. Кларисса считает меня психом, в полиции меня приняли за
дурака, и ясно лишь одно: эту задачу — вернуть нас к прежней жизни — мне
решать одному.
19
Я опоздал на двадцать минут. В обеденное время это заведение пользовалось
большой популярностью — в воздухе стоял гул голосов, и вошедшему казалось,
что он попал в шторм. Ресторанчик словно был единственным интересным местом
— и часом позже им и оказался. Профессор уже сидел за столиком, а Кларисса
еще стояла, и я еще с порога понял, что она все в том же приподнятом
настроении. Все вокруг нее кружилось. Один официант, стоя на коленях, будто
молясь, у ее ног, закреплял ножку стола, второй нес ей другой стул. Увидев
меня, она бросилась ко мне через весь зал и, взяв за руку, как слепого,
повела к столу. Я списал ее кокетливость на праздничное возбуждение, ведь,
кроме ее дня рождения, у нас был еще один повод поднять бокалы. Профессор
Джослин Кейл, крестный отец Клариссы, был утвержден на почетную должность в
проекте
Геном человека
. Прежде чем сесть, я поцеловал ее. В последние дни
наши языки ни разу не соприкоснулись, но теперь это произошло. Джослин
приподнялся и пожал мне руку. В этот миг принесли шампанское в ведерке со
льдом, и наши голоса слились с общим шумом. Ведерко отбрасывало отсвет-ромб
на белую скатерть, в высоких ресторанных окнах сияли голубые прямоугольники
неба, видного меж домов. От поцелуя у меня возникла эрекция. В памяти
осталось лишь хорошее настроение, ясность и ресторанный шум. В памяти
осталось, что все блюда, которые нам подали вначале, оказались красного
цвета:
бресаола
— толстенькие язычки жареных перцев поверх козьего сыра, и
радиччо
— фигурно нарезанная редиска в белой фарфоровой чаше. Вспоминая,
как мы нагибались друг к другу, пытаясь перекричать шум, мне казалось, я
вспоминаю что-то, случившееся под водой.
Джослин извлек из кармана маленький сверток, упакованный в изысканную синюю
ткань. Наш стол погрузился в воображаемую тишину, пока Кларисса
разворачивала подарок. Может быть, именно в тот момент я посмотрел налево,
за соседний столик. Мужчина, которого, как я узнал потом, звали Колин Тэп,
сидел вместе со своей дочерью и отцом. А может, я заметил их позже. Если мой
взгляд и скользнул тогда по одинокому посетителю, сидевшему спиной к нам, в
двадцати шагах, то в памяти это не отложилось. В свертке оказалась черная
коробочка, а в ней, среди бархатных складок, золотая брошь. По-прежнему не
произнося ни слова, Кларисса достала брошь и продемонстрировала нам на
ладони.
Две золотые, скрученные двойной спиралью ленточки. Между ними крошечные
серебряные ступеньки группами по три, символизирующие пары оснований — буквы
четырехзначного алфавита, сменяющимися тройками которых написаны все живые
существа. На спиралях выгравированы сферы, относящиеся к двадцати
аминокислотам, на сферах нанесены трехбуквенные кодоны. Ярко освещенная
брошь в руке Клариссы выглядела не просто как изображение. Она могла быть
вещью, готовой преобразовывать цепи аминокислот в протеиновые молекулы.
Прямо сейчас, лежа на ее ладони, она, казалось, могла сотворить еще один
подарок. Когда Кларисса выдохнула имя Джослина, на нас опять нахлынули волны
ресторанного шума.
— Боже мой, какая красота! — воскликнула Кларисса и поцеловала его.
Его светлые желто-голубые глаза увлажнились. Он сказал:
— Это брошь Джилиан. Ей было бы приятно знать, что она у тебя.
Мне не терпелось вручить свой подарок, но мы еще были околдованы брошью.
Кларисса приколола ее к своей серой шелковой блузке.
Вспомнил бы я тот разговор, если бы не знал, что за ним последует?
Мы принялись шутить, что членам проекта
Геном
подобные украшения будут
раздавать просто горстями. А потом Джослин заговорил об открытии ДНК.
Возможно, в этот момент я обернулся, чтобы попросить у официанта воды, и
заметил тех двух мужчин и девочку. Мы выпили бутылку шампанского и
разделались с закуской-ассорти. Что мы заказывали потом, я не помню. Джослин
принялся рассказывать нам историю Иоганна Мишера, швейцарского химика, в
1868 году идентифицировавшего ДНК. В истории науки этот случай считается
одним из величайших упущенных шансов. Мишер доставал в ближайшей больнице
пропитанные гноем бинты (в гное содержится большое количество белых кровяных
телец, пояснил Клариссе Джослин). Его интересовали химические процессы в
клеточном ядре, и он обнаружил в нем фосфор, что оказалось невероятным, так
как шло вразрез с текущими представлениями. Находка экстраординарная, но
доклад Мишера пролежал два года у его учителя, так долго проверявшего
результаты опытов студента.
Я отвлекся от разговора, не потому что заскучал, хотя судьба Мишера и была
мне известна, — расслабившись после визита в полицию, я был беспокоен и
нетерпелив.
Мне хотелось пересказать свою беседу с инспектором Линли, добавив в нее
немного остроты, чтобы повеселить компанию, но я понимал, что это точно
приведет к новым спорам с Клариссой. За соседним столиком мужчина, которому,
как и мне с некоторых пор, пришлось сдвинуть очки на кончик носа, чтобы
разглядеть буквы, помогал девочке выбрать что-нибудь в меню. Девочка нежно
прижималась к его плечу.
Джослин тем временем наслаждался тройным превосходством — возраста, высокого
положения и лучшего дарителя подарков — и продолжал рассказ. Мишер не
отступал. Он набрал команду, чтобы заниматься, как он выражался, химией
ядерной кислоты. А затем обнаружил вещества, создавшие тот самый
четырехбуквенный алфавит, на котором написано все живое, — аденин, цитозин,
гуанин и тимин. Но ничего не произошло. И чем больше проходило времени, тем
более это странно. Открытые Менделем закономерности передачи наследственных
признаков в целом были приняты обществом, в клеточном ядре обнаружили
хромосомы и предположили, что они являются носителями генетической
информации. Уже было известно, что ДНК находится в хромосомах, и Мишер
описывал происходящие с ними химические процессы в письме к дяде, написанном
в 1892 году, он предполагал, что ДНК является кодом жизни, так же как
алфавит является кодом языка и понятий.
— Открытие было у них под носом, — произнес Джослин. — Но они не
разглядели, не захотели разглядеть его. Проблема, безусловно, в том, что
химики...
Тяжело говорить, перекрывая шум. Мы подождали, пока он отопьет воды. Рассказ
предназначался для Клариссы, был эффектным дополнением к подарку. Пока
Джослин переводил дух, за моей спиной послышался шорох, и мне пришлось
подвинуть стул, чтобы пропустить девочку. Она направлялась к туалетам. Когда
я снова вспомнил о ней, она уже сидела на своем месте.
— Так вот, химики. Могут все, почти как боги. Девятнадцатый век
оказался для них благодатным. Они заработали авторитет, а вместе с ним и
непробиваемую броню. Взять хотя бы Фобуса Ливайна из Рокфеллеровского
института. Он был абсолютно уверен, что ДНК — скучная бесполезная молекула,
содержащая случайные последовательности тех четырех букв, АЦГТ. Он не придал
ей значения, а потом, как это водится у людей, стал просто верить в это,
глубоко верить. Он знал то, что знал, и молекула была ни при чем. Никто из
молодежи не мог обойти такого препятствия. Идею пришлось отложить на долгие
годы, до появления в двадцатые годы работы Гриффита по бактериям. Ее-то и
подхватил в Вашингтоне Освальд Эвери — Ливайна к тому времени уже не было,
само собой. Работа Освальда затянулась надолго, до самых сороковых. Потом
Александр Тодд изучал в Лондоне фосфатные связи в сахаре, потом были
пятьдесят второй и пятьдесят третий годы, Морис Уилкинс с Розалиндой
Франклин и Крик с Уотсоном. Знаете, что сказала бедная Розалинда, когда они
показали ей построенную модель молекулы ДНК? Она сказала: это настолько
красиво, что просто не может оказаться неправдой...
Быстрое перечисление фамилий и его конек, красота в науке, погрузили
Джослина в безмолвное размышление. Он комкал салфетку. Ему было восемьдесят
два. Он знал их всех как студент или как коллега. А Джилиан работала с
Криком после первого серьезного прорыва по адапторным молекулам и умерла,
как и Франклин, от лейкемии.
Я пару секунд помедлил, после того как Джослин дал мне отличную подсказку.
Сунул руку в карман пиджака и, не удержавшись, произнес слова, обычно
написанные на коробках с шоколадом:
— В прекрасном — правда, в правде — красота...
Кларисса улыбнулась. Наверное, она уже догадывалась, что получит в подарок
Китса, но о том, что находится в ее руках под простой оберточной бумагой, не
могла и мечтать. Даже не успев развернуть до конца, она узнала эту книгу и
ахнула. Девочка за соседним столиком повернулась и изумленно уставилась на
нас, отцу даже пришлось похлопать ее по руке. Издание в тускло-коричневой
обложке, плохо сохранившееся, с бурыми пятнами, слегка пострадавшее от
сырости. Первое издание его первого сборника
Стихи
1817 года.
— Какие подарки! — произнесла Кларисса. Она встала и обвила руками мою
шею. — Такая книга стоит не одну тысячу... — Потом она прижалась к моему уху
и прошептала, как в старые добрые времена: — Гадкий мальчишка, потратил
столько денег. Теперь придется тебе до изнеможения заниматься со мной
любовью.
Вряд ли она имела это в виду, но я подыграл, произнеся:
— Согласен, если это доставит тебе удовольствие. — Конечно, во всем
виновато шампанское, и она просто выражала благодарность, но мне все равно
было очень приятно.
Через день-другой возникает искушение придумать или дорисовать какие-то
детали, относящиеся к соседнему столику, заставить память выдать то, чем она
не владела, но я и правда видел, как тот мужчина, Колин Тэп, в чем-то
убеждал своего отца, ласково сжимая его локоть. Кроме того, все, что я узнал
позже, переплелось с моими ощущениями того времени. Тэп оказался двумя
годами старше меня, его дочери было четырнадцать, а отцу семьдесят три. В
тот момент я не забивал себе голову предположениями об их возрасте, мое
внимание концентрировалось в пределах нашего столика, и нам было весело,
хотя каким-то образом я выстроил отношения между нашими соседями — где-то на
дне сознания, мельком, на бессловесном, довербальном языке сиюминутных
мыслей, который лингвисты называют
ментализом
. Девочку я разглядел, хоть и
вскользь. Она сидела выпрямившись — поза, присущая некоторым подросткам,
попытка показать миру свое самообладание, но обнаруживая этим полную
беззащитность. Смуглая кожа, черные волосы острижены коротко, на шее светлая
полоса — видимо, постриглась недавно. А может быть, все эти детали я
разглядел позже, в суматохе или даже после нее? Вот еще один пример, как
память создает неразбериху, внося информацию задним числом: я обнаружил,
что, представляя диспозицию, я включаю в нее обедающего в одиночестве
мужчину, сидящего к нам спиной. Сначала я не видел его, но уже не мог
исключить его из последующих реконструкций.
Тем временем Кларисса вернулась на свое место, и за нашим столиком
возобновился разговор о притеснениях молодых ученых, о том, как угнетают или
как-то препятствуют им люди старшего поколения, родители, учителя,
наставники или кумиры. Отправной точкой послужили отношения Иоганна Мишера и
его учителя, Хопп-Сейлера, зарубившего публикацию об обнаружении фосфора в
клеточном ядре. Сейлер являлся редактором журнала, куда Мишер отдал на
рассмотрение свои статьи. От этого эпизода — а позже у меня была возможность
восстановить ход нашего разговора в обратном порядке, — от Мишера и Хопп-
Сейлера мы перешли на Китса и Вордсворта.
Теперь нашим источником стала Кларисса, хотя помимо собственной области
Джослин знал понемногу практически обо всем, и из биографии, составленной
Гиттингсом, ему был известен рассказ о том, как молодой Ките навестил поэта,
которого боготворил. Кларисса когда-то уже рассказывала мне об этой встрече
поэтов. В конце 1817 года Китс жил в гостинице
Лиса и гончие
неподалеку от
Бокс-Хилл на Северных Холмах, где и закончил свою длинную поэму
Эндимион
.
Всю проведенную там неделю он бродил по холмам в приливе творческого
вдохновения. Ему был двадцать один год, он написал длинную, серьезную и
прекрасную поэму о влюбленном и к моменту возвращения в Лондон испытывал
душевный подъем. Он был вне себя от радости, узнав новость: его кумир,
Уильям Вордсворт, в городе. Китс посылает ему сборник своих
Стихов
с
посвящением
У. Вордсворту, с почтительным поклоном от автора
. (Вот бы
подарить этот экземпляр Клариссе. Книга находится в библиотеке Принстонского
университета, и многие страницы, по ее словам, даже не разрезаны.) Китс
вырос на поэзии Вордсворта.
Прогулку
он называл одной из
трех вещей,
которые останутся в Вечности
. Именно у Вордсворта перенял он восприятие
поэзии как священного призвания, благороднейшего из устремлений. Тогда он
уговорил своего друга, художника Хейдона, договориться с Вордсвортом о
встрече, и из его студии в Лиссон-Гроув они вместе отправились на Куин-Энн-
стрит навестить великого поэта. В своем дневнике Хейдон записал, что Китс
пребывал в
величайшей, светлейшей, неподдельнейшей радости по поводу
предстоящей встречи
.
В этот период жизни — в сорок семь лет — Вордсворт имел дурную славу брюзги,
однако Китса он принял вполне дружелюбно и, через пару минут разговора на
общие темы, спросил, над чем тот работает. Хейдон выскочил вперед и, ответив
за Китса, стал уговаривать его прочесть гимн Пану из
Эндимиона
. И Китс
принялся расхаживать перед великим поэтом, декламируя
как обычно, нараспев,
очень трогательно...
. Тут Кларисса, преодолев ресторанный гомон,
процитировала:
А когда страстный юноша закончил чтение, Вордсворт, будучи, очевидно, не в
силах и дальше выносить обожание молодого человека, произнес в тишине
шокирующий вердикт, глухо промолвив:
Прекрасный образчик язычества
, — что,
по словам Хейдона, выглядело
бесчувственно и недостойно его высокого гения
по отношению к такому обожателю, как Китс, — и Китс принял это близко к
сердцу и никогда ему не простил
.
— Но стоит ли так уж доверять этой истории? — спросил Джослин. —
Кажется, я читал у Гиттингса, что не стоит.
— Никто и не верит. — Кларисса начала перечислять доводы.
Если бы в тот момент я встал и обернулся к выходу, то увидел бы пятьдесят
квадратных метров, заполненных посетителями, и двух вошедших мужчин,
беседующих с метрдотелем. Один из них был высокого роста, но не думаю, что я
заметил это тогда. Все это я узнал позже, но память странным образом
позволяет мне представить, будто я встал и увидел собственными глазами
переполненный зал, высокого мужчину и метрдотеля, который кивает и машет
рукой в направлении нашего столика. И что же теоретически я мог сделать,
чтобы заставить Клариссу, Джослина и незнакомых людей за соседним столиком
бросить свои тарелки и устремиться вместе со мной вверх по лестнице, чтобы
найти в лабиринте дверей запасной выход на улицу? Бессонными ночами я снова
и снова умолял их бежать со мной. Послушайте, говорил я нашим соседям, вы
меня совсем не знаете, но я знаю, что должно произойти. Я призрак из
будущего. Случилась ошибка, все должно было быть по-другому. Мы еще можем
все изменить. Бросайте свои вилки и бегите за мной, быстро! Прошу вас,
доверьтесь мне. Только доверьтесь. Бежим!
Но они не видят и не слышат меня. Они продолжают есть и беседовать. Так же,
как и я.
Я произнес:
— Но сюжет продолжает жить. Неделикатность, вошедшая в историю.
— Да уж, — горячо согласился Джослин. — Пусть это неправда, но она нам
подходит. Своего рода миф.
Мы взглянули на Клариссу. Она обычно немногословна насчет того, что знает
точно. Несколько лет назад на одной вечеринке я в пьяном виде становился на
колени, чтобы заставить ее прочесть по памяти
La Belle Dame Sans Merci
. Но
сегодня у нас был праздник, мы пытались все забыть, поэтому самым лучшим
было просто продолжать разговор.
— Это неправда, которая помогает узнать правду. Высокомерие Вордсворта
доводило его до тошноты по отношению ко всем остальным писателям. Гиттингс
очень точно заметил, что он, как и все мужчины, тяжело переживал возрастной
кризис сорока пяти лет. Когда ему исполнилось пятьдесят, Вордсворт
успокоился, просветлился, и окружающие смогли наконец свободно вздохнуть.
Только Китс уже умер. Каждая история о юном гении, отвергнутом корифеем, по-
своему пикантна. Вспомнить хотя бы Человека из
Декки
, Который Не Подписал
Контракт с
Битлз
. Прикрываясь историей, Бог мстит за ошибки...
В тот момент двое мужчин, наверное, пробирались к нам, лавируя между
столиками. Точно не знаю. Вспоминая последние полминуты, две вещи я знаю
наверняка. Первое — официант принес нам шербет. Второе — я отвлекся,
предавшись мечтам. Со мной это бывает. Как и было сказано выше, мечты не
оставляют следа, они ведь
в небо рвутся
. Но я столько раз возвращался,
вернулся и в этот раз, зацепившись за предшествовавшую фразу Клариссы:
Только Китс уже умер
.
Эти слова, memento mori, унесли меня прочь. Я ненадолго исчез. Я видел их,
Вордсворта, Хейдона, Китса, в доме Монктона на Куин-Энн-стрит и в мельчайших
подробностях представлял себе их чувства и мысли, и мебель, и одежду, скрип
стульев и половиц, голоса, отзывающиеся в их груди, задетое самолюбие, знал,
что чувствуют пальцы их ног в ботинках и что лежит у них в карманах, каждый
фрагмент недавнего прошлого и ближайшего будущего, видел над ними шаткую
хронологическую таблицу, фиксирующую их жизненный путь, — ощущал столь же
ярко и убедительно, как звон тарелок и ресторанный гул, и все это ушло, как
Логан, сидящий на траве.
Мне потребовалась минута, чтобы описать ощущение, длившееся не более двух
секунд. Очнувшись от грез, я компенсировал свое отсутствие, поведав Клариссе
и Джослину свою историю об отвергнутом гении. Муж моей приятельницы-физика,
уже вышедший на пенсию издатель, рассказывал, как в пятидесятые годы он
отказался публиковать некий роман
Чужаки изнутри
(к тому моменту
посетители, вероятно, находились в десяти шагах от нашего столика. Думаю,
они нас вообще не видели). Он понял свою ошибку лишь тридцать лет спустя,
наткнувшись на какую-то папку в своем рабочем столе. Тогда он не запомнил
имя автора на титульном листе — через его руки проходило несколько десятков
рукописей в месяц — и не прочел книгу, когда она наконец вышла. По крайней
мере, не сразу. Автор, Уильям Голдинг, изменил название на
Повелитель мух
и выбросил длинную, скучную первую главу, на которой сломался мой приятель.
Кажется, я собирался подытожить, что время уберегает нас от худших ошибок, —
но Кларисса и Джослин не слушали меня. Я тоже уловил какое-то движение
сбоку. Проследив за их взглядами, я обернулся. У соседнего столика
остановились двое мужчин, чьи лица, казалось, пострадали от ожогов. Их кожа
была безжизненно розовой, как протез, как кукольные лица или медицинский
пластик, такой кожи у людей не бывает. Эмоции на лицах отсутствовали, словно
у роботов. Уже потом мы узнали, что это были латексные маски, но в тот миг
они шокировали нас, прежде чем успели что-либо сделать.
Появление около нас официанта с десертом в металлических
...Закладка в соц.сетях
